Часть 10. Дом, милый дом

***

Рука непроизвольно дернула входную ручку. Волнительно. Почти так же, как если бы Ванилла собирался проходить собеседование. За мощной деревянной дверью были слышны еле уловимые шорохи, которые только усиливались с проникновением вглубь здания. Вот он - долгожданный момент, который тот ждал мучительные месяцы расставания. А внутри все так же, как когда он покидал родительское пристанище в начале нового учебного года. Коврик под ногами немного запылился, но не критично. Большой шкаф с приоткрытой дверцей, изнутри которого выглядывали теплые верхние вещи, по-прежнему криво стоял у прохода. Солнечные обеденные лучи неторопливо падали с окошек, полупрозрачная тюль не была весомым препятствием на их пути. Внутри было светло и уютно. Сейчас этот миг ощущался прямо как в детстве. Такое же согревающее нутро воспоминание, играющее на повторе плеера по сей день, всплывающее неожиданно, но надобно. Пьюр принюхался; он просто обожал это делать. Задышал всеми легкими, жадно поглощая воздух, будто его вскоре не останется. Рецепторами он разбирал запах на составляющие; вот он чувствует мамины старые духи, подаренные ей отцом на праздник, а вот - пыльный запах обоев и мебели; пыльных настолько, что аж витающие частички яро отсверкивали на свету. Но кое-что все-таки щекотало нос сильнее, чем родной аромат дома. Выпечка. Сладостный шлейф приготовленных домашних пряностей впивался в ноздри и кружил голову куда мощнее самой эйфории от прихода обратно в поселок. Вероятно, это материнских рук дело. Желудок невольно дал о себе знать, стоило только рецепторам учуять вкусности, несмотря на то, что он перекусил по дороге. Обед, все же. Пока он стоял в небольшом ступоре и разглядывал коридор, припоминая каждую деталь, словно боясь что-нибудь забыть, его приход обнаружила пара внимательных маленьких глазок. Ваниль даже не успел как следует пошуметь и расположиться, а в его сторону уже летела мелкая торпеда в лице его сестренки. Топот маленьких ног и громкий, оповещающий выкрик, явно не остались без должного внимания. — Братец вернулся! — Крим Пафф заорала так сильно, что Чистейший забеспокоился об ее гортани. — Конечно, милая, — он с присущей братской добротой встретил ее. Та ловко запрыгнула к нему в объятия, сжимая ребра с недетской силой. Казалось, она раздавит юношу прямо тут, не дав дойти до гостиной. Внезапно из зала вышел прихрамывающий отец. Он выглядел немного потрепанным: старая клетчатая рубашка изумрудного цвета и нещадно потертые темные штаны то ли работой, то ли временем. Несмотря на это, тот, кажись, был счастливее всех в этом доме. В каштановых волосах начала побеждать старческая седина; ее определенно стало больше с его уходом. — Сынок, ты уже вернулся? Как же мы тебя заждались! — в приподнятом настроении вещал мужчина средних лет. — Знал бы, как мы с Пенкой готовились, эх. — Я тоже безумно рад вас видеть, — ласково, нежась произносит блондин, по лику расползается ухмылка, почти озорная. Только Ванилла возжелал узнать местонахождение мамы, как та расплывчато, неспешными, то ли осторожными шагами явилась из кухни с полотенцем на плече. Легкое ситцевое платье с цветами: в ее стиле, да и по-простому, ничего вычурного или лишнего. Светлые волосы, украшенные тонкой полоской платка, умеренно переливались на солнце. Ее немного осунувшееся лицо украшала все та же улыбка, что и когда-то. Она привычно расставила руки по бокам. — Пришел, мой родной, — греющий голос донесся до ушей. Слушать его было безумно ностальгически. — Идем кушать, небось изголодался по пути. — Да, брат, мама наготовила столько всего! — энергично пропела младшая, решив выпустить старшего из-под капкана обнимашек. — Ничего себе, давненько я домашнее не пробовал! — пропел Ванилла, направляясь в ванную, дабы помыть руки после поездки. — Ма, я, пожалуй, вещи отнесу и разложу в комнату. — Ну