Правда.

Месяц прошёл успешно. Или, по крайней мере, наша актёрская игра была на высоте. Взрослые смеялись, поднимали бокалы, болтали обо всём на свете, словно между семьями давно не было никаких преград. Мне даже показалось, что мои родители действительно подружились с Татьяной Николаевной. Они проводили вместе вечера, готовили ужины, обсуждали фильмы, а иногда просто сидели у бассейна, попивая вино и делясь историями из прошлого. В вилле всегда звучал смех, звон посуды, музыка, иногда доносился запах свежего хлеба или жареного мяса. Но стоило мне переступить порог нашей с Гришей комнаты, как шум оставался снаружи. Внутри было странно тихо, слишком тихо. Тишина не уютная, а звенящая, холодная, напряжённая. Мы не ругались, не спорили, но и не разговаривали. Казалось, будто кто-то поставил на паузу нашу историю, оставив нас в каком-то застывшем, безжизненном состоянии. Иногда я украдкой смотрела на него. Длинные волосы скрывали его глаза, когда он бездумно листал телефон. Он мог сидеть так часами, изредка закуривая, а я лежала рядом, глядя в потолок. Мы почти не касались друг друга. Раньше мне казалось, что даже в молчании между нами есть что-то значимое, но теперь это было пустое, бессмысленное молчание. Иногда я задумывалась: как у такой светлой, доброй и жизнерадостной женщины, как Татьяна Николаевна, мог родиться такой холодный, непонятный человек? Она была полной его противоположностью. Всегда улыбалась, обнимала меня так тепло, будто знала меня всю жизнь. Готовила завтраки, напевала под нос, и даже просто её присутствие дарило ощущение уюта. А он… он был закрытым, отстранённым, иногда казался мне ледяной глыбой, которую не растопить. Может, на него так повлияла жизнь без отца? Может, он просто не умел по-другому? Или… это я уже не могла пробиться к нему так, как раньше? Москва встретила нас холодом. Несмотря на то, что календарь ещё не обещал морозов, в воздухе уже витала та самая сырость, от которой пробирало до костей. Впрочем, холоднее всего было внутри — в нашей квартире, в наших взглядах, в нашем молчании. Я переступила порог, но не спешила разуваться, как будто ещё не была уверена, что хочу остаться. Чемодан неловко скользнул по паркету, ударившись о стену, но мне было всё равно. Я сразу же опустилась на диван, устало откинувшись на спинку. Гриша не заставил себя ждать. Он, кажется, понял, что разговор неизбежен, и молча занял кресло напротив. Сел так, будто это не обсуждение будущего, а обычный вечер, где он снова будет листать телефон и делать вид, что ничего не происходит. — Гри… — я начала, но он перебил меня. — Что? Мы не подходим друг другу, бла-бла-бла? — в его голосе скользила усталость, но и раздражение тоже. — Нет… просто… — Просто что? Пауза? Его взгляд пронзал меня, но не потому, что он хотел услышать ответ, а потому, что он уже знал его. — Можно и так, если ты так желаешь. — Я постаралась говорить спокойно, но внутри всё сжималось. — Я лишь хотела временно разъехаться, посмотреть на нас. Думаю, ты и сам понимаешь, что всё идёт не очень гладко. Гриша фыркнул, как будто я только что сказала что-то очевидное и глупое. — Делай что хочешь, Алиса. Он резко поднялся, достал сигарету из мятой пачки и направился к балкону. Движения отработанные, механические. Будто он уже давно живёт в этом сценарии и только ждёт, когда я наконец скажу финальные слова. — Гриша! — мой голос звенел в тишине. — Хватит так себя вести! Тебе совсем похуй на нас, на меня?! Он остановился на мгновение, сжал губы, но ничего не ответил. Только молча чиркнул зажигалкой, затянулся и тут же выдохнул, выпуская клубы дыма. — После того, как ты обкурился, всё пошло по заднице! — Я знаю. — Его голос был спокойным, даже равнодушным. — Что ты от меня хочешь? Походы к психологу? Я так не могу, и ты знаешь, я не люблю открываться чужим людям. — Да ты и мне не открываешься! Он усмехнулся — горько, без радости. Словно я сказала нечто наивное и смешное одновременно. Его глаза блеснули в полумраке комнаты, но тут же потухли. Я чувствовала, как на щеке застывает слеза — одна, затем вторая. От бессилия, от жалости к себе. От любви к нему. Гриша нахмурил брови. Сделал ещё одну затяжку, задержал дым в лёгких, словно не хотел говорить, но потом всё же выдохнул: — Просто я правда не понимаю, зачем ты со мной. Я тяну только боль, медленно убивая тебя и себя. — Ты осознаёшь это, Гриша, и это хорошо. — Я говорила почти шёпотом, голос дрожал. — Я люблю тебя, безумно, и хочу, чтобы у нас всё было гладко, как раньше. — У нас не было гладко, просто мы оба молчали. Эти слова пронзили меня, словно ледяное лезвие. Мы молчали. Закрывали глаза. Думали, что всё само пройдёт. Наступила тишина. На этот раз — действительно пустая, без намёка на тепло. Где-то за окном проехала машина, на улице кто-то громко смеялся, жизнь продолжала идти своим чередом. Но в нашей комнате будто не осталось воздуха. — Значит, конец? — Мой голос прозвучал тише, чем мне хотелось. Гриша затянулся. Я чувствовала, что ему трудно.

***

Гриша. Я смотрел в окно, не отрываясь, как будто мог найти там ответы. Внизу, среди холодных московских улиц, жизнь шла своим чередом: проезжали машины, кто-то спешил домой, кто-то смеялся, кто-то ссорился, а кто-то, возможно, так же, как и мы, стоял на грани конца. Я чувствовал её боль, но она не чувствовала мою. Или не хотела чувствовать. А может, я сам не позволял ей заглянуть глубже. Всё, что она видела — это отстранённого, молчаливого меня, вечно с сигаретой в руке, с пустым взглядом, с мыслями, которые я не мог выложить словами. Она никогда не видела меня трезвым, некурящим, по-настоящему живым. И дело было не в веществах, не в никотине, не в зажатых эмоциях. Дело было в том, что, возможно, такого Гриши уже давно не существовало. Я боялся. Боялся тянуть её за собой в эту бездну, боялся, что однажды она проснётся и поймёт, что рядом со мной её жизнь медленно угасает. Боялся показывать эмоции, потому что, если бы я их показал, всё бы рухнуло. Боялся, что, открывшись ей, я стану ещё слабее, а слабость — это последнее, что мне можно было себе позволить. Я был выжат полностью. Сил не было — ни на эмоции, ни на любовь, ни на борьбу за нас. Я сделал глубокую затяжку, задержал дым в лёгких, как будто он мог заполнить пустоту внутри. Прошло несколько минут тишины. Глухой, звенящей, давящей. Той самой тишины, которая предвещает финальные слова. Наконец, я выдохнул. …..