Глава 22. Символизм

Джинни уже не было в гостиной, но место на диванчике занял Невилл, а рядом с ним на подушках раскинулся Трусливый Вьюн. Когда Гермиона подошла, растение слегка зашуршало, но оставило свои побеги вольготно лежать и обвиваться вокруг ног Невилла. Гермиона удивилась, увидев Невилла сидящим в одиночестве с растением. Ее друг вернулся в Хогвартс высоким, возмужавшим и бесспорно привлекательным, а ореол героя войны добавлял ему еще больше лоска. Даже слизеринки обратили на него внимание — Гермиона не раз слышала, как они взволнованно перешептываются, когда Невилл составлял ей компанию в библиотеке. Все-таки его семья входила в пресловутые Священные Двадцать Восемь. Невилл бережно отодвинул несколько стеблей, чтобы Гермиона могла сесть рядом с ним на диванчик. Он улыбался, но его выразительные брови были вопросительно приподняты. — Что? — спросила Гермиона. Он прокашлялся. — Это камелия у тебя в волосах? — Да. — От Джастина? Гермиона нахмурилась. — Нет. А что? Невилл покраснел и отвел взгляд. — Да так... ничего. — Невилл... Он снова посмотрел на нее. — Страсть. — Страсть? — переспросила Гермиона. Она вынула цветок из волос и снова рассмотрела его. Пышный цветок с красными лепестками был размером с ее ладонь. — Этот цветок символизирует страсть? — Тоску, страсть и... сильное влечение, — ответил Невилл, и его лицо стало почти таким же красным, как цветок. Гермиона откинулась обратно на спинку диванчика. — Великолепно. Просто великолепно. — Значит, он не для Джастина? — спросил Невилл. Она отрицательно покачала головой, с трудом сдерживая стон. Джастин никогда не поверит, что цветок страсти случайно оказался у нее в волосах. О, Мерлин... Невилл теперь разглядывал ее с любопытством. — Тебе кто-то подарил этот цветок? — Я... не знаю, — запинаясь, ответила она. — Не знаешь? Тоска. Страсть. И сильное влечение. Не может быть. — Ну, вообще-то есть один волшебник, — призналась Гермиона. — Но это вышло случайно! Он точно не имел в виду ничего такого. Просто у него… очень странная палочка. Любит подшучивать. Невилл оживился. — Какая именно палочка? Ее друг уже начал проходить стажировку по гербологии у профессора Стебль и в последнее время таскал с собой образцы древесины, отчего от него слегка пахло кедром. — Не знаю. Она в черно-белую клетку. Лицо Невилла озарилось. — Ты познакомилась с волшебником, у которого палочка-арлекин? — Какая палочка? — Арлекин. Из зачарованного кизилового дерева. Он улыбнулся в своей новой неторопливой манере, от которой Гермиона каждый раз на секунду теряла дар речи. — Изготовление палочек — часть моего курса по видам древесины. Говорят, такие палочки обладают игривым и озорным характером — твой волшебник, должно быть, тот еще весельчак. У Гермионы отвисла челюсть. — Это вообще не про него. — Арлекины довольно чувствительны, знаешь ли. Твой волшебник... — Он не мой волшебник!! — Ой-ой, — пробормотал Невилл. Трусливый Вьюн, уловив ее расстроенные чувства, уже съежился в своем горшке, дрожа от ужаса. — Прости, Невилл, я... Невилл строго посмотрел на нее. — Пожалуйста, извинись перед Вьюном. Боже ж ты мой. Как низко можно пасть ради того, чтобы сохранить дружбу. — Прости меня, — сказала она растению. — Эм... не бойся. Она продолжила, стараясь говорить как можно спокойнее. — Просто твой папочка спятил, если думает, что у того волшебника есть романтические чувства. — Все хорошо, — тем же успокаивающим тоном подхватил Невилл, поглаживая листья растения. — То, что Гермиона не признается в своих чувствах к волшебнику, не значит, что тебе нужно расстраиваться. Правда, солнышко? — Ты умничка, — проворковала Гермиона. — Ты же не делаешь поспешных выводов, как некоторые? Глупая палочка просто немного пошутила, да? — Вопрос в другом, — сказал Невилл. — Знает ли волшебник Гермионы о ее чувствах? — Милый Вьюн, не мог бы ты сказать своему папочке, что у меня нет никаких чувств к этому волшебнику, которого весельчаком уж точно не назовешь? — Уверен, с ним довольно весело, — пропел Невилл. Гермиона задумалась. Даже представить слова «весело» и «Малфой» в одном предложении было сложно. Был вечер, когда он целовал ее, шепча заклинание Гармония Нектере. Это было весело, пока он, как обычно, не взбесился. Она попыталась вспомнить другой пример. — Однажды я уронила на него матрас, — радостно сообщила