остынет же! — Пенка выкрикнула откуда-то из коридора. Кажется, она желает поскорее сесть поболтать и накормить брата. Но Пьюр ее не послушался и направился в свою обитель с сумками. Она осталась нетронутой: пыль на полках лежала уверенно, за месяцы ее никто не трогал. Стол был завален письменами и канцелярией, небрежно раскиданными при выезде; он просто не успел убрать их в шуфлядку. Кровать смятая, но все же застеленная. Сама комната была светлая, нежно-кремовых и пастельных тонов с неброскими обоями. На стенах красовались и выбивались из общей массы картины, нарисованные лично им самим. Блондин разглядывал все, будто что-то за период обучения могло измениться, и, конечно, все было на своих положенных местах. Мольберт, что был сделан мастером-отцом, одиноко расположился в углу и, похоже, ожидал, когда его хозяин наконец-то примется использовать предмет по назначению. Кисти и краска мирно покоились в стаканчике, также выжидая своего часа. Почему-то в груди колебалось, чувство спокойствия и одновременно тревоги сжирало Чистейшего изнутри. Грустно окинув апартаменты взглядом, он решился пойти обедать с семьей. В полном сборе. Где-то в подсознании подметил, что нужно было еще встретиться с Белой Лилией. На кухне пахло вкусным еще больше. Они все дружно сели за стол, налитый чай по кружкам и веселые разговоры. Поначалу все темы были про занятия и дела в академии, но потом дискуссия плавно перетекла к дому и хозяйству. Оказывается, отец нанял пастуха для овец и теперь не бегает, разрываясь в обе стороны из-за работы в поле и присмотром за скотом. А ведь когда-то сам Ваниль тоже пас стадо, но это было еще задолго до поступления. Пироги и выпечка уплетались очень шустро, а кипятка в самоваре считай не осталось; выпивалось все за считанные минуты. Душу грели такие семейные посиделки. Расспросы и болтовня продолжались бы и дальше, если бы юноша не вспомнил про Уайт. Пьюр и сам не помнил, как взял в руки перо и пергамент, начиная чиркать на чистом белом листе строчки. Ответ пришел на удивление скоро. Лили назначила встречу около их излюбленной скамейки в заброшенном парке, на детской игровой зоне. Там они играли вместе еще когда были маленькими. А с прошествием многих лет за ней закрепился статус "той самой" лавочки, где можно и слезы пролить, и жизнерадостно поделиться эмоциями. Там словно прожита половина его жизни; это место, хранящее и помнящее столько секретов, смеха, утраты, горечи и воспоминаний. Идти по родному Мышкину - так звался его поселок - оказалось чудно. Ваниль разглядывал улицы, площади и магазинчики, будто бы не был тут тысячу лет, хотя прошло не так много. Ноги сами несли его к конечной цели, а глаза невольно цеплялись за цветастые вывески заведений. Но оживленные улочки кончились; на пути стояли теперь полевые просторы и деревья. Малоизвестная, несправедливо забытая часть родного края маячила пред взором, раскрывая старые оставленные турники, скрипучие качели, ржавые горки и кучу сейчас уже металлического хлама. Сиденье покрылось слоем грязи и земляных крошек, но блондин ловко смахнул мусор с их места и присел в ожидании, ибо пришел чуток раньше назначенного. Он расслабленно откинулся на спинку скамьи, прикрыв очи. Ветер в открытом пространстве был сильнее и развевал волосы, а прохлада, почти осенняя стужа, назойливо пробиралась под пальто. Запах травы, петрикора и свободы активно щекотал нос. Целитель не припомнил, сколько прошло, но опомнился только тогда, когда чужие пальцы приложились к и без того закрытым векам. — Угадай, кто это, — шуточно и в приподнятом тоне глаголил чей-то голос, определенно знакомый. — Ну же, мисс Уайт, негоже так пугать мирных, — саркастично процедил Ваниль, цепляясь за, считай, родные руки. — Ну неужели, очнулся, — лепетала Лилия, усаживаясь рядом с другом. Ее присутствие весьма разбавляло унылый серый пейзаж прямо пред