кровь

События 1905 года запомнились ему хорошо, кровавым пятном остались, отмеченные на календаре памяти. Возможно, это потому, что он тогда уже был взрослее и больше понимал и пытался понять происходящее вокруг. Ни для кого не были новостью волнения рабочих, то и дело устраивающих стачки на заводах или драки на улицах. Отец Даниила, глава семьи Данковских, военный в отставке, недовольно цыкал языком, смотря на заголовки в газете, морщился густыми седыми усами и грозно осматривал семью, сидящую подле него. Иногда от него можно было услышать раскатистое "дур-рак", но в честь кого было оно сказано? Даниил боялся предположить. В тот день ему не повезло оказаться на улице. Толпа людей с влажными, горящими верой глазами прошла ровно перед ним, бубня и рокоча между собой мужской грубой речью и мальчишескими выкриками с фонарных столбов, на которые мальчуганы забирались и тут же спрыгивали на мерзлую землю, стоило толпе пройти дальше. Он тогда замер в нерешительности, кутаясь в пальто и старый отцовский шарф. Стоило ли идти с ними? Он, конечно, не был рабочим, шествие не было тем, что он обязан был делать по своему роду занятий, это не его шествие, но что-то тянуло присоединиться к этой массе людей — кажется, что там безопасней, что они знают, что делают, что их вера покорит всё, и что-то в душе нетерпеливо дрожало — иди же, иди с ними, пой песни, смотри на окружающих ошалелыми глазами — вот она радость, вот она жизнь, её поток, всё сметающий. Но Даниил не сдвинулся с места, наблюдая за людом из своего переулка, на углу которого остановился. Кого только не было в колонне — изможденные женщины, мужики с выдающимися вперед челюстями, даже пара каких-то стариков пыталась удержаться в этом марше, старшие гимназисты, форму которых он даже узнавал… И все идут, идут, высматривают царский дворец, ведь их там наверняка уже заждались. Ждут, когда они скажут о наболевшем, а они ждут, что царь-батюшка согреет их своими ладонями, скажет, что всё будет хорошо и он сам сделает так, чтобы было хорошо. На то он и царь. Когда под хмурым холодным небом Петербурга разнеслись выстрелы, его, уже ушедшего в другую сторону, пробрала дрожь. За выстрелами над городом понеслись крики, далёкие, эхом отдающие, значит, не холостыми стреляют, настоящими, Господи, что же такое происходит? А потом мимо него мелькнул человек, с шапкой, съехавшей набок, с щекой заляпанной кровью, он бежал со всех ног, подскальзываясь и спотыкаясь на немилосердном льду; гремели подковы о мостовые, свистки, окрики, снова выстрелы — Даниил поспешил поскорее оттуда убраться, пытаясь стряхнуть с ресниц отчаянный взгляд этого мужика, которого ведь зарубили, точно зарубили, он собственными глазами видел окровавленные шашки в руках конного отряда. Ещё несколько дней после он видел на снегу, тихо лежащем на льду реки, замерзшую кровь, случайные капли — или ему это уже мерещилось. Всем они тогда мерещились, на снегу, на платках, на белом зимнем небе.