Время от времени

Некоторое время они шли молча. Техник чувствовала, как по спине стекает кровь из-за острой боли в плече. Святой сказал, что постарается как можно быстрее найти что-нибудь, чтобы перевязать её рану, и она пробормотала, что, наверное, всё в порядке. Он не ответил. Так что у неё не осталось ничего, кроме их следов на мху и боли. … — …Как ты себя чувствуешь? — тихо спросил Святой, глядя вперёд, пока они шли бок о бок. — …В смысле раны. — …Нормально, — пробормотала она. — Было неглубоко. У того, кто это бросал, рука годилась только дерьмо швырять. Святой кивнул и снова замолчал. Мох, следы, кровь. Примерно на полминуты. — …Ты думаешь, что… калечить — значит проявлять милосердие? Святой впервые после боя посмотрел ей в глаза и задал вопрос. — …Я… я не… что ты имеешь в виду? — спросила она. Он снова посмотрел вперед. — …Ты считаешь, что лучше причинить вред, потенциально смертельный вред, чем просто убить? — задумчиво спросил он. — Было ли милосерднее ударить его в бок, чем пронзить сердце? Она задумалась на мгновение, опустив взгляд на мох под ногами. — …да, — пробормотала она. — Потому что у него… есть шанс жить. — Или, возможно, ты просто хотела причинить ему боль. Его слова ранили, как нож, и она знала, что они были правдой. — Ты угрожала отрубить ему руки, — отметил Святой. — …Он заслужил это, — пробормотала она. — Это не имеет значения, — прямо сказал Святой. — Чушь! — выплюнула она, наконец подняв взгляд и встретившись с ним глазами. — Ты не видел, что он сказал мне, что он сделал с тобой! Я должна была… — Тогда чего же ты заслуживаешь? Святой повернулся к ней и остановился. Она тоже замерла на мгновение. Она отвела взгляд, царапая когтями ладони и сжимая кулаки. — …Умереть… — пробормотала она. — Нет, — Святой отрицал это как ни в чем не бывало. — Потому что твоя логика ошибочна. Ты не заслуживаешь смерти, а он не заслужил ранения. На мгновение она уставилась в пол. — …разве ты не говорил, что… что искупление — это не отпущение грехов или что-то в этом роде? — спросила она, подняв взгляд. — Ты сам себя обманываешь, Святой. Я… — Всё гораздо сложнее, Техник, — вмешался он. — Нет ничего чёрно-белого, и даже если бы было так, вопрос о том, заслуживаешь ли ты смерти, не имеет значения, когда смерть и сон — одно и то же. Она ещё мгновение сердито смотрела на него, прежде чем её мысли сфокусировались на чувстве вины. Из-за её гнева и разочарования, из-за её грубого и бессердечного тона. Она избегала его взгляда, снова уставившись в землю, и вздохнула. — …Мне жаль, — возмущенно пробормотала она. — Я знаю, — тихо сказал Святой, подходя к ней ближе. — Я пытаюсь помочь тебе разобраться в себе. К сожалению, ты поступила неправильно и не можешь притворяться, что это было справедливо. Он слегка наклонился, чтобы войти в неё. — …Я не злюсь на тебя. И не разочарован. Больше нет. Эти слова заставили ее сердце затрепетать, и она попыталась проигнорировать это ощущение. — Ты продвинулась вперёд, — мягко продолжил он. — …Давай продолжим, хорошо? Она тихо вздохнула. — …хорошо.

