В чем был смысл?Все потеряла.

Прошло три месяца с момента нашей последней встречи с Гришей. Месяц за месяцем, день за днём — не замечаешь, как время ускользает сквозь пальцы. Я постепенно забывала его. Казалось, рана заживала, чувства притуплялись, и жизнь, пусть и не сразу, но двигалась вперёд. Но за эти месяцы случилось нечто страшное. Что-то больнее, чем расставание. Больнее, чем любовь к Грише. Мои родители. Я потеряла их. Почти одновременно. Этот удар был невыносимым. Я резала себя. Даша и Ангелина пытались поддерживать меня, не давали окончательно утонуть в боли. Но их забота не могла вернуть маму и папу, хотя бы на секунду. Их добрые, тёплые взгляды, мягкие улыбки, лёгкое похлопывание по плечу… Я знаю, они гордились мной. Абсолютно. Я была рада, что могла заботиться о них, отправлять в поездки, исполнять их желания. Но теперь… Теперь деньги не имели смысла. Мне больше не на кого было их тратить. Я почти исчезла из жизни. Как я их потеряла? После Нового года, 11 января, у моего отца случился сердечный приступ. Когда мама позвонила мне и сказала, что его увезли в больницу, я приехала на следующий день. Я хотела погладить его по морщинистой руке, заглянуть в его глаза, услышать привычную подколку, улыбку в голосе… Но я опоздала. Я была там, в больнице, когда мама произнесла страшные слова. Она сказала, что его больше нет. Я хотела закричать. Разорвать горло криком, чтобы этот ужасный сон развеялся. Но вместо этого я просто замерла. Никаких эмоций. Ни слёз, ни истерики. Я становлюсь Гришей? Я организовала похороны. Всё оплатила. Осталась с мамой ещё на несколько дней в нашей старой квартире. А потом… Ночь. Я спала, когда вдруг проснулась от громкого кашля. Мамина комната. Рвота. Тошнота. Бешеный пульс. Я вызвала скорую, но уже тогда внутри всё сжалось в страхе. Её тоже забрали в больницу. И вскоре я узнала, что её больше нет. Ангелина приехала первой. Потом остальные друзья. Они окружили меня, держали за руки, пытались помочь, как могли. Приехали все. Кроме Гриши. Он просто написал сообщение. Соболезнования. Сухие слова о том, что, если мне что-то понадобится, он поможет. Но ничто не могло помочь. Ничто не могло изменить этого ужаса. Ничто не могло избавить меня от этой боли. Это невыносимо. Абсолютно. Родители завещали мне всё. Квартира, счета, вещи, воспоминания — всё теперь принадлежало мне. Но от этого не было ни капли радости. Вскоре после их утраты я снова вернулась в Москву. Город встретил меня шумом машин, мерцающими огнями, бесконечным потоком людей. Он был оживлённым, стремительным, не позволял остановиться. Стоило ступить на его улицы, как он тут же подхватывал, загонял в ритм, заставлял двигаться. Но я уже не была собой. Я стала зависимой. Стала наркоманкой. Это произошло незаметно. Одна затяжка, одна дорожка — просто чтобы заглушить боль. Потом ещё. И ещё. Пока это не стало привычкой. Пока это не стало необходимостью. Я понимала своих друзей. Понимала, почему им неприятно. Никому не хочется общаться с человеком, который опускается на дно. И постепенно наше общение сошло на нет. Я осталась одна. Если родители смотрели на меня с неба, они, наверное, были разочарованы. Им больно видеть меня такой. Но… Всё это ведь временно? Правда?