ним. Такое яркое зеленое пятно, выделяющееся сквозь голубое небо. Солнце вновь скрылось за облаками; честно, Чистейший уже не придавал этому значения, сконцентрировавшись на диалоге. — Ты уже расположилась? — вопрос, что был скорее риторическим, потому что ответ тот знал. — Конечно, бабушка очень переживала за меня, — начала та, и внезапно ее фирменная полуулыбка испарилась. — Я за нее тоже: все-таки близкий человек, кроме нее у меня никого не осталось. На это Пьюр опечаленно выдохнул, с шумом и скорбью. Слов он не смог подобрать. — Как твои? — девушка тут же сменила русло, решив, что не стоит теребить прошедшее. — Отлично, только всей родней переживаем за грядущий экзамен по высшей математике, — понуро заявил маг, сцепив ладони в замок. — Ты же знаешь, как Дарк Энчантресс нас не любит. — Думаешь, она снова попытается нас завалить? — взглянула с надеждой на отрицательный ответ та, уже зная его. — А когда не пыталась? — Ванилла тихо, почти робко вздыхает. Между ними на время воцарила пауза. Нет, вовсе не напряженная. Можно сказать, привычная и как-то утешающая. Они оба понимают, что смысла общаться без перерывов нет, успеют еще, а вот такие сокровенные моменты полного погружения бывают не всегда. Тишина не гнетущая, она спокойная, дарящая умиротворение. Молчание – знак согласия, неоглашенный, но полный поддержки. Казалось, все мыслительные процессы передаются собеседнику ментально, без лишних слов и мороки. Но атмосферу снова рушат его слова. — Как думаешь, Шэдоу хоть когда-нибудь прекратит свои пытки? — неожиданный, будто ненарочно выкинутый вопрос, который, вероятно, должен был остаться в закромах разума, но случайно вываленный из уст. — Почему ты сейчас вспоминаешь о нем? Мы здесь, в Мышкине, тут его нет, — стойким гласом напомнила Уайт, ее лик приобрел серьезные черты. — Я не знаю, это никогда не даст мне покоя, — прискорбно скулит Ваниль; он был похож на брошенную бродяжку. — Сомневаюсь, что он когда-либо одумается, — слова бросаются в воздух колким ядом, и почему-то это ранит блондина. — Но ведь надежда на его исправление есть, так? Он же может быть хорошим? Мы бы могли, могли... — Пьюр останавливается, будто решается, берет в легкие больше кислорода и продолжает. — Подружиться. — Я не думаю, Ванилла. Она скромно опускает глаза, не хочет смотреть на него, не хочет давать надежд и не желает расстраивать его незамысловатые доводы. Чистейший открывает рот, хочет что-то возразить и поспорить, но не находит никаких аргументов и оправданий в свою пользу, поэтому предложения так и остаются неозвученными, брошенными в пустоту своего самосознания. Да, ха-ха-ха, он наивный дурак, раз думает, что все может сложиться хорошим образом. На что он, Пьюр Ванилла, надеется? И вправду, как такая глупость могла только забраться в его пытливый ум? И все же, маленькие огоньки свечей надежды все еще тлеют во тьме разочарования и страданий, полученных от этой персоны. Эти ожидания ютятся в уголках сердца, ожидают весомый повод, чтобы прорасти и расцвести, как пробиваются первые подснежники весной после холодной и изнурительной зимы. Вера в лучшее уже давно пустила свои ростки и корни в нем, но каждое брошенное чужим языком гадкое обращение иль язвительная насмешка медленно срывали все ранее посаженное и трепетно выращиваемое. Как можно дать шанс тому, кто не дает шанса даже себе? Казалось, что дружба не просто маловероятна, она невозможна. И Ваниль понимает это, принимая за должное. Просто данность, просто элементарный факт про их взаимоотношения. Целитель бросает эти умозаключения в дальний ящик сознания, откидывает, отталкивает от себя, словно ненужную вещь. Они болтают еще несколько часов обо всем, обсуждая всякое разное, предпочитая не возвращаться к этому, не давить на больное место, будто ожидая иной реакции, кроме боли. По-другому быть не может. — Скоро стемнеет, по домам?