***

Вскоре они нашли укрытие среди лиан и ветвей. Слабость и усталость Святого всё ещё ощущались, когда они заползли внутрь, чтобы отдохнуть, и это причиняло Техник боль в груди. Но она не могла подобрать слов, чтобы спросить. И, в конце концов… она ничего не могла сделать, чтобы ему стало лучше. … Что бы она ни сделала, это не помогло бы. Святой устало вздохнул и сел, слегка опустив уши и прислонившись к стене. Техник немного помедлила, а затем села рядом с ним. — …Я бы хотел обсудить ещё кое-что, если ты не против, — мягко сказал Святой, поворачиваясь и глядя на неё сквозь закрытые веки. — …Что? — спросила она. — Твой… гнев. — ответил он. — Если ты определишь это понятие и его последствия, это поможет тебе лучше справляться с ним. Какое-то мгновение она пристально смотрела на него. — …Итак, э-э-э…… что мне делать? Он на мгновение задумался. — …Можешь ли ты описать, что ты чувствуешь, когда злишься? Она прислонилась головой к металлической стене и на мгновение уставилась в потолок. — …Я не знаю. Это как… огонь в моих мышцах, — объяснила она. — Мне хочется стиснуть зубы, закричать… и ещё кое-что. И мне просто хочется… хочется… Она вздохнула. — …причинять боль вещам. Святой торжественно кивнул. — …Живым или нет? Она попыталась солгать и сказать, что это было последнее. — …живым, — пробормотала она. — Иногда просто… всё работает. Но если что-то меня злит, я просто… хочу причинить этому вред. Как тот мусорщик, я просто… я чувствовала, что он должен заплатить за то дерьмо, которое он мне наговорил. Слова отдавались горечью во рту, но было странно произносить их вслух. — …И что ты делаешь, чтобы противостоять этому желанию? — спросил Святой. — …Ничего, — пробормотала она. — Это неправда. Она бросила на пол раздраженный взгляд. — Я… я не знаю, — призналась она. — Просто… иногда мне кажется, что я не должна… действовать, но иногда мне всё равно, что я должна или не должна делать. Святой кивнул и замолчал. Она взглянула на его закрытые глаза, пока он размышлял, и задумалась, куда он смотрит. —…Я не думаю, что гнев, который ты испытываешь, ненормален, — в конце концов сказал он. — Ты просто находишься в ситуации, когда легко действовать. И когда гнев — обычное дело. — …из-за мусорщиков? — спросила она. — …Из-за твоих детей. При этом слове она слегка вонзила когти в металлический пол. — …Это трудность, на преодоление которой потребуется время, — мягко сказал он, и его голос был подобен нежной песне. — А пока ты можешь отложить это в памяти. — …О чём ты думаешь в такой ситуации, как сегодня? — спросил он после очередной паузы. — Когда кто-то, кто тебя разозлил, оказывается в твоей власти, что ты чувствуешь? — …не то чтобы много, — пробормотала она. — …Может быть, то, что произойдёт, когда ты причинишь им боль? — предположил он. — Какие чувства это вызовет? Она на мгновение задумалась. Это было похоже на плевок кислотой, но она попыталась заговорить. — …Они… будут кричать, и мне… станет легче, — ей удалось пробормотать это, едва сдерживая самоуничижительное замечание. — …Они заплатят за то, что сделали. Они заставили меня чувствовать себя дерьмово, и я заставлю их чувствовать себя ещё хуже. — …А что будет, если ты не причинишь им вреда? — подсказал ей Святой. Этот вопрос заставил ее на некоторое время задуматься. — Просто говори, что приходит на ум, — добавил он. — Неважно, что ещё. — …Я буду выглядеть слабой, — пробормотала она. — Я буду слабой. Трусливой. — …Я полагаю, ты знаешь, что это неправда, — мягко сказал Святой. — И их восприятие тебя не имеет значения. — Итак… что еще? — спросил он. Она на мгновение задумалась над этим. — …Я… я не знаю, — призналась она. — …Возможно, они будут благодарны, — предположил он. — Ты избавишься от чувства вины. В глазах сильных слабость — это неуверенность. — …Если уж ничего другого не остаётся, держи свою вину при себе, — мягко сказал он. — Помни, почему ты остановилась и почему ты пытаешься. — Это все, о чем я прошу. Она подождала секунду, затем вздохнула. — …Вот и всё, — сказал Святой, слегка приподнявшись. — …Давай отдохнём. — …Хорошо, — ответила Техник, пожимая плечами и ложась на спину. — …Звучит неплохо. — …Эй, — сказал Святой, и она перевела на него взгляд. — Я горжусь тобой, — сказал он, мягко улыбаясь. — Ты хорошо справилась. Она на мгновение растерялась, затем тоже слегка улыбнулась. — …Спасибо, Святой, — тихо ответила она. — …Спокойной ночи. — Спокойной ночи. Техник устроилась поудобнее и закрыла глаз. Она погрузилась в сон и плыла по его волнам, её бессознательное погрузилось в ночные разговоры. О гневе и вине. О… словах, которые казались неправильными на вкус. О болезненных осознаниях. Она… знала это чувство. Из какого-то важного места. Где? Точнее, когда? Когда…

