Эгоизм

      Рубашка, расстёгнутая на четыре пуговицы, неприятно липнет к телу. Рукава закатаны по локти, волосы собраны в высокий хвост. Ничего из этого не спасает Ханджи от неумолимого жара.       Пускай сейчас и глубокая ночь, окно распахнуто настежь, ветерок обдаёт вспотевшую спину, женщина чувствует, как пылает изнутри. Каждая клеточка её тела беспокойно извивается, кровь кипит, желудочный сок бурлит, вызывая приступы тошноты. В противовес общей активности веки уцелевшего глаза неумолимо слипаются. Ресницы, словно пальцы, сплетаются и отчаянно сдерживают порыв открыть глаза.       Зое теряется в какофонии собственного тела. Усталость бьёт в затылок жёсткой оплеухой, от которой голова то и дело стремится упасть вниз, на документы и баночку чернил. Все проблемы разом накатили на неё, словно грозовые тучи на фоне и без того неясного неба. Если раньше сквозь сероватые облака ещё проходили лучи обнадёживающего солнца, то теперь вокруг неё царит мрак. Всепоглощающий, липкий, как пот, тянущий вниз. Он играет на её натянутых до предела нервах, словно на струнах гитары. Раздражение то вспыхивает ярким пламенем, то тухнет, оставляя после себя холодные угольки непроницаемости и отрешённости. Иного ей сейчас, кажется, не дано.       Закклай, старый пёс, требует от неё больше, чем она способна предоставить на данный момент. Едва Элдия отошла от новости о внешнем мире, как он ждёт чётких фактов и доказательств сию секунду. Напечатали, мол, в газетах так называемую "истину", а за стены не вышли. Как они, чёрт бы его побрал, должны выйти на вылазку, имея при себе раненных солдат, получивших не только физические, но и психологические увечья?! Остров ещё не зачищен от титанов, а их отряд, пускай и состоящий из сильнейших, не выстоит, окажись где-то там, вдали от стен, целая группа безмозглых тварей, которых людьми-то назвать тяжело! Им необходим отдых, а этот старый, своенравный, совершенно не думающий о солдатах идиот–...       — Четырёхглазая, мне долго тут перед тобой стоять? — грубый тон звучит аккурат над головой.       Ханджи вскидывает голову, возможно чересчур резко, но Аккерман реагирует быстро, отстраняясь от стола. Грозная тень, нависшая над ней, исчезает. Зое поправляет съехавшие очки, трёт поплывший глаз, снова поправляет очки и смотрит на Леви непонимающе.       — Отчёты, — снисходительно напоминает капитан, кладя на край стола небольшую стопку документов.       — А на руках у меня тогда что было? — совершенно растерянно бубнит женщина, проведя рукой по лицу.       Она торопливо лезет в верхний ящик стола, куда, кажется, положила всё, что ей принесли за сегодняшний день, на что раздаётся низкий вымотанный стон.       — Ты отдала мне эти документы часом или двумя ранее. Это не те, что я отдал днём.       Командор хмурится, создавая меж бровей ломаную морщинку, и медленно кивает. Конечно, ничего она не вспомнила. Последние несколько часов, дней, недель, а то и месяц, смешались в однородную густую массу. Ханджи помнит всё, и одновременно ничего. Растёкшись в кресле, спадая по спинке ниже, Зое крепко жмурится, щипая себя за переносицу. Возьми себя в руки, Ханджи. Ой, да хотя бы документы возьми и вспомни, что там!       Потянувшись к стопке бумаг, едва не перевернув баночку чернил, отчёт сам падает ей в руки. Капитан, как всегда, на подхвате.       — Закклай срочным поручением отправил тебе это, сказал заполнить к завтрашнему дню.       — Точно. И ты забрал у меня эту работу. Как благородно, — насмешливо заканчивает она мысль за Леви. — Спасибо. Можешь идти.       Он не двигается. Смотрит на неё этим своим непроницательным взглядом, от которого не знаешь, чего ожидать: угроз, колкости, прохладного отчёта или же редкой нежности. Ханджи поджимает губы, будто только сейчас вспоминая всё то, что их связывает. Или связывало. Ей тяжело тянуть общую нить своей жизни от вступления в разведкорпус до сегодняшнего дня. Такое чувство, будто кто-то в Сигансине её перерезал, начиная совершенно иную историю. Люди, вроде бы, те же, но всё кажется совершенно чужим.       Даже лицо Леви будто подменили.       — Долго в прятки играть будем? — его голос неприятно скребёт черепную коробку.       