Разбитая астролябия

Скарамуш снова у Мегистус дома — всего лишь скромный гость. Один из Одиннадцати Предвестников — всего лишь по счету Шестой. А от скромности той — одни сплошные слова и этот испепеляющий взгляд на полуоголенную спину Моны. Она ловит мурашки по всему телу; чувствует, что она — добыча, лакомый кусочек. 　— Я занята, — коротко бросает Астролог. Вновь отворачивается, беря в руки перо и макая в чернила. Кажется, словно молния яростно сверкнула за окном — Мегистус привыкла к вспышкам внутри её дома. 　　　　　　　　Ведь Сказитель, как гром среди ясного неба. 　— Неужели твои астролябии не говорят, что я слишком занят на работе? — он небрежно астрологический прибор в руки берет и вертит столь провоцирующе, на Мону глядя. Только он знает, как она трепетно к этим вещицам относится; как лелеет их и бережет. Предпочитает мор и голод парочке астролябий и заумных книжек. Но о море конечно же, волнуется — когда в кошельке её ровно ноль. 　— И что времени у меня не как на небе звезд. Ты должна быть благодарна. 　— Должна? — поворачивается она с некоей злостью, сжимая перо. Кажется вот-вот из него вытекут все чернила и статья в «Паровую Птицу» будет окончательно испорчена. 　— Обязана, — зубами скрипит Скарамуш, роняя астролябию на пол — столь бесцеремонно и, разумеется, специально. Она, к несчастью Мегистус, была из стекла... Из Сумеру — из дорогого и столь умелого. Она копила на эту редкую и почти что эксклюзивную вещицу — целых три месяца. Три месяца без вкусной еды — только хлеб из пшеницы и вода, и немного тех самых сладостей из Инадзумы, что иногда приносил с собой Скарамуш. 　— Т-ты...! — она готова была разрыдаться, недовольно сжимая кулаки. Но не перед этим идиотом — он и так видел слишком много. Нет-нет, никак иначе, Мегистус. Показать себя слабой перед этим мелким выскочкой из Фатуи?! 　— Не реви, — проронил Шестой, чувствуя в глазах Моны злые всполохи и огоньки. Она вот-вот достанет катализатор и... 　　　　　　　　　　Но Предвестник был на шаг впереди. 　— И не смей кричать, — он руки девушки — обессиленные и худые уж слишком — в пол вжимает также столь бесцеремонно; с тем самым привкусом обладания и власти. Мегистус как и обычно противится ему, барахтается, как в сети загнанная рыбка — лакомый кусочек для Шестого, разумеется. Только вот Мона кусаться умеет больно и плескаться прямо водой в лицо, будто свирепая акула. Парень лишь запястье обессиленные сильнее сжимает — Астрологу не мешало бы подкрепиться и дать достойный для неё отпор. Девушка, понимая, что ей не убежать, лишь обиженно и несколько покорно отворачивает лицо, вжимаясь в деревянный пол. На её бледном лице — легкая досада в виде слез, словно плач вселенной — небольшой метеоритный дождь. 　— Выглядишь жалко, — Сказитель приближается к её лицу и желает созерцать все истины в паутине звёзд. Мегистус лишь противиться — надменно, гордо. Словно не поймана ещё, не загнана в тот самый угол. 　— Ты здесь... Чтобы поиздеваться? — сопит Мегистус, чувствуя твердые касания и горечь от разбитой коллекционной астролябии. 　　　　　　　　Лишь бы чего еще не грохнул, чертов Фатуи. 　— Научить тебя правильно питаться и зарабатывать себе на жизнь, — сквозь легкую улыбку говорит Предвестник. Ему явно нравилось ощущать это превосходство над столь гордой птичкой. 　— Снова? — с досадой и скрипом в голосе переспрашивает девушка, свыкаясь со своей «судьбой». Он приближается медленно почти что к оголенной шее — худая и нетронутая, кости выпирают; и этот чокер вечно мешающийся. Аж противно. Однако Сказитель находит в этом что-то своё — необъяснимое, как тягу к лживым созвездиям. 　— Снова я могу ненароком опрокинуть очередную твою безделушку, — цыкает он ей прямо на ухо. Мона в легком оцепенении ловит взглядом остальные свои астрологические приборы. Ей словно в этот момент земное не знакомо — сон, еда и прочие радости, которые стоят, как иронично... Моры. 　　　　　Которой у Скарамуша, словно на зло судьбе, так много. 　— Не надо... — Просит девушка, приглушив свой голос. 　— Тогда будь послушной девочкой, Мегистус. И получишь свою астролябию обратно в двойном экземпляре. Сказитель оставляет отпечаток на тонкой коже возле шеи — ему нравилась именно её покорность; нравилось непослушные волосы смахивать с шеи и плеч крайне выразительных и четких. К тому же Мона знала, что это ненадолго — пару мгновений с ним и... всё? Она в каком-то смысле и не прочь плыть по течению — прямо в лапы к Шестому, но... 　　　　　　　　　　　　　　　И это [ не ] столь вечно. 　　　　　　　　　　　　　　　И, конечно же, не из-за моры.