***

Техник оцепенело жевала то, что когда-то было горлом короля мусорщиков. Засохшая кровь покрывала её пальцы до локтей, а порезы и синяки жгли грубую кожу. Она уставилась на труп монарха и выпустила изо рта кровь и внутренности. Она отступила назад, тяжело дыша. Пол, заваленный обломками, был покрыт следами взрывов, сломанными копьями, осколками чешуи красной сколопендры, которую он когда-то называл броней, разбросанными повсюду. … Жестокая, садистская ухмылка расползлась по её лицу, как трещины в скале. Она победила. Месть. Она чувствовала на себе испуганные взгляды зрителей, элиты и невинных мусорщиков, которые перешёптывались вокруг неё. Она получила свою порцию плоти. Они познают её боль. Она торжествующе смотрела на труп, самодовольно ухмыляясь. Она закрыла глаз и сделала глубокий вдох, готовясь к разрядке, которой жаждала сотни циклов. Она выдохнула… И этого не произошло. В груди у неё по-прежнему было тесно. Сердце по-прежнему болело. Шрамы по-прежнему причиняли боль, а в глубине глаз по-прежнему горело мучительное желание… чего-то. Ее улыбка слегка померкла. Она сделала ещё несколько вдохов, и её глаз открылся. Она остро ощутила, что её левый глаз, прижжённый, чувствует себя паразитом на её лице. Она всё ещё была так зла. Так обижена. Почему это причиняет боль? Она больше не улыбалась. Нет. Это было неправильно. Она шагнула вперёд, сорвала с мусорщика маску и вцепилась зубами ему в лицо. Она с яростным криком вырвала его левый глаз из глазницы в порыве поэтической, праведной ярости. Кровь стекала из её и без того окровавленного рта, пока она скрежетала зубами и кусала, пока мстила за них. Она мстила за них. Она почувствовала, как на мгновение её охватило желание посмеяться в знак победы и катарсиса, прежде чем оно было полностью подавлено. Вкус был ужасным. Как самая горькая желчь, которую можно получить, если есть только кератин и хрящи из трупа ящерицы. Это было самое отвратительное, что она когда-либо пробовала, но она всё равно сжала зубы. Должно быть, это сработало. Это было то, чего она хотела. Она попыталась сглотнуть и подавилась, повалившись на бок и выкашляв изуродованный глаз на землю в виде кашицы. Она задержала дыхание на секунду, а затем её стошнило. Вместе с глазом её вырвало на землю всем, что было в желудке. Она задыхалась от боли, рыча и огрызаясь при каждом вдохе, вытирала рот и торопливо оглядывалась на труп, её желудок сводило от отвращения и горя. Она обезумевшими, отчаявшимися глазами искала ту маску, которая была на нём. Она снова подбежала к изуродованному и окровавленному трупу и вонзила когти ему в горло. Она рычала и скрежетала зубами, когда с трудом оторвала голову короля от тела. Она схватила маску, всё ещё сжимая голову в руке, и побежала к центру ужасной комнаты. Она в праведном гневе вскарабкалась на трон и забралась на него. Она схватила попавшееся под руку копьё и насадила на него голову, надела маску, повернулась к толпе и издала самый громкий гневный рёв, на который были способны её лёгкие и горло. — ВОТ ЧТО ВЫ ПОЛУЧИТЕ! — взревела она, наблюдая, как в ужасе отпрянули зрители. — ЭТО ЕДИНСТВЕННОЕ, ЧЕГО ВЫ ЗАСЛУЖИВАЕТЕ! ЭТО МОЁ ПРАВО!!! Она остановилась, чтобы сделать мучительный, прерывистый вдох, и из её открытого рта хлынула кровь и чувство вины. — ТЫ ОТНЯЛ У МЕНЯ ВСЁ! — закричала она. — И ЧТО ТЕПЕРЬ?! У КОГО-НИБУДЬ ХВАТИТ ДУХУ ВСТУПИТЬСЯ СЕЙЧАС?! СТАЛ БЫ КТО-НИБУДЬ СРАЖАТЬСЯ ЗА СВОЕГО ЕБАНОГО КОРОЛЯ, КАК Я СРАЖАЛАСЬ ЗА НИХ?! Это не помогало. Почему это не помогало? Вот оно, она так усердно работала, это должно было помочь, это должно было закончиться, это должно было перестать причинять боль. Маску словно прижгли к её лицу, словно лезвия впивались в её шрамы и ожоги. Ни единой искры радости или удовлетворения. Её бы снова стошнило, если бы было что-то, что можно было бы изгнать из себя, её тело кричало, словно чума поразила её органы. — ВЫ ВСЕ ЗАСЛУЖИВАЕТЕ ТОГО, ЧТО ОН ПОЛУЧИЛ! — взревела она, подняв проткнутую голову и размахивая ею, как больничным флагом, разбрызгивая кровь по комнате. —БЕГИТЕ! ПОЛУЧИТЕ, БЛЯДЬ, ИЛИ Я ДАМ ВАМ ТО, ЧТО ВЫ ЗАСЛУЖИВАЕТЕ! — К этому моменту у неё уже болело горло. Грудь и сердце горели сильнее, чем когда-либо, но