***

— Сеньор, вы прибыли, — кидает водительский голос. — Спасибо, — кратко, просто из этики, чеканит Шэдоу Милк. Тот приглушенно шипит из-за того, что ударился о проем повозки. Ни о каких прощаниях и речи не шло, потому синеволосый просто лицезреет, как беззвучно отдаляется экипаж. И вот он опять стоит напротив этих бездушных белых стен и дорогих деревянных дверей. Милк не хочет заходить внутрь, ведь просто знает, чего можно ожидать от пребывания там. — Дом, милый дом, — он говорит саркастично, а внутри передергивает от одного лишь вида строения. Кривая, сколько больная, столько удручающая ухмылка острыми зубами, больше похожая на оскал, высекается на лице, но также быстро и исчезает. Около входа его встречает слуга, имени которого он не знает и знать не хочет. Он с ним даже не знаком. Прислуга тут меняется чаще, чем приезжает сам Шэдоу, так что надобности запоминать нет, ибо через недельку-другую на месте окажется кто-то иной. Парень уже сбился со счета давно, еще на пятой, вроде. Всучив вещи, он шагает по мягкому ковролину - пожалуй, единственное мягкое, что здесь можно встретить, не считая кроватей. Твердые белые колонны и ровные перила, уже въевшиеся в подкорку, хочется выцарапать, ибо дико выжигает роговицу своею неестественной белизной. Проходит мимо нескончаемых коридоров, идеально помнит каждый поворот, но это не его дом. Тут нельзя нормально расслабиться, тут нет места его бесконечному веселью и идиотским выходкам. Последняя дверца на втором этаже — его комната, точнее, раньше ею называлась. Сейчас Милк предпочитает считать это помещение всего-то временной крышей. От родного там не осталось ровным счетом ничего; от нечего делать приходится мириться и с этим, а ведь ребенком он проводил в этой комнатушке половину своего времени, тогда хоть какое-то тепло было. Утраченные деньки горечью отдают в памяти. Он заходит внутрь и обнаруживает, что в его драгоценной спальне побывали незнакомцы. Шторы настежь раздвинуты и бережно скреплены, а в его жилом месте навели свои порядки и все убрали, знатно похозяйничав. Пыли нет, да и полы чистые. Ему это не по нраву. Синевласый полушепотом произносит ругательства и бормочет проклятия - уж больно тот не любил, когда его личное пространство задевают, когда рушат его установки. Парень с грохотом хлопает створкой и идет первым делом зашторивать окна, ибо слишком светло, мешает. После этих действий становится получше, полумрак пропитывается присутствием владельца, так, стало быть, удобнее. Пребывать в темноте нравилось Милку больше, ибо она придает уверенности и сил. Неудивительно, ведь весомая часть его магии заключалась во тьме. Он дышит и живет ею, она вязко течет по его артериям. Окружение в темно-синих оттенках и серебряных вставках. Когда-то он лично выбирал дизайн; благо, ему позволили, не с первой попытки, но спустя пару уговоров сдались. Живот неприятно скрутило, стоило только вспомнить о том, что надобно спуститься и все-таки мелькнуть в отцовских глазах. О нормальном, конструктивном общении и подумать смешно. Но отыграет свою роль послушного сынка. Переодевается, делает свои рутинные и бытовые дела, а затем, шаркая тапочками, спускается вниз, направляясь в гостиную, где его заждались. Шэдоу застревает в проходе, откровенно пялясь на зал. Родители мирно уселись на креслах в утомительном ожидании. Отец читал непонятную книгу, а мать занималась вышивкой. Высокий потолок уже не казался таким высоким, а стены, будто ловушка, медленно сжимались и продавливали. Во рту пересохло, как если бы он находился в пустыне Сахара. Сглотнув, парень делает шаг, как его окликают. — Ну что, как дела в училище? — его папаша, не удосужившись даже оторваться от книги, дабы взглянуть на него. Ну конечно-о, первым делом он спрашивает про его учебные успехи, а не моральное состояние и что-либо еще. Синеволосый уже не злится, как раньше, он просто смирился и привык, отвечая тем же холодом, каким сквозил и Блюберри, его отец. Но неприязнь не получается спрятать, как ни старайся, потому тот сквозь зубы цедит короткую ответку. — Отлично, — гетерохромные зрачки не смотрят на родителя, просто сверлят картину, расположенную сбоку. — Как и ожидалось. — Неплохо, — единственное, что кидает Блюберри, по-прежнему читая невесть что. Шэдоу Милк ощущает небольшое напряжение: оно табуном проходится по коже, весь его разум предупреждает о дискомфорте и источаемой опасности. Он знает, что никогда в полной мере не заслужит достойной похвалы от, в некоторой степени, строгого отца. Пожалуй, единственная хоть сколько-то ласкающая уши речь была, когда он поступил в Академию. Тогда он немного расщедрился, совсем маленько. Но на это он не отреагировал, доля хлесткого воспитания давала о себе знать в лице неполного отсутствия эмоционального интеллекта. Это было нужно ему маленькому. Тому Шэдоу Милку, который в свои девять умело писал огромные деловые текста и решал уравнения старших классов, но не сейчас. Сейчас поздно. Осознание, что он гнался за невозможным, пришло только потом. Отец хочет видеть первоклассного наследника, но наследника чего? Шэдоу не хочет связывать себя с ним ровно так же, как не хочет и крупицы состояния родителей. Желает добиться всего сам, как упорно добивался все эти годы. Годы упорной работы дрессировки. Может, уроки отца не были такими плохими? Потому что некоторая черствость и самостоятельность все же иногда помогали. Прямо как в этот самый миг. Милк еле заметно недовольно фыркнул, переводя свое внимание на мать. Черника. Она была более лояльна к нему, нежели горе-папаша, и щедрее на похвалу. Действительно, как у таких хладнокровных личностей могло бы вырасти слабохарактерное нечто? Уму не постижимо! В этот раз она молчит, смотрит испытующе, а затем, сжалившись, решает потянуть лыбу дежурно. Синеволосому до дрожи не нравится этот спектакль, жалкая сценка семьи, что пытается походить на "нормальную, обычную", но ни черта не выходит. Для кого это все устроено? Никому подобный перформанс не нужен, но почему-то все продолжает протекать именно так. Для него? Так ему уже давно это не нужно. Для других? Тут, кроме рабочих, посторонних нет, да и смысл что-то скрывать от прислуги? Так и до паранойи недалеко. Тогда почему эта вылизанная постановка так щиплет нутро? Он устал. Может, родители и любят его, но яро не показывают. Просто боятся разбаловать? В данном случае пошел обратный процесс, и его последствия будут хуже, чем если бы они его лелеяли. Поставить на место нахального мальчишку попроще, чем заставить сострадать того, кого они из него выковали. — Мам, пап, мы не будем ужинать? — заявляет Милк, уже собираясь направляться к повару. — Хм, сынок, иди сам покушай, — вяло кивает Блюберри, откладывая произведение куда-то в стопку таких же. — Мы уже покушали, — дополняет Черника, не отвлекаясь от своего занятия. Разумеется, ни о какой совместной трапезе и мыслить не стоило. В следующий раз Шэдоу явно задумается над тем, чтобы подарить им пособие по тому, как стать хорошими родителями. Леденяще сверлит взором их пару секунд, и, оттаяв, решает пройти на кухню. До треска хотелось выкрикнуть жалящие колкости, что проникнут ядом, но одергивает себя. Аппетит пропал, как бесследно исчезают вещи, канувшие в бездну. Заносит вилку над заботливо приготовленным стейком, а затем гулко отшвыривает столовый прибор в стену. Характерный звук раздался, стоило только им соприкоснуться с препятствием. Это было обычно, так происходило почти всегда, но еду Милк не трогает. Прислуга, что тут явно дольше всех, молчит, пока остальные охают от поведения. Все-таки, удивительнее стало бы, если бы пассивная агрессия ни во что не выливалась. Щелк, и гетехроматик запирается у себя. Гобелены смягчают вид, иначе тот бы давно свихнулся. Парень тянет балдахин, почти срывает, но вовремя успокаивает себя и укрывается иссиня-черным одеялом прямо по голову. Настроения не было ни на что, а дом казался сплошным адом на земле. Самые тяжкие дни в Магической Академии никогда не будут стоять наравне с его существованием тут. Знает, что от реальности не убежишь, но, может, хотя бы в мире снов будет радужно.

