Все прелести косметики и слёз [ Modern AU ]

　— Не реви, — Куникудзуши рявкает ей прямо на ухо, сжимает кулаки. И когда он сталкивался с такими яркими эмоциями Мегистус? Она пришла уже зареванная. У Моны явно потекла тушь, смылся блеск хайлайтера. Он бы и не заметил, если бы та покорно не молчала; если бы та не сопела прямо над ухом, шмыгая носом. 　— Я тебе сказал: не реви, — приказным и чуть раздражённым тоном. Плач и слёзы для гордой Мегистус — нонсенс. Да и для Куникудзуши тоже. Он попросту не знал: погладить ли по голове, найти обидчика и вытрясти из него всё дерьмо или вовсе оставить её одну. Одну… Когда она так бойко лоснится, словно зашуганная кошка, к его плечу. Парень мог лишь коснуться макушки — донельзя до каждой волосинки в проборе идеально-аккуратной; пахнущей каким-то то ли персиком, то ли жасмином. Он едва ли разбирался в косметике и брендах. Про себя молился — если бы не тонна тонального крема на плече футболки. 　— Т-ты… мне все испачкаешь! Но терпит, вздыхает. Чувствует, как пропиталась слезами его футболка. Неужели… Мегистус настолько ранили? Куникудзуши сжимает кулаки — он обязательно его, обидчика, найдет. А сейчас… Молчит. Сглатывает. Про себя опасливо думает — как ему справиться с наплывом ч у ж и х эмоций. Особенно её, Мегистус, гордой птички. Ему и вовсе казалось, что она не может плакать. Не может по простой и такой глупой для него ну уж совсем девчачьей причине: потечет тушь, тоналка смоется, подводка для бровей раскрошится. А что уж говорить про губную помаду и чертовы румяна за баснословную сумму…! 　— Тебе совсем своей косметики не жалко?! Явно на больное давит — она ведь слишком, кажется, цеплялась за свой внешний вид. Но Мона до сих пор не подает признаков. Не успокаивается. Хнычет да хнычет прямо тому в футболку, аккуратными маникюром комкая края одежд. Парень, недоумевая, пытается разглядеть не только макушку, но и потонувшие в слезах глаза. Понять, пока что на сей час её, Мегистус, и причины плача — ему не по зубам. Куникудзуши скрипит эмалью, хватает за плечи, вспыхивая молнией. 　— Да что с тобой?! Рявкает почти что грубо, рвано. Тормошит за плечи. Её слезы — словно хрусталь — рассыпаются теперь и в каморке школьного и одинокого помещения. Тушь у Мегистус действительно потекла. Тональный крем вперемешку с хайлайтером остался на нем, на футболке парня. Румяна — потрескались к чертям, поредел изгиб бровей. И как назло матовая помада смазалась в левый уголок губ. Мона действительно выглядела нелепо. Парень бы посмеялся, как обычно, но… 　— Они сказали, что я уродина. Сказали… Что я тебе не нужна. И эта тонна макияжа, в-вообще… вообще… Мегистус закрывает лицо, пытается сбежать. Но руки парня — крепкие, цепкой хваткой оставляют Мону на месте. Нет-нет, даже если бы той удалось вырваться и убежать… То ей удалось бы преодолеть только сто метров. Он, несомненно, сейчас не мог, понимая ситуацию чуть лучше, оставить её. Тем более — одну. 　— Ты надоела, — противится, отводит взгляд, — ты мне нужна. Сколