Ниже нуля значительно [ Modern!AU ]

　— Знаешь, кто ты? 　— Ну давай, похвастайся своим словарным запасом, — синеволосый парень со злости пинает снег. Отлично ведь знает — от корки до корки — что она, Мегистус, сейчас скажет. До единого слова знал. Но термометр давно уже ниже нуля — разъедаемый то ли частыми холодками в отношениях, то ли не хватало того самого запала страсти, чтобы согреться. 　— Я… Я… — жуёт слова вместо этих взаимных оскорблений по типу — дурак, придурок, терпеть тебя не могу… 　—… ошиблась в тебе. 　　　　　　　　　　　　　　И в который раз он это слышит? Та разворачивается, неловко проскальзывая на мерзлом снегу сапогами. Мегистус уходит гордо, стараясь не опускать головы. И конечно же, не упасть на этой гадкой скользящей подошве. А Куникудзуши лишь плюет в снег — мол, да пошла ты к чёрту. Сама разочарование не хуже его. 　— Ну и вали к своей мамаше, — отрезал парень, ногой окончательно пиная снег. Спасибо, наверное, что там не было какой-нибудь кочки или бордюра. Иначе бы в больнице его навещали только ворчливые медсестры. Однако всяко лучше этой зазнайки Мегистус? 　— Придурок. Будто бы собирается со словами, бросая те, как огромный снежный ком — пусть холодом этим подавится; пусть подумает о том… Да пусть просто наконец-то подумает о ней! И каждый гордо, не оглядываясь почти ни разу при таком желании улучить друг друга в этой самой слабости, вышагивают в разные стороны. Огни улиц перед Новым Годом — не утешали. Наоборот травили душу каждому из них — а может стоило быть на этот раз помягче…? 　— Подумаешь, потерял твою любимую белую кошку, которая и разбила эту чёртову астролябию. Всё равно ты любила их больше, чем меня! — под нос бормочет себе Куникудзуши, хлопая дверью собственной квартиры. 　　　　Стрелки давно перевалили за полночь. Да нового года — всего лишь сутки. 　— Подумаешь, разок прошлась по его физиономии ногтями. И пару вещей выкинула прямо с балкона, перед соседями. Пусть теперь знают, какой он подонок! Мегистус кутается в одеяло, не забыв и с совместной с ним квартиры ту самую кошку кое-как найти — сама прибежала. У матери — ей лучше. И горячий чай, и её любимый белый шоколад без орехов. Этот придурок вечно брал молочный с миндалем — назло. 　　Стрелки давно перевалили за полночь. До нового года — какие-то жалкие двадцать два часа. 　　　　　　　　　　　　　　*** И каждый гордо гнул свою линию — в одиночестве, лишь оставаясь с самим собой наедине. И мысли, словно обиженные кляксы на чистом листе, въедались глубоко под корку мозга. 　　　　　　　　　　　　　　　　　　Одиноко? Однако каждый отрицал, сидя под плотной коркой льда — наступи да прыгни, и всё равно не треснет. Лишь горделиво каждый воротил нос. Сменяя друг друга в течение дня с желанием написать что-то наподобие: 　　　　　　«Эй, как тебе там без меня, дура?». 　　　　　　«Соскучился уже и готов вымаливать прощения?» Но каждый раз сообщение стиралось — лишь горящий онлайн, словно фейерверк, травил душу и бил в глаза слишком яркой вспышкой. Злило. Причем каждого. Без исключения. 　　　　　До стука в окно четвёртого её этажа — то ли снегири беснуются, то ли… 　— Чего тебе надо? — Мегистус кривит тонкие брови, скрещивает недовольно руки. Явно наигранно — пусть обратит внимание. И явно ведь неспроста он тут, равно… Как и поддалась на некую провокацию та. 　— Выходи. 　— Зачем же? Мона продолжает, зная, что готова в любой момент выскочить — да по макушке этому негодяю настучать как следует, а потом, может быть, если тот принесет должные извинения — и обнять. Пусть только заслужит того — и как следует. 　— Да выходи ты уже молча, чёрт тебя побери! Куникудзуши выдыхает, понимая, что того словно не слышат. И как привыкнуть к её, Мегистус Моне, выходкам? Впрочем… Явно он сам лучше и не был. 　— А то что? 　— Разобью тебе окно, чтобы ты сгинула в холоде со своей мамашей. Мегистус хотела было хлопнуть ставнями как следует в знак протеста — да так, чтобы стекла эти самые повылетали. Но не стала — пожалела ту же мать и её больную голову. Или всё же его — придурка? 　— Жди, — отвернулась та, исчезая в свете комнаты. 　— Можешь не краситься, мне плевать, — Куникудзуши скрестил руки, ощущая как по щекам вьючно бегает мороз, словно вырисовывая на его лице узоры инея, подобные тем, что он мог видеть на ставнях окон нижних этажей. А Мегистус, как назло (или все же того требует женская красота!) пудрит нос и подводит брови, румянит щеки, хоть и знает, что температура на улице ниже нуля значительно. И сама зима непременно подрумянит ей бледные щеки и переносицу. Звуча каблуками тех самых сапог, которыми она вот-вот накануне очередной ссоры цокала по льдистому снегу, чуть не упавши, Мона уже внизу — перед ним. Скрещивает руки, вглядывается в его, как ей казалось, бесстыжие глаза. Сложно ведь — себе гордой — признаться, что она скучала? Но с объятиями явно не спешит, выжидает. 　— Ну? 　— Не ну, — обрывает тот, вновь и вновь не находя слов. В легком нетерпении и собственной язвительности Куникудзуши всегда тонул первым. Кажется, что и в этот раз он не стерпел некоего одиночества. Мегистус хоть и была занозой в заднице, но такой привычной и… любимой? Молча, закусив нижнюю губу, которая и до того была изранена низкой температурой воздуха, протягивает криво-косо упакованный короб — видно, что делал сам. Мона умиляется — не смеется, понимая что… 　— Купил я тебе твою астролябию. А кошку найти не смог, — кажется, в его голосе слышится нотка раскаяния. Будто бы разбавленная той самой желчью. 　　　　　　　　　　　Желчью применения. 　　　　　　　　　　　Как бы иронично оно ни звучало. И, кажется, что абсолютный ноль вновь и вновь набирается градус ярче и горячее; и, кажется, что сегодня от низких температур не хлынет из их термометра ядовитая ртуть. 　— Кошка вернулась сама, — чуть приглушенно говорит, оставив гордость где-то… В стенах квартиры и вместе с любимой матушкой, — спасибо. 　— Спасибо? Мне не послышалось? — слегка съязвил тот, улыбаясь в точности также, как и произнесенные им слова. 　— Замолчи, — Мегистус, не сдержавшись, подмышками сжимая коробку, бьет того рукой по плечу, даже улыбаясь. 　　　　　　　　　　　　　　　Она скучала. 　　　　　　　　　　　　　　　Как и он. 　— Знаешь, кто ты? — вновь повторяет та, как и вчера, перед той самой ссорой. Парень, конечно, и на этот вопрос ответ знал — он всегда один-единственный. И не менялся никогда — Мегистус Мона ведь традициям изменять не привыкла, не так ли? 　—… придурок. И лишь поднявшийся градус термометра и салют, что бил последние десять минут до Нового Года — заглушил её последнее слово — слишком уж изученное и очевидное для него. 　　　　　　　　　　　　　Как и его ответ ей: 　— Сама такая.