она. — Вот это было действительно весело. Невилл уставился на нее. — Ты уронила на него матрас? Трусливый Вьюн встрепенулся, словно тоже ждал подтверждения. — Он действовал мне на нервы. Теперь Невилл был откровенно заинтригован, и Гермиона не могла его винить. — Давай разберемся, — сказал он. — У тебя роман с невеселым волшебником, у которого палочка-арлекин, и которому ты роняешь на голову предметы? Гермиона начала загибать пальцы. — Во-первых, это не роман. Во-вторых, я роняю вещи, только когда он этого заслуживает. — Ты делала это больше одного раза? — Ну... как бы да? — Теперь уже Гермиона съежилась не хуже Трусливого Вьюна. — Я... ударила его книгой. И пнула. Но у меня была уважительная причина! Невилл смотрел с явным неодобрением. — Звучит крайне нездорово. Я удивлен, что он все еще заинтересован в тебе. — Я тоже, если честно... То есть, я же... — Гермиона резко прикрыла рот ладонью, не дав себе договорить. Она и так сказала слишком много. — Ты знаешь, что я люблю тебя, Гермиона, — серьезно произнес Невилл, — и я не пытаюсь читать тебе нотации. Но тебе стоит относиться к мужчинам с чуть большим уважением. У нас тоже есть чувства. Гермиона снова нахмурилась, обдумывая эту новую для себя мысль. Она обвиняла Малфоя в том, что он не считается с ее чувствами, но задумывалась ли она когда-нибудь о чувствах самого Малфоя? Что ж... нет, не задумывалась. Основной эмоцией Малфоя в этом учебном году, похоже, была раздражительность, по крайней мере, до прошлой ночи. Очевидно, этому человеку требовалась целая бутылка огневиски, чтобы выразить что-то, кроме злости, вожделения или раздражения. — Возможно, ты прав, — признала она. — Но это сложно — он не слишком хорошо разбирается в чувствах. И, честно говоря, Невилл, это не романтические отношения. Мы просто... часто оказываемся рядом. Теперь Невилл выглядел озадаченным — ведь он видел ее на занятиях целыми днями, а по вечерам в библиотеке. Он даже входил в ее еженедельную группу по изучению трансфигурации, куда, как ни странно, входил и Теодор Нотт. Гермиона всячески поддерживала межфакультетское единство, и Нотт вел себя вполне цивилизованно, несмотря на свою врожденную снисходительность. — Он помог мне сегодня, — призналась Гермиона. — Позаботился обо мне... по-своему. Она почувствовала странное волнение при этой мысли, но тут же подавила его. Женщина не нуждается в заклятиях и обещаниях убить соперников, чтобы почувствовать себя особенной. Она посмотрела на нежный цветок в своей руке. Была ли в этой камелии какая-то тайна? Или это просто ботанический эквивалент кошачьих ушек и усов? Невилл бережно взял цветок из ее рук и наложил быстрое заклинание стазиса. Затем он снова вплел камелию в ее волосы. — Твой волшебник, должно быть, очень милый. — Это не про него. Гермиона погладила Трусливый Вьюн и мысленно взмолилась, чтобы тема оказалась исчерпанной. Боги, похоже, услышали ее мольбы, ибо прислали Джинни, которая на входе проверила гостиную волшебной палочкой. Невилл помахал ей, и она подошла, устроившись в кресле рядом с диванчиком и уставившись на Гермиону. — Мое любимое печенье? — резко спросила Джинни. Трусливый Вьюн, похоже, привык к ней — его стебли лишь слегка дрогнули. — Имбирное, — ответила Гермиона, и Джинни кивнула. — Мне есть, что тебе показать, — сказала Гермиона, доставая письмо Рона. Джинни пробежала глазами по пергаменту, затем передала его Невиллу. — Я уже все это знаю, — сказала она. — Слава Мерлину, Хогвартс не пускает незваных гостей, иначе мама появлялась бы здесь каждый день. — Она посмотрела на Гермиону, ее взгляд все еще оставался холодным. — Сьюзен ему куда больше подходит. — Согласна, — сказала Гермиона. — Я собираюсь отправить им фруктовую корзину. Невилл рассмеялся, и даже у Джинни дрогнули уголки губ. Друзья нещадно издевались над Гермионой во время ее корзиночной фазы, начавшейся на пятом курсе, когда она рассылала по особым случаям собственноручно собранные корзины всем подряд. Поначалу они пользовались сомнительным успехом — если не считать шоколада — ведь Гермиона клала в них то, что, по ее мнению, должно было интересовать людей, а не то, что им действительно нравилось. (Первая корзина для Рона включала брошюры для подготовки к СОВ, пробные тесты и набор ленточек всех цветов радуги, чтобы он мог маркировать задания по цветам). К шестому курсу она стала мудрее — подарочная корзина для Рона состояла исключительно из съедобного, включая саму корзину, сплетенную из медово-апельсинового хлеба. — У меня есть кое-что для тебя, — сказала Гермиона Джинни. Она достала палочку и установила вокруг них легкую защиту, блокируя как видимость, так и звук. Затем открыла сумку и вытащила Проявитель врагов. Глаза Джинни округлились. — Это же Грюмовский... — Да, — Гермиона аккуратно положила зеркало к себе на колени. — Он почти ничего не показывает в моем случае, слава Мерлину. Невилл вытянул шею, чтобы заглянуть в зеркало. — Мне не нравится эта темная тень, — сказал он. Гермиона пожала плечами. — Думаю, это зеркало должно быть у тебя, Джинни. — Она протянула его ведьме, которая уставилась на артефакт широко раскрытыми глазами. — Не знаю, что сказать, Гермиона... — Джинни глубоко вдохнула. — Спасибо. Она всмотрелась в стекло, пальцем обводя самые крупные трещины. — Все думают, что я сошла с ума, но это еще не конец... — Нет, не конец, — сказала Гермиона. — Ты не сумасшедшая. И ты абсолютно права. Пожиратели смерти никуда не денутся — с Волдемортом или без, а замок всегда будет опасным местом. — Постоянная бдительность, — прошептала Джинни. — Теперь это зеркало твое, — сказала Гермиона. Джинни нахмурилась, вглядываясь в отражение. — Ты что-то видишь? — Нет, — ответила Джинни. — Смотри. Она повернула Проявитель врагов к Гермионе и Невиллу. Темное пятно исчезло, и в зеркале осталась лишь легкая дымка — возможно, отражение чьей-то неприязни к Уизли вообще, а не к самой Джинни. — Может, он больше нужен тебе, — сказала Джинни, обращаясь к Гермионе. — Со мной все в порядке, правда. Я осторожна. — Гермиона попыталась придумать что-нибудь достаточно параноидальное, чтобы убедить подругу. — Оставь его себе, Джинни. Сегодня зеркало чистое, но кто знает, что будет завтра. Согласно кивнув, Джинни достала палочку и завернула зеркало в коричневую бумагу, перевязав бечевкой. Гермиона сняла защитное заклинание и уговорила подругу выпить сливочного пива. Они сидели втроем, в основном сохраняя молчание. — Вы идете завтра на вечеринку к рейвенкловцам? — спросила Джинни. Рейвенкло каждый год устраивали одну тайную вечеринку, куда приглашали только избранных. На шестом курсе Гермиону с друзьями не позвали, но на этот раз Падма лично позаботилась об их приглашении. Гермиона и Невилл кивнули. — А ты? — спросила Гермиона. — Нет, у мамы день рождения. Она хотела, чтобы ты пришла, но я… — Джинни слегка покраснела. — Все нормально, — сказала Гермиона. — Не могу дождаться вечеринки Рейвенкло. Она правда хотела пойти. Луна говорила, что шестикурсники отвечали за сбор данных во время праздника и всегда готовили подробный отчет. Она оставалась с Джинни и Невиллом, пока высокие золотые часы в гостиной не пробили половину десятого. Невилл обнял ее, пожелав доброй ночи, а Джинни слегка кивнула. Гарри по-прежнему разделял их, словно айсберг, но выражение лица Джинни стало чуть мягче. Возможно, эта отчужденность тяготила ее не меньше. У Гермионы оставалось совсем немного времени — только на то, чтобы подготовиться ко сну: надеть клетчатую пижаму и пушистые носки. Она подготовила бисерную сумочку на завтра, аккуратно перевязав свитки и проверив пробки на баночках с цветными чернилами. Большой красный цветок теперь лежал на ее столе, и Гермиона подняла его, поднеся к носу. Яркая белая вспышка света заставила ее вздрогнуть — и в следующий момент она уже приземлилась на слизеринскую кровать, выпустив цветок из рук, когда бисерная сумочка шлепнулась ей на лицо. Полог кровати Малфоя, как обычно, был задернут и защищен чарами. Гермиона перевернулась, чтобы взглянуть на Малфоя, ожидая увидеть его привычный насмешливый взгляд или хмурое выражение лица. Но он сидел, закрыв глаза и откинувшись на подушки, отороченные серебряными кисточками, — книга лежала у него на коленях, а очки слегка съехали набок. Он уснул — воплощение чистой добродетели. Или не такой уж добродетели. В отличие от Гермионы, закутанной в клетчатый фланелевый пижамный комплект, на Малфое были только черные шелковые боксеры, а покрывало небрежно закрутилось у его бедер. Он был полностью на виду, освещенный золотистым светом парящей свечи: линия кадыка, резко очерченная челюсть и ключицы, шрамы, пересекающие ту самую интригующую дорожку волос, свет, выхватывающий золотистые волоски на бесконечно длинных ногах. Даже во сне, в сбитых набок очках, Драко Малфой выглядел опасным. Раненым, но непокоренным. Неискупленным. Неукрощенным. — Он предаст тебя, — вновь прошептал ее разум. Он все еще ребенок, незрелый. Неподвластный контролю. Ты не сможешь его удержать. Гермиона нахмурилась. Она должна оставаться разумной. Просто взять сложенное красное одеяло, укутаться в него и заснуть. И все же... Она не могла оставить Малфоя вот так. Он мог раздавить очки или, что еще хуже, порвать книгу. Она просто немного поможет ему. В конце концов, он же оглушил Теннанта ради нее, в этом она была уверена. Гермиона встала на колени и подобралась ближе, осторожно вынимая книгу из рук Малфоя («Основы изготовления волшебных палочек»), покраснев, когда ее пальцы случайно коснулись его бедра. Затем она отложила книгу в сторону и еще более бережно сняла с него очки. На мгновение она замерла над ним, не зная, куда их деть, а потом решила прикрепить заклинанием приклеивания к глянцево-черному столбику кровати. Очки оказались прямо на резной змеиной голове, придав ей ученый вид, и Гермиона довольно улыбнулась. Затем она опустила взгляд. И замерла. Глаза Малфоя были открыты. Открыты. Ясные, серебристые глаза, обрамленные темными ресницами. Лицо Гермионы находилось в нескольких дюймах от его, ее вытянутая рука все еще держалась за столбик кровати, а грудь слегка касалась его. Она открыла рот, чтобы блеснуть чем-нибудь вроде «эм, я просто убирала твои очки», но Малфой покачал головой. Совсем чуть-чуть. Почти незаметно. Но она уловила это движение и поняла, что оно значило. Слова ничего не дадут. Впервые за последнее время, а возможно, и вообще, ей не хотелось слов. Он не должен хотеть ее. Она не должна хотеть его. Она не должна находиться так близко к нему, запутавшись в паутине опасности и безопасности, лжи и правды. Она вспомнила тот роскошный цветок камелии. Тоска. Страсть. Сильное влечение. Малфой не был ее волшебником — сама мысль об этом была абсурдной. Но с ним было довольно приятно находиться рядом, когда он не хмурился. И не открывал рот. Гермиона едва заметно наклонилась вперед, коснувшись губами губ Малфоя, и почувствовала, как дрожь пробежала по его телу. Первый поцелуй был легким, едва ощутимым прикосновением, тихим приветствием. Затем последовал второй — чуть более настойчивый. Ее веки опустились, когда она прикусила его полную нижнюю губу и в ответ услышала его прерывистый вздох, ощутив под пальцами прохладу его кожи. Она слегка приподнялась, вновь встретившись с ним взглядом, а Малфой смотрел на нее снизу вверх — точь-в-точь как тогда, когда просил ее спеть. Он что, пьян? Никаких признаков. Да и кто, напившись, станет надевать очки и читать про изготовление палочек? Ее пальцы скользнули по его порозовевшей коже, теперь уже теплой. Гермиона ожидала, что он хоть как-то отреагирует — хотя бы обнимет ее — но Малфой лишь откинулся на подушки, полуприкрыв глаза и держа руки при себе. Наблюдая. И, к счастью, все еще сохраняя молчание. Она позволила себе кончиками пальцев коснуться едва заметной щетины на его подбородке, затем провести вниз по покрытой редкими волосками груди. На этот раз Малфой сбросил свою резкость и холодность вместе с одеждой — костюм, кольца и привычная хмурость остались где-то в стороне, обнажив... его самого. Гладкие мышцы, паутину выпуклых шрамов, похожих на трещины на фарфоре. Извивающуюся метку на руке, которую он всегда прятал на людях. Новый блеск в этих глазах, хранящих столько тайн. Гермиона сглотнула, но не остановилась. Она вновь наклонилась, губами скользя по переплетающимся шрамам на его груди. Внезапно ей захотелось прикоснуться ко всему, попробовать на вкус все — его язык, пот и... Она покраснела и выпрямилась, взгляд нервно скользнул ниже. Затем снова подняла глаза на его лицо, ожидая привычной усмешки. Но не было ни насмешки, ни презрительной гримасы, ни хмурого взгляда — ничего из фирменного репертуара Малфоя. Вместо этого его глаза были полуприкрыты, чувственный рот слегка приоткрыт, дыхание стало глубже от ее прикосновений. Как странно — видеть Малфоя таким тихим и податливым, позволяющим ей все что угодно. Он просто лежал, открытый, словно порозовевший молочно-белый цветок. Он опасен. Он — ловушка. Но какая притягательная ловушка…