Не любя.

      Шлепки кожи о кожу звоном раздаются во всю командорскую комнату, а шипение и жадные вздохи звучат на периферии сознания. Каждым толчком Ханджи ощущает, что вот совсем скоро они подойдут к кульминации: мышцы наполнятся тяжёлым теплом, не позволяющим подняться с постели, веки вмиг станут неподъёмными, а режущая сознание реальность начнет потихоньку занимать собой всё пространство. Совсем скоро станет тяжело дышать не от мужчины, нависшего над ней и упорно выбивающего из неё всё живое, а от нахлынувших воспоминаний и обязательств командора, не отпускающих её ни на миг. Зое прекрасно это знает, пытается в последние секунды ухватиться за волну удовольствия – пускай и только физического, – но чем сильнее она концентрируется на ощущениях снизу, тем больше она вслушивается в то, что происходит сверху, в голове.       Всё, на что хватает Ханджи, это наигранно довольный короткий выдох и мелкая дрожь в ногах. С каждым разом секс приносит ей всё меньше удовольствия. Она даже не уверена, нравится ли это Аккерману. Может, для него это такая же рутина, как и отчитывание солдат, заваривание чая, уборка. Не сказать, что ей очень интересно узнать, что думает об их ночных "совещаниях" Леви. Хочется верить, что ничего.       Хочется верить, что он не замечает её взгляда, направленного глубоко в его серую радужку глаз. Не замечает то, как Зое отчаянно ищет где-то там хотя бы проблеск голубых льдин, как ей хочется вместо смоляных, жёстких и чёрных волос видеть золотистые, мягкие и блондинистые. Может, слух его подводит, и он не слышит, как в перерывах между рваными фрикциями с её губ соскальзывает чужое имя, такое родное и обыденное для них обоих, но его обладателя нет в живых уже без малого полгода.       Леви... Леви хороший друг. До того, блять, хороший, что готов лечь с ней в постель, лишь бы ей стало лучше. Но это не помогает. Несомненно, в постели он просто прекрасен, каждое его движение выверено, руки всегда лежат там, где им, по мнению Леви, самое место, ни больше ни меньше; он не оставляет после себя ни следа, заботясь об их общей репутации, не целует, не кусает, не делает ничего, что могло бы смутить Зое. Аккерман просто выполняет свою работу. Она не получает от него того же эмоционального экстаза, как от Эрвина. Она не получает таких же тёплых и убаюкивающих объятий, как от Эрвина. Нет тех сладких ласкающих слух речей, какими её покрывал Смит, опаляя горячим дыханием ухо. Никто больше не смотрит на неё с таким же обожанием во взгляде просто за то, что она есть. Складывается ощущение, будто с уходом Эрвина над головой Ханджи пропала безопасная крыша, оберегающая её от непогоды.       Зое не ждёт от Леви того же, что она получала от Смита. Её всё устраивает, а даже если бы Аккерман и осмелился сделать хоть что-то из того, что делал Эрвин, вероятно, она бы отшатнулась от него, как от огня.       Ханджи просто нуждается в том, чтобы рядом с ней простынь не была холодной и идеально выглаженной, будто на ней никого никогда не было. Нуждается в том, чтобы рядом вздымалась чья-то грудь и слышалось прерывистое дыхание. Нуждается в сладковатом запахе пота, хоть на время вытесняющем из свербящего носа чернила и бумагу. Её попытки не остаться в одиночестве выглядят жестоко, но по отношению к кому – неясно.       Аккерман, переведя дыхание, проводит рукой по лицу и не спеша встаёт, садясь на край кровати, перебарывая накатившую усталость и сонливость. Взмокшие от пота волосы блестят дёгтем в свете свечи. Вроде бы хочется потянуться к нему, нежно взять за запястье и уложить рядом с собой, но Ханджи лишь натягивает одеяло, доселе скомканное в ногах, на оголённую грудь. То не попытка играть в целомудрие после всего, что между ними было: стоит Леви встать с кровати, как раскрытое настежь окно напоминает о себе, впуская в комнату холодящий ветер. Отрезвляет.       — Уходишь? — сипло спрашивает Ханджи, переворачиваясь набок.       Из аккуратной стопки собственной одежды, Аккерман берёт лишь бельё. Не оборачиваясь к Зое отвечает чётко, словно вновь взяв роль капитана:       — Иду в душ, потом ухожу. Тебе бы тоже не помешало освежиться.       Ханджи усмехается, трёт глаз, не скрытый за повязкой, но не отвечает. Освежится, но позже. Утром. Тогда, когда запах их пота окончательно выветрится из комнаты. Когда звенящая тоска перестанет отражаться от них обоих, засев сопящим зверем внутри Ханджи. Когда до тошноты надоест перебирать по двадцатому кругу одни и те же воспоминания.       Освежится и пойдёт дальше, пока иррациональный страх одиночества вновь не пройдёт ядом по венам, поражая и без того больное сердце, и не поднимется к измождённому мозгу. А пока она будет вдыхать единение и чувствовать фантомные касания к собственным бёдрам и рукам. Пока она может почувствовать себя желанной и не одинокой.