Изморозь, тоска, обман

Она изморозь ловит щеками — неприятно, холодно, но вот-вот, однако... Скоро нагрянет гром — теплый, согревающий, ворчащий и хмурый. Мона привыкла к нему; только Мона знает, как усмирить эту вечно недовольную грозу. 　　　　Она ждёт, конечно же, руки в замок от нетерпения сжимая. 　　　　Да и согреться чтобы; прочь от объятий этой одинокой стужи. И невольно улыбается, чуть уголки губ гордых приподняв — улыбка определенно средь морозов согревала её бледное и измученное в ожидании лицо. Девушка отвлекается, смотрит с Драконьего Хребта на затуманенный Мондштадт — он давно перестал быть тем самым трепетным местом встреч двух самовлюбленных и просто влюбленных дураков. Только изморозь, только рыхлый снег и холод укрывали теперь двоих снежным своим покрывалом — умиротворяющим, колючим. Мегистус помнила, как он со злости резкими движением согревал ей плечи, натирая до красноты — своеобразный способ согреться, но... Такой типичный для него. И как он ругал Астролога за легкомысленность — купила бы себе потеплее шубу, уж морой он не обделил бы точно, стоило только попросить. Попросить, конечно, тем, чего Сказителю больше всего хотелось — её, разумеется — она самая ценная валюта в этих противоречивых отношениях. И признался бы себе Сказитель в этом, увы, в страшных и мучительных кошмарах. Мона чуть усмехается, сдерживая порывы — Скарамуш до милости нелеп и, конечно же, горд, только вот... Он опаздывает — что для него не характерно. 　　　　　　　　　　　　　　　　　Вновь? 　　　　　　　　　　　　　　　　　Вновь. Ведь опаздывать любила Мона — позлить, пощекотать нервишки, увидеть гром в иссиня-лиловых глазах. А теперь Мегистус тоска накрывает — вязкая, противная, сковывающая столь плавные и горделивые движения. И изморозь на щеках тоже не дает заглянуть вперед — кругом туман и лед, что так плотно осел на ресницах — невыносимо тошно. 　　　　　　　　　　　　　　　А его всё нет и нет. 　　　　　　　　　Когда же он перестанет уже опаздывать..? Мона злится — себе непременно обещает, что еще пять минут и вот-вот... Она уйдет, так и не дождавшись — пусть сидит один и от досады кусает локти, а она слишком замерзла, слишком измучилась на чёртовом морозе в одном лишь легком одеянии. Или Мегистус вовсе — с места не сдвинется, не уйдет никуда? И будет возмущенно ждать, позволяя тоске одержать победу? Тоска, что сквозь время — лишь отяжелевшее бремя. Проклятие, данное самой судьбой, самой вселенной. Если не самой Селестией — уничтожительницей этой. И, как говорил он, — лживыми и картонными богами, что судьбе рисуют своими испорченными кистями. Мегистус вновь астролябию достает и навстречу злому року — вновь смотрит на эти блестящие плевки — всего лишь звезды складывают её тоску по нём. 　　　　　　　　　　　　Мегистус обречена. Увы. И изморозь вновь по щекам пробежалась столь выразительно и терпко, продолжая навязчиво напоминать о противных сердцу превратностях судьбы. И принять их — себе дороже; Мегистус знала, но в этот раз хотелось ей лишь обманутой остаться. Она знала, она видела отчетливо — Сказитель не нашел спасения еще в тот злополучную ночь — Снежная не пала, а вот он... Однако Мона себе не верила, в эту лживую участь звёзд и их переплетений. Она кричать продолжала, в отчаянии трепыхаясь, изнывая: 　　　　　　　　　　　　　　　[ Обман обман обман обман 　　　　　　　　　　　　　　　обман обман обман обман ] 　　　　　　　　Судьбу можно изменить — хоть и неизменна она. 　　　　　　　　Меистус всем сердцем этого желала. 　　　　　　　　До боли сжимая кулаки, смыкая ресницы. 　　　　　　　　И губы до ранок кусая — она безумно скучает. 　　　　　　　　　　　И лишь бы не... 　　　　　　　　　　　　　　　[ Обман обман обман обман ] Вновь рокочущий о неминуемой потере; вновь заставляющий лицом прямо в воду смотреть — с головой ныряя и глотая до истошно разодранных легких те самые небосводы — сплошной обман. Обман, которым звезды выстилаются на астролябиях и небесах. Обман, которым Мегистус сыта уже по горло — выплюнуть бы да растоптать, чтобы легкие не жгло и грудь не стягивало в изнеможении. Она в дрожащем отчаянии вновь и вновь продолжала коротать ледяные вечера на Драконьем Хребте — последнем пункте назначения их встреч. Она продолжала ждать, вспоминая с теплотой хмурого Предвестника и с ног сносящие снежные бури. 　　　　　　　　　Она продолжала ждать знакомого силуэта. 　　　　　　　　　Ждать излюбленного ворчания, возмущений. 　　　　　　　　　Руки протягивать — в никуда буквально. Мегистус знала — её здесь не потревожат; никакой дурак, кроме него одного, не сунет и носа на такой мороз и стужу. Никто тоски на лице не увидит — такой для её гордыни нехарактерной. Мегистус знала — она осталась здесь совсем одна. В её руках — только разбитые изморозью звезды, пресловутая тоска с нотками печали, а еще... 　　　　　　　　　　Тот самый горький судьбы обман, 　　　　　　　　　　в который она уперто верить до сих пор не устанет.