Сквозь зеркальную воду смотря

Мона больше не смотрит в зеркало. Себя увидеть — едва ли. На неё смотрело другое лицо. Чистый белый фарфор стеклянными кукольными глазами заглядывал прямо в душу. Мегистус пугалась, бежала прочь. Теперь её хвосты и шляпа — всегда не на месте, растрёпаны и небрежно лежат войлоком на дрожащих плечах. Астролог могла нервно выдохнуть. Могла выдохнуть до тех пор, пока в глубинах вод и космоса — в тех же мнимых зеркалах — Мегистус снова не увидела его. Ударив рукой по звездной глади вод, Мона бежала прочь. Лицо незнакомца — пугало до ужаса, пробирало мурашками. Словно все это — злой и кошмарный сон, забившийся в глубины подсознания. И Мегистус, что самое страшное, едва ли знала как выбраться, и вообще… кто он? Идеальное лицо — белое, без изъянов. Выразительные, чуть бегающие глаза. Ровные, словно искусственные, пряди. Неживая улыбка с нотками самоуверенности и яда. Он, кажется, был не настоящим. Словно наваждением, иллюзией. Мегистус могла мотать головой, бить воду и не смотреть в астролябию. Везде преследовал её он. Он — непонятно кто и зачем. Иной раз той хотелось все бросить, но Астролога едва ли могла даже душу продать за своё дело. Мона храбрится, заглядывает еще и еще, рассматривает… 　　　　　　В душе скребутся кошки. 　　　　　　Самыми острыми-острыми когтями. 　　　　　　Пронзают нутро, царапают поверхность ребер. 　　Мегистус морщится, отрицает. 　　Но в глубине души — замирает. 　　Чувствует, что судьба существует. 　　И что судьба… Позволит увидеть того воочию. 　　Рано или поздно, когда луна затмит солнце; 　　　　　　　　　　　　когда Кассиопея из звёзд в области зенита взойдёт. Сказитель — всего лишь выброшенная кукла, словно мусор. Его могли пожалеть для начала, а потом… Он едва ли помнил, как выглядел, кем был и его цель — бродить, бродить, бродить. Пока не подберут. И в каждой капле воды — он видел не себя, а её. До тех пор пока к тому не пришло шокирующее, но вполне себе занимательное осознание… в зеркалах отражается совсем не он. Скарамуш смотрит на руки, двигает пальцами, чувствуя, как их пронзают шарниры. А её в зеркальной глади каждого Инадзумского озера руки — нежные и закованы в плотную ткань перчаток. И шляпа весьма причудливая, смешная — как у волшебниц из каких-то выдуманных историй. И лицо — самодовольное, гордое. Но не самодовольнее, чем у самого Сказителя. Мегистус для него была безымянной загадкой, словно обманчивой звездой. В судьбы, нарисованной Селестией, тот едва ли верил, а вот в судьбу, выгравированную на каждом зеркальной поверхности… 　　　　　　　　　　　　　　　　Верилось охотно. 　　　　　　Словно очаровательный мираж; неразгаданная тайна. Куклу влекло не только к властью над мирозданием; не только за шахматным сердцем, но и туда — там где воедино космос, воды гладь и та самая дева, украшенная россыпью звёзд. Он тоже чувствует, но едва ли через фарфор… сочились чувства, дрожь. Это так ново, нелепо для того. Видимо, годы бессмысленного скитания дали своё? 　　　　Однако Сказитель верил, что однажды — он её найдет. 　　　　В конце концов… так решили миражи, 　　　　　　　　　　распластанные их портретами в зеркалах, 　　　　　　　　　　　　в воде и даже на кристально чистых звездах.