О чем звёзды нынче поют?

Звёзды — судеб властители, верные её проводники; выстраивают в ряд те самые роковые события — созвездия, которые словно алфавит. И их не избежать, от них не скрыться. Мегистус знала горькую правду — читать умела; Мегистус не раз соблазнялась… Взглянуть и на его, Шестого Предвестника, судьбу. Только вот — всплесками трещит астролябия, не дается — экая непокорная штуковина. И звезд нет, созвездия в тумане словно плывут, прячутся — нечего Моне прочесть, не взглянуть хоть краешком блеклых серых глаз. Только отравляющий душу яд — что-то поддельное, ненастоящее. Будто неживое, искусственное и мраморное — почти что нечто кукольное и лживое на его идеально ровных и белых щеках. Мона ни раз вслушивалась в такт сердца, лежа на груди после очередной (но такой привычной и родной!) стычки со Скарамушем — никогда, увы, астролог не припомнит резвого и такого живого стука — её на минутку осенило. Помнит и также ведь — руки холодные, тяжелые. Обжигали они порой, но Мегистус уже свыклась к ворчанию и ноткам ненависти (но к ней ли одной?), что подогревала их; привыкла к той самой судьбоносной игре — от неё не денешься, только принять, увы! И в очередной раз, сбрасывая шляпу, чтобы не мешалась сильно; Мегистус — слушает, вслушивается в грудину — в такт, в стук, в хоть что-то, что подавало чертовый признак жизни, но… Тишина. Там пусто. 　— Ты вообще живой? — произносит она, коснувшись щеки. Холодная. Как у трупа. 　— Посмотри, — он Мегистус за руку тянет, вполне твердо и уверенно, шепча нагло в губы, словно измываясь. Верно, знает, что не сможет она заглянуть. Доступ этим паршивым звездам к его судьбе — заперт, закрыт. 　— Не можешь, знаю, — издевательски протянул Шестой над ухом Мегистус. Та ударила его в грудь. Надулась. Мона молчит, но чувствует (или уже перед ней правда эта, как на ладони звезды?), что в нём — что-то неживое, морозящее, холодное. Дышит приглушённо даже в порыве гнева и страсти — и дышит ли вообще? Мегистус за одежду хватает Шестого, носом своим к его прижимается, слушает, выжидает, пока тот недоумевает; пока тот вот-вот… 　— Эй, — хватает за руки, бьется лбом о лоб, хмурит брови, — и не смотри так, словно жаба. Она, конечно, в глубине души оскорблена. Но реагировать — увы, не стала. Только глубже смотрит в глаза и в диковину ей, что раньше Мона не замечала, что они кукольные и хрустальные, почти что неподвижные, словно механизм — работает, потому что так надо. Может в них — в этих стеклах — есть хоть какая-то крупица рока и судьбы, которым от Мегистус не скрыться? 　— Понятно, — она кивнула, отстранилась. Забилась краешком в угол — нужно переосмыслить. На голову чуть устало натянула шляпу — и на глаза тоже. Думая и думая о том, что судьба его… Фарфор. Стекло. И холод — мертвый, бездыханный. Одинокий, как у марионетки. Как у куклы. И дышащий только каемками выбеленных изгибов и идеального овала лица. Он красив, и красота эта… 　　　　　　　　　　　　　　　　　Сотворенная руками тех самых богов. 　　　　　　　　　　　　　　　　　Мегистус закусывает губу. 　　　　　　　　«Как знала…» — горькое в голове застряло. Ведь его глаза — подобны звездам. И сказали ей много — о любви, злом роке, о тех самых крайне одиноких и обреченных странствиях. Мегистус поднимает шляпу, исподлобья смотрит. Он перед ней, лишь недовольно скрещивает руки. 　— Насмотрелась? — язвит тот, с головы девушки срывая шляпу и кидая прочь. 　— Дура, — заканчивает та самостоятельно, определенно зная следующее слово Шестого. Да и сама она с этим согласна — редко, но все же — иногда нужно признать свое рвение (хоть и прикрытое напыщенностью и гордостью) к судьбе той самой, что в глазах Сказителя таится. 　— Дура, — добавляет он, рухнув рядом столь вальяжно и гордо. Словно нехотя, словно так надо — как кукла к своему хозяину. Его объятия холодны, но роднят чертовски; она скучала по холоду фарфора, по чуть ледяным рукам. И из-за той мнимой бедности Астролога, кажется, перестала различать тот самый спектр мерзлоты этих касаний. И теперь она, Мегистус Мона, уверенна быть могла, что судьба, та самая злая и роковая шутка Богов, действительно… Ах впрочем, на сегодня — в виде исключения — можно откинуть космос, звезды и судьбу. Не смотреть в глаза, не видеть там отблеска небесных тел. И видеть там его — Шестого, Сказителя, Скарамуша — не куклу, не творение, а именно его. Мегистус засыпает, чуть сопя от накативших слез и досады; от накатившей его нежности и отсутствия (хотя бы на часок!) ворчливости и недовольства — Мона на миг счастлива. И теперь она доподлинно знала — хоть госпожа судьба и не говорит о том, чего так всем сердцем хочется… Всегда ведь можно в виде исключения пойти ей наперекор хоть один единственный разочек?