Хочется притвориться, что она не понимает, о чём речь, но острый блеск в глубине радужки скрыть не удаётся.       — А что уж сразу не догонялки? — парирует Зое, убирая готовые документы в ящик стола.       Аккерман закусывает губу. Раздражённо, на грани с холодным гневом. Ей давно знакома каждая мелкая дрожь его тела, нервное подёргивание и смена темпа дыхания. Может, это то немногое, что сохранилось от прежнего капитана.       — Хочешь сказать, это я за тобой ношусь без причины?       Ханджи саркастично хмыкает.       — А я, по твоему, намеренно прячусь?       — Да.       — Вот оно как, — тихо и непринуждённо скрипит командор, будто ей рассказали не смешной анекдот.       Зое откидывает голову на спинку кресла, прикрывает глаз и сплетает пальцы в замок. Следит за дыханием, игнорирует непрекращающееся кипение в венах, хотя кажется, будто она уже отчётливо чувствует пульсацию в висках и шее. Собственное негодование начинает клокотать где-то под рёбрами.       — Здесь ничем помочь не могу, Леви, — пожимает она плечами. — Свободен.       Он молчит. Пять секунд, десять. Минуту. Кажется даже, будто уже ушёл незаметно, но нет: подняв взгляд, Ханджи по-прежнему видит перед собой невысокую фигурку Аккермана. Напряжённого до невозможности, со скрещёнными руками на груди. Он сжимает свою рубашку с такой силой, что костяшки пальцев белеют.       Зое выжидающе выгибает бровь, но в самом деле ей хочется приказным жестом указать на дверь. Катись, Леви. Далеко и надолго катись.       — Ничем не можешь помочь? — голос его, кажется, подрагивает и сипит. — Не можешь даже взглянуть на меня без этого... сраного выражения лица?       Глубокий вдох, затем выдох. Её руки нарочито аккуратно опускаются на край стола, поглаживая его, слегка царапая короткими ногтями. Холодный ветерок поддувает в спину, но облегчения так и не приносит.       — Так, слушай, я действительно очень устала–...       — Все мы устали, Ханджи, — он повышает голос, и то, что казалось лёгкой сиплой дрожью, оказывается низким рычанием. — Все мы расхлёбываем это дерьмо вместе с тобой и тонем в нём также вместе. Потому и держаться мы стараемся, блять, вместе.       В ушах раздаётся противный писк. Такой, от которого хочется уши прочистить.       — Это ты на что намекаешь?       — Сама понимаешь.       Понимает. Возможно, не до конца, но понимает. Но не верит, что Леви способен выдвигать такие претензии.       — То есть, тебя не устраивает, что я сижу в кабинете круглые сутки? — неверяще, с нервной усмешкой спрашивает Зое. Руки её пробивает лёгкая дрожь.       — Не устраивает, как ты отдаляешься, — чуть тише отвечает капитан. — Весь твой мир сузился до... даже не кабинета. До этого стола и документов.       — Работы сейчас невпроворот, ты же знаешь.       — Знаю, но это не значит, что ты должна вести себя... — он вновь мнётся, подбирая слова. — ...так, как ведёшь.       Кажется, что земля ушла из-под её кресла. Будто она падает в голодную, разинувшую острую пасть, пропасть. Пустота, окружившая её, тошнотворно чавкает, нечленораздельно повторяя каждое слово, сказанное Леви. В чёрной мгле вспыхивают то там, то тут, яркие вспышки огоньков, но они моментально тухнут, стоит посмотреть на них дольше секунды. Нос защекотал едва уловимый запах серы. Вина, что взращивалась в ней неделями, разрывая плоть и лакомясь органами, отступает на второй план. На её место встаёт нечто иное: что-то такое свирепое, но пока совсем неокрепшее. Словно дикий зверёныш, брошенный на произвол судьбы.       — Давай, говори как есть, Аккерман, — она наклоняется вперёд, смотрит на капитана исподлобья. — Как я себя веду?       В начищенном серебре его глаз блестит нерешительность, но зрительный контакт он не прекращает. Спину держит ровно, даже чересчур, словно так он поддерживает свою правоту и гордость. Зое нестерпимо хочется сделать так, чтобы идеальная осанка дала трещину, складываясь едва ли не вдвое. Леви... разворачивается. Без слов, без едкого взгляда напоследок. Идёт широким шагом к выходу, лишь слегка скрипя половицами.       — Веду себя как эгоистка, — громыхает ему в спину командор. Он останавливается. — Да?       — Ханджи.       — Давай, скажи это.       — Ты выводишь всё в конфликт...       — Ну же!       — Чёрт бы тебя побрал, да! — взрывается Аккерман, резко разворачиваясь к ней на пятках. — Да, ты ведёшь себя как эгоистка, довольна?!       — Вот так значит?! Это я—...       — Вгрызлась в эти бумаги, как псина в кость, думаешь, что это единственный выход! — перебивает Леви. — Предлагаешь помощь – отказываешься, как великая мученица! Да нам всем херово, Ханджи! Но никто почему-то не ведёт себя как кретин!       За доли секунды Зое вновь видит искры огня. Но на этот раз они не потухают. Они продолжают гореть, неумолимо сжигая фитиль. Запах серы становится всё отчётливее, да настолько, что в носу начинает свербеть. Уши закладывает от громкого взрыва, а в глазах начинают плясать всполохи пламени. Неукротимого, буйного, голодного. Ярость так долго находилась взаперти, ныла в тени вины...       — Это я эгоистка?! Я?! — Ханджи вскакивает на ноги, бьёт по столу с такой силой, что несчастная баночка чернил, в конце концов не выдержав, падает, образуя под собой чернеющую кляксу. Форточка, доселе раскрытая настежь, с громким хлопком ударяется о деревянные ставни, вторя крику командора. — Что ты, блять, несёшь?!       Зое не узнаёт свой голос. Он бьёт не столько по перепонкам, сколько по самому мозгу, сотрясая и едва не разламывая на части. Зрение плывёт, но не так, как от слёз. Кажется, будто всё стало в разы резче, весь мир фокусируется на одной точке: скривлённое лицо Аккермана.       — Ты довёл меня до этого! — она вскидывает руку в его сторону с такой силой, что мышцы начинает неприятно тянуть. — Это ты убил Эрвина! Ты знал, что после него командором стану я, и всё равно это сделал! Все знали, что это ужасное решение, все! И ты всё равно это сделал!       — А что мне надо было сделать?! — наступает в ответ капитан, сжимая кулаки. — Убить грёбанного ребёнка?!       — Да такие дети толпами померли на твоих глазах ещё там, за стеной, от рук Звероподобного! Что же ты их не оставил?! — стены дрожат, в кабинете становится невыносимо жарко. — И в итоге ты... ты просто посчитал, что жизнь твоего подчинённого важнее жизни командора? Будь здесь Эрвин, он бы принёс больше пользы. И кто из нас тут эгоист, Аккерман?!       Едва сквозь собственный крик она слышит звонкое "Тц". Капитан стремительно покидает кабинет, не проронив больше ни слова. Дверь хлопает с такой силой, что удивительно, как она не слетела с петель.       — Ну и вали, ублюдок! — кричит вслед, неуверенная, что её услышали.       Вмиг повисла такая тишина, что кажется, будто помещение резко сузилось. Шкафы неприятно давят со всех сторон, Зое чувствует нестерпимую нехватку воздуха. На дрожащих ногах она кидается к окну, открывает окно и едва не вылезает из окна полностью, перевесившись через подоконник. Ночной воздух стал ледяным. Ханджи не удивится, если от неё прямо сейчас валят клубы пара. Её грудь судорожно вздымается и опускается, рот жадно вбирает побольше живительного кислорода.       Пламя и взрывы утихают, позволяя ясно видеть, слышать и думать. Зое прокручивает в голове всю ссору, вспоминает каждое своё слово и теперь перспектива вылететь в окно кажется ей не такой уж и бредовой. От стыда сердце сжимается, кровоточит и мечется из стороны в сторону. Голова идёт кругом. Вина вновь затмевает собой все иные эмоции. Она стала больше. Тоскливо скребёт по горлу, пропихивает в него тяжёлый ком, разрывающий изнутри.       Её тошнит. Эта тошнота заставляет сползти вниз, обратно в кабинет, рухнуть на колени и беспомощно прижаться к стене. Сжаться, спрятать исказившееся от горечи лицо в ладонях и тихо молить о прощении... хоть кого-то. Леви, Армина, Эрвина, Моблита, многочисленных солдат, павших в той кровопролитной битве.       Что бы сказал Смит, увидь он такую сцену между бывшим майором и капитаном? Какого было бы его разочарование, узнай он о беспомощности его преемницы?       А есть ли смысл гадать о реакции того, кого уже нет рядом? Не важнее ли задаться вопросом, что сейчас чувствует тот, кто ещё способен подставить для неё своё плечо?       Зое резко замолкает. Из ладоней не проливается ни слезы, ни звука. Горечь уступает место ледяному покою. Она останется одна со своим огнём навсегда.