***

Пьюр Ванилла проводит кистью по холсту, его пальцы уверенно держат инструмент. Мазок, а затем второй, и работа пошла своим чередом. Мелкие, точечные следы ворсистой пуховки складываются в целое произведение. Вдохновение приходит в самые неожиданные моменты – ночью, когда темень вокруг считай что непроглядная и зловещая, но не для него. Ваниль научился видеть прекрасное в окружающей среде. Тьма – не приговор, он находит в ней свою изюминку и, хоть и чудаковатую, но привлекательность. Изображает на плотной бумаге звезды, так напоминающие светлячков. Луна в его творении блестит, почти настоящая и одушевленная. Ее диск сияет ярче солнца в некоторые дни. Чистейший медленно понимает, что картина обретает детали, обретает смысл и жизнь. Пьюр настолько увлечен своим хобби, что не замечает, как пачкает одежду, древо мольберта и еще пол. Занятие приносит удовольствие, такое желаемое, и невероятно расслабляет. В училище времени на простое саморефлексирование нет, да и общежитие - не самое подходящее место для полного полета фантазии. Лампочка на потолке немного мерцает, временами сбиваясь с ритма. Но целитель поглощен работой, и ему безразлична барахлящая вещь; тот радостно машет художественными приспособлениями и создает. Вот очередное умелое движение руки, и сухая ветка превращается в нечто живое - в Иву. А еще озеро, чья гладь томно переливается во все цвета голубого, а на поверхности плывет лебедь. Без пары. Блондин и сам не знает, почему. Прежний счастливый настрой сбивается из-за пары последних штрихов на холсте, его искусство и деяние становится меланхоличным, тоскливым. Плакучая Ива и покинутый лебедь. Как... Несвойственно. Пьюр, в конце концов, завершил рисовать. Юноша не знает, какое название дать этому своему детищу, ибо он всегда как-то их именует. В голове загорелось нечто: он придумал. "Плачущая Полночь"

***

Шэдоу Милк не спит. Горячие, слегка обжигающие слезы катятся куда-то ниже, впитываясь в шелковую подушку. Щеки все уже подавно мокрые и соленые. Синеволосый не истерит, не горланит и не кидается чем-либо, обычное смирение поглощает и сковывает тело. Просто пусто, можно сказать. В кои-то веки скучающе наблюдает за происходящим за стеклом собственной комнаты, разглядывает узоры настенных ковров, прислушивается к возгласам из прихожей. Он даже не в силах стереть дорожки от прозрачных бусин; они проливаются по-своему, бесконтрольно. Сквозь шторы видны лучи небесного светила, они падают и слабо освещают пространство, едва прорезая его. Жжет, но он не придает этому значения, даже не до конца понимает, почему и как это случилось. Чувства просто нахлынули неожиданно, именно дома, именно здесь. Они правы, однако. Родители были правы, когда утверждали, что он, тем не менее, человек без внутреннего стержня. Собственно, такой, каким боялся всегда стать. Слабым.

***