Жалость.

      Крупные капли солёных слёз катятся по её истощённому лицу. Леви не может ничего с этим поделать. Он только крепче обвивает её талию, прижимает дрожащее тело к себе, пытается согреть тлеющими углями, которые уже никогда не разгорятся. Аккерман отчаянно желает дать Зое то, чего она заслуживает: чувство стабильности и уверенности в завтрашнем дне, безопасность, любовь.       Ничего из того, чем он действительно может поделиться. Леви давно очерствел, он просто не способен на подобное.       Она рыдает в его объятиях – он оглаживает узкую спину, зарываясь носом в воротник солдатского пальто, но её запах не заставляет трепетать каждую клеточку тела. Ханджи просто пахнет Ханджи. Новой Ханджи. Нотки противной химии и въевшегося пота испарились уже давно.       Аккерману даже не приходится вырубать её, чтобы помыть. Она делает всё сама по расписанию. Делает то, чего от неё ждут. Она ведь командор. Она ведь лицо разведывательного корпуса.       Леви и не понимал никогда, что такое любить. Что это за чувство, когда ты видишь горячо любимого человека.       У него есть люди, которыми он дорожит. Они были, есть и будут. Но никогда в его груди не было пожара, не было ни намёка на тепло. Холод – его вечный спутник, его второе "Я".       Обнимая Ханджи, он ничего не чувствует. Ему жаль командора, ему хочется прекратить её страдания, но это всё не то. Это не то, чего так желает Зое. Это не те жаркие голодные поцелуи, которыми она впивается в его губы. Он отвечает, он старается создать иллюзию взаимности, но Ханджи ведь не дура.       Ханджи ведь всё понимает.       Но не хочет принимать.       Она с силой сжимает руки на его широких плечах, покусывая тонкие мужские губы, она пытается прочувствовать его. Всё ещё пытается найти что-то помимо льда и пустоты. Она растапливает холодные наросты, укрывающие сердце Аккермана, но встречается лишь с грубым неотшлифованным камнем, режущим язык и губы. Ранки получаются неглубокими, небольшими, но её слезы, попадая в них, причиняют лишь новую боль.       Когда она исступлённо расстёгивает пуговицы его форменной рубашки, Леви повторяет за ней, не понимая смысла их действий. Для чего ей секс? Почему именно сейчас? Неужели вино больше не приносит должного эффекта забытья и ей приходится искать новый способ оторваться от реальности? В слух Аккерман не задает эти вопросы, молча делает то, в чём она нуждается. Пытается дать хоть что-то.       Зое льнёт к его оголённой груди своей собственной, замотанной в утягивающие бинты. Леви не тянется, дабы стянуть их и открыть вид на порозовевшие соски. Ему это не нужно ровно так же, как и самой Ханджи. Они никогда не оголялись друг перед другом больше необходимого. Иногда и рубашки не расстёгивали, сразу переходили к сути, лишь приспустив штаны с бельём.       Длинные пальцы без прелюдий проскальзывают в мужское бельё, начинают ласкать едва налившуюся кровью плоть. Всё быстро, без нежности. Так, чтобы быстро начать и быстро закончить. Без разговоров.       Аккерман гулко выдыхает, внимая реакции организма на касания к члену. Руки Леви расстёгивают штаны Зое, ладонь его просачивается внутрь, пальцы, нащупав влажный вход, без промедления начинают действовать. Входит сначала один палец, затем второй. Растягивают влагалище, подготавливают, но не до конца. Ханджи почему-то нравится чувство перенасыщения, распирающее изнутри.       Леви возбуждён, Ханджи растянута. Зое немедля стягивает штаны с трусами, путается в тканях, неряшливо скидывая их с сапог. Облокачивается на стоящий позади стол, раздвигает ноги, направляет член внутрь себя. Делает всё сама.       «Это ведь надо мне, а не ему», — слишком громко думает Зое. Леви всё слышит.       Он научился слышать её, даже если она молчит. Он слышит её во взглядах, в движениях, в мимике. Её мысли отягощают.       Аккерман делает первый толчок бёдрами, интуитивно предсказывая, под каким углом лучше начать свои действия. Как бы он ни входил, стоны её не станут громче ни на децибел. Она просто не позволит себе коротко вскрикнуть раньше оргазма.       Леви ускоряется. Зое впивается ногтями в его шею, плечи, слегка сжимает мужские бока своими ногами. Постанывает тихо, даже скорее мычит. Внутри стискивает мышцами едва не до лёгкой боли. Всё же контролирует себя, не впадает в полнейший экстаз.       Аккерман ускоряется в погоне за оргазмом Ханджи, пытается закончить всё как можно быстрее. Спускается большим пальцем к её клитору, надавливает и поглаживает круговыми движениями. Дыхание её учащается.       Взгляды направленны куда угодно, лишь бы не друг другу в лицо. Аккерман сосредоточенно смотрит на влажные складки, скрывающие в себе его член, Зое то устремляет взор карего глаза к потолку, то и вовсе прикрывает его.       Ханджи что-то тихо-тихо лепечет, хочет что-то доложить, но Леви и не нужны её слова. И без них понимает, что вот-вот наступит долгожданная кульминация. Он в последний раз сильнее надавливает на чувствительную бусину, отчаянный вскрик не заставляет себя долго ждать. В нём и не чувствуется великая благодарность или прилив щемящей нежности. Физиологическое удовлетворение и душевная боль. Они оба привыкли к этой смеси.       Аккерман сразу выходит, не доводит до оргазма себя, не хочет находится в таком положении дольше положенного. Он лишь выполнил то, чего от него требовал командор. Дальше этого он не смотрит. Не вникает.       — Завтра у меня на столе уже должны быть документы с отчётами, — ровным тоном напоминает Зое.       Леви кивает. Поднимает с пола её вещи, подаёт ей. Натягивает бельё на почти опавшую плоть, застёгивает штаны. Распрямляет складочки на рубашке. Разворачивается и по-солдатски широким шагом выходит из кабинета командора.       Последняя мысль, связанная с Зое, которая его посещает, – действительно ли он испытывает к ней жалость? В груди гудит пустота, как эхо давно отгремевшей битвы, где были потеряны все, кто ему дорог. Жалость… разве это не просто еще один способ почувствовать тонкую связь с теми, кто когда-то был ему близок?