не от гнева, а от боли. Ей казалось, что она в огне. Несколько мусорщиков убежали, но её это не волновало. — Что… чёрт возьми… — выдохнула она, чувствуя, что её голосовые связки превратились в ножи. — Почему… Я… я отомстила за вас, я заставила их заплатить… Она чувствовала их взгляды. Мусорщиков и духов у себя за спиной. Они шептали, насмехались, плевались. С гортанным рёвом она спрыгнула с трона в толпу и начала убивать. Те немногие, кто был достаточно храбр, чтобы сражаться, погибли первыми. Перерезанные глотки, пронзённые копьями рёбра, разорванные на части, отброшенные в сторону, как мусор. Затем бегущие, разорванные на куски, пока они бежали за оружием или подмогой. Копья, пронзающие грудину и черепа. Рыча, плюясь и ревя, истекая кровью, она убивала и убивала, и убивала, и убивала. Столько крови, столько трупов. Тела накапливались, когда прибывала подмога и тоже была убита. Элитные маски, сломанные пополам, сорванные с лиц и использованные как оружие, чтобы сокрушить тех, кто их носил. Камни и осколки металла, ломающие кости и разрывающие плоть. Месть. Ярость. Сильных и слабых, невинных и виновных она убивала без пощады. Она бросала гранаты в убежища, в которых, как она знала, находились безоружные семьи, она втыкала арматуру в сердца мусорщиков, которые, как она знала, скорее всего, были родителями. Она смотрела, как они захлёбываются собственной кровью, хватаются за переломанные кости, скулят и уползают, и убивала их тоже. К тому времени, как она заканчивала, тех, кто осмеливался просить о прощении, было не узнать. Она боролась за боль. Она отрывала пальцы, вырывала суставы и колола в глаза. Она ломала кости, перегрызала глотки, отламывала рога, разбивала черепа и оставляла жертв, которые стонали от боли и медленно истекали кровью. Она разрывала их на части, вонзала в конечности взрывные копья, оставляла электрические разряды в извивающихся и задыхающихся жертвах. Она использовала любую возможность, чтобы заставить их страдать. Она рвала, убивала, калечила, резала, разрывала, взрывала и убивала, пока ничего не осталось. Она стояла на груде тел в залитой кровью и залитой кровью комнате. И это все еще причиняло боль. Нет. Это было хуже. Её сердце болело, как в тот день, когда у неё всё отняли. Её кожа горела ледяным огнём, и ей хотелось содрать её. Ей казалось, что её рёбра сложились внутрь. Она ненавидела это. Она ненавидела всё. Она ненавидела себя. Вот от чего она пряталась миллион лет. Она была худшей матерью и худшим существом на свете, бичом, болезнью. Она была воплощением ада, которого никто не заслуживал. Она чувствовала, как призраки смеются над ней. Она потянулась к богато украшенной маске и начала срывать её. Она сорвала её и швырнула в грязь, а затем так сильно ударила себя по левому глазу, что пошла кровь. Она горела, как в тот день, когда её наполовину выжгло и прижгло в течение мучительной минуты. Её прерывистое дыхание участилось, когда её мир рухнул. Она подняла голову к небу, царапая когтями своё изуродованное лицо, и закричала.

***

Техник резко проснулась, судорожно втянув воздух, и открыла свой единственный глаз, впившись когтями в металл. Она всё ещё слышала свой крик, слышала, как её прерывистый голос эхом отдаётся в сознании и переходит в рыдания. Она свернулась калачиком в углу, и на стенах вокруг неё виднелись царапины — её спящий разум пытался найти хоть какое-то ощущение реальности. Она быстро дышала, и по её щеке скатилась слеза. Монстр. Демон. Бич. Эти слова обрушились на неё, как метеоры. Чувство вины охватило её, как змеиные кольца. Святой. Святой, пожалуйста. Он спал на другом конце комнаты, его грудь мирно поднималась и опускалась в бессознательном состоянии. Нет, нет, нет, она… она не могла сказать ему… не могла показать ему это. Не это, что угодно, только не это, он не мог знать. Он уйдёт. Он возненавидел бы её, если бы знал. Он бы понял, какой мерзости пытался помочь. Он спокоен. Он не хочет этого. Он не должен исправлять твои ошибки или твои преступления. Паразит, бич! Как ты могла просить его об этом?! Как ты могла так поступить с ним?! Всхлипывая от боли и чувства вины, она свернулась калачиком в углу, спрятала лицо в тени и заплакала.