***

Очередной клуб. Очередная ночь. Я стояла у какого-то столика, ссутулившись над зеркальной поверхностью. Взгляд рассеянный, мысли спутанные. Вдох. Очередная дорожка исчезает, и внутри разливается искусственное облегчение. Вдох — и тонкая белая линия исчезает, впитываясь в меня, будто растворяется под кожей. Острый запах ударяет в носоглотку, проходит по слизистой, жжёт изнутри. Секунда — и вещество уже разносится по кровотоку, скользит по венам, проникает в каждую клетку. Мир замедляется. Всё вокруг теряет резкость, становится размытым, словно покрытым тонкой дымкой. Сердце сначала замирает, а потом, будто спохватившись, начинает биться быстрее. В висках стучит кровь, пульс учащается, воздух вдыхается легче, чем обычно. Приходит ощущение лёгкости. Ладони потеют, тело будто парит, мышцы расслабляются, но в то же время внутри всё напряжено, как натянутая струна. Голова кружится, но не неприятно — наоборот, так, будто тебя несёт вверх, выше и выше. Слова, смех, музыка — всё сливается в единый гул, но это уже не имеет значения. Я здесь. Я в моменте. И, кажется, мне хорошо. Кажется. Я пошла в самую середину танцпола, растворяясь в ритме музыки, позволяя звукам вибрировать внутри меня. Мир плыл, движения становились плавными, невесомыми, и я чувствовала, как меня затягивает эта бесконечная ночь. Вдруг кто-то резко схватил меня за запястье. Сильные пальцы впились в кожу, резко вырывая меня из этого состояния. Я попыталась выдернуть руку, но хватка была железной.

Гриша. Я моргнула, медленно осознавая, кто передо мной. Он молча развернул меня и повёл в сторону, прочь от танцующего потока людей. Я улыбалась. Конечно, я улыбалась. Действие наркотика всё ещё растекалось по телу, даря ощущение лёгкости, безразличия, какой-то странной эйфории. — Ты чё? — произнесла я с легкомысленным смешком, пытаясь сфокусировать на нём взгляд. — Откуда взялся? Гриша молчал. Он сжал губы, его взгляд был тяжёлым, цепким. Он видел перед собой совсем другую Алису. Совсем. Перед ним стояла наркоманка. — Откуда взялся? — повторил он, и голос его был непривычно жёстким. — Ты совсем снюхалась? Сама писала мне около часа назад, мол, приезжай. Я фыркнула, потом засмеялась. — Значит, соскучилась, — провела пальцем по его груди, улыбаясь. — И ты, видимо, тоже? Гриша устало вздохнул, но руку не отпускал. — Поехали, Алис. Надо домой. Гриша говорил твёрдо, но не грубо. Скорее, устало. Я посмотрела на него и улыбнулась, но улыбка вышла какой-то кривой, бессмысленной. — У меня нет дома, — протянула я, наклоняя голову набок. Голос звучал странно, растянуто, будто не совсем мой. — Я никому не нужна. Гриша сжал челюсти, провёл рукой по лицу. Я видела, как он пытается сдержаться. — Мне нужна, — сказал он после паузы. Он снова вздохнул и внимательно посмотрел на меня. На мои расширенные зрачки. На белый порошок, оставшийся на кончике носа. На мою яркую, беспечную улыбку, от которой веяло неправильным счастьем. Я поддалась ему. Тело было усталым, будто весь этот вечер выкачивал из меня последние силы. Мы вышли из клуба, воздух снаружи показался неожиданно холодным, обжигающим после душного, пропитанного дымом и потом помещения. Гриша уверенно вёл меня к чёрной машине, его рука крепко держала мою, словно боясь, что я снова растворюсь в толпе. Он бережно усадил меня на переднее сиденье, аккуратно пристегнул ремень, а потом захлопнул дверь. Я молча смотрела в окно. И кем я стала? Тем, кого когда-то презирала. Тем, кого осуждала. «Не суди, да не судим будешь». Да, это правда. — Завтра едем в рехаб. Так нельзя. Голос Гриши звучал твёрдо, без колебаний. Он не спрашивал, не предлагал, а ставил перед фактом. Я засмеялась, запрокинув голову, ощущая, как от резкого движения мир слегка наклоняется. Смех вырвался нервный, хриплый, полный ядовитой иронии. — С каких пор ты указываешь мне, что можно, а что нет? — я повернулась к нему, прищурившись, словно рассматривая его заново. Гриша молчал секунду, потом сжал руль так, что костяшки пальцев побелели. — С тех пор, как ты подсела на порошок и прочую хуйню, — его голос был низким, срывающимся в раздражённый выдох. — Ты думаешь, я не знаю? Я всё знаю, Алиса. Люди говорят. В жизни, в интернете. Он повернул ко мне голову, и его взгляд буквально пронзал меня. — Посмотри на себя. Где та Алиса, которая осуждала всё это? Я фыркнула, пожала плечами, лениво скользнув взглядом по отражению в окне. — Её нет, — сказала я просто. — И не будет никогда. Я не буду прежней. Он хотел что-то сказать, открыл рот, но я перебила его: — Я? Я?! — мой голос стал громче, злее. Я резко развернулась к нему, и внутри всё сжалось от нахлынувшей злости, от боли, от разочарования. — Ты не приехал на похороны, Гриша! Ты не поддержал меня в самый хуёвый момент в жизни! Я задышала тяжелее, воздух казался густым, как будто не проходил в лёгкие. — Я доверяла тебе даже после расставания. Думала, в тебе есть хоть капля человечности, хоть капля скорби. Но, видимо, я ошибалась. Как всегда. Я отвернулась, глядя в окно, пытаясь успокоить дыхание, но оно сбивалось, становилось неровным. — Моя жизнь — ошибка, — слова слетели с губ автоматически, словно я давно носила их в себе, но не решалась сказать вслух. — И я хочу это исправить. С помощью наркотиков, с помощью чего угодно. Так что не надо меня учить. Себя учи. В салоне повисла тишина, нарушаемая только тихим урчанием двигателя. — Я нуждалась в тебе, — продолжила я, голос дрожал, но я не пыталась этого скрыть. — Я надеялась, ждала тебя, когда уже закапывали гроб. Хотела заплакать в твоё плечо, просто чтобы хоть на секунду почувствовать, что я не одна… Но, видимо, ты был занят потрахушками, Гриша. Губы его сжались в тонкую линию, взгляд потемнел, но он продолжал молчать. Внутри у меня всё сжималось, но я сохраняла равнодушное выражение лица. А потом почувствовала, как по щеке катится что-то горячее. Предательская слеза. Гриша тяжело выдохнул, опустил голову, будто не знал, что сказать. — Я не хотел делать тебе больно ещё больше… — его голос был тише, мягче, почти сломленный. Но мне уже было всё равно. — Это тупые оправдания! Мой голос прозвучал резко, колко, разрезая напряжённую тишину в салоне. Гриша не ответил. Он смотрел прямо перед собой, его лицо было напряжённым, губы сжаты, а пальцы по-прежнему мёртвой хваткой сжимали руль. Меня захлестнула волна ярости, смешанная с обидой. — Останови тут, блять! — закричала я, ударив ладонью по приборной панели. — Я не хочу с тобой сидеть! Я ожидала, что он затормозит, что хотя бы обернётся и скажет что-то, но он продолжал ехать, как будто не слышал меня. — Ты глухой, что ли?! Останови, сука! Я сорвалась на крик, но Гриша не реагировал. Челюсти его были напряжены, взгляд прикован к дороге, а в воздухе между нами повисло что-то тяжёлое и несказанное. Машина резко затормозила, шины громко взвизгнули, впиваясь в асфальт. Меня дёрнуло вперёд, и только ремень безопасности удержал от удара. Мы стояли возле тёмной лесопосадки, дорога была пустой, ни машин, ни людей. Только тусклый свет фонарей, который слабо пробивался сквозь густые деревья. Я повернула голову к Грише. Он сидел сжатый, как натянутая струна, кулаки сжаты, грудь вздымалась от тяжёлого дыхания. — Ты упоротая порошком, тупая наркоманка! — его голос звучал низко, срываясь на злость. — Я не любил тебя такую. Его слова врезались в меня, как лезвия. Больно. Но не настолько, чтобы протрезветь. — И я помогу тебе, — продолжил он, его зелёные глаза сверкнули в темноте. — Я вылечу тебя. — Пошёл ты, Гриша, — выдохнула я, сквозь стиснутые зубы. Я бросила в его сторону несколько резких слов, плевала на его заботу, на его злость, на этот тон, будто он вправе решать за меня. Он не был вправе. Но потом… Машина тронулась с места, и всё вокруг стало размываться. Голова тяжело откинулась на подголовник. Тело налилось свинцом, а веки стали слишком тяжёлыми. Я вырубилась. А дальше… всё как в тумане. Капельница, плавно капающие капли прозрачной жидкости. Белые стены палаты. Голоса врачей, что-то говорящих приглушёнными голосами. И он. Гриша. Сидел рядом. Тёмные волосы падали на глаза, локти на коленях, спина согнута. Он выглядел уставшим. Вымотанным. И впервые за долгое время во мне шевельнулась слабая, почти забытая эмоция. Боль. Но не от ломки. Я медленно открыла глаза, и первое, что увидела, — его силуэт. Гриша тут же шевельнулся, словно ждал, когда я проснусь. Темные круги под глазами, усталый, но все такой же… родной. Мне было хреново. Ужасно. Будто меня перемололи, а потом собрали заново, но уже неправильно. — Я не хочу тут… — прохрипела я, голос осипший, слабый. Но он перебил: — Всё хорошо, полежишь тут две недельки и поедешь домой. Я всё оплатил. Его голос звучал мягче, чем я привыкла. Спокойный, но с той самой хрипотцой, которая раньше сводила меня с ума. Гриша положил свою руку на мою. Я замерла. Впервые за долгое время почувствовала тепло. Его тепло. Где-то в глубине сознания всплыло воспоминание — как он держал меня за руку в лагере, в тот самый момент, когда мне было страшно. Как касался кончиков моих пальцев, смеялся, называл меня дурочкой, когда я паниковала из-за ерунды. Сейчас он был слишком нежный. И сам понимал это. Но ему было похуй. А мне… мне впервые за долгое время хотелось, чтобы этот момент длился чуть дольше. Он смотрел на меня — нежно. С жалостью? Сочувствием? С заботой? Я не знала. Но в этом взгляде не было презрения. И от этого стало ещё больнее. От его взгляда, от его руки на моей, от осознания того, что я докатилась до этого состояния. Видимо, я всё ещё не до конца протрезвела, потому что слова сами сорвались с губ, прежде чем я успела их осмыслить: — Я люблю тебя. Тихо, почти шёпотом. Но он услышал. Я заметила, как его пальцы чуть напряглись, как он сжал губы, будто не знал, что сказать. А может, знал. Просто не хотел. В палате повисла тишина. Только слабое гудение приборов и ровный звук капающей капельницы напоминали, что время всё ещё идёт. Гриша не убрал руку. Не отстранился. Просто смотрел на меня. Долго. А потом выдохнул. — Тебе надо отдохнуть, Алиса. Голос был всё таким же мягким. Без насмешки, без злости. Но мне не нужны были эти осторожные слова. Я хотела услышать что-то другое. Хотела, чтобы он сказал… Чёрт, не знаю что. Просто что-то. Но он молчал. Тут его телефон завибрировал. На экране высветилось имя. «Кристина💕» Та самая блондинка? В груди что-то болезненно дёрнулось, будто кто-то сжал сердце холодными пальцами. Гриша даже не посмотрел на звонок — просто выключил экран и сунул телефон в карман. А потом снова глянул на меня. Спокойно. Словно ничего не случилось. Словно я не видела этого имени. Словно он не сидел здесь, не держал меня за руку, не смотрел с этой своей заботой, от которой мне только хуже. Зачем тогда он тут? Зачем сидит рядом, как с маленькой? Я сжала губы, отвела взгляд к потолку. — Тебе не обязательно было оставаться. — Голос предательски дрожал, но я надеялась, что он не заметит. Он ничего не сказал. Просто сжал мою руку крепче. — Уходи, Гриша. Я сказала это ровно, без истерики, без слёз. Просто смотрела в потолок, потому что не могла больше смотреть на него. На его усталый взгляд. На руку, которая всё ещё лежала поверх моей. На телефон в кармане, где только что высветилось «Кристина💕». Гриша молчал. Я ожидала, что он тут же поднимется, скажет что-то вроде «Как хочешь» и уйдёт, но он не двинулся с места. — Алиса… — голос был тихий, осторожный. Но мне не нужна была осторожность. — Просто уходи, — повторила я, сжимая пальцы в кулак. — Тебе есть куда. Он сжал губы, провёл рукой по волосам, явно пытаясь сдержаться. Я ждала, что он скажет что-то ещё, но вместо этого он встал. Молча. Посмотрел на меня — секунду, две — и пошёл к двери. Я слышала, как она щёлкнула, как шаги растворились в коридоре. И только тогда позволила себе закрыть глаза. Потому что всё внутри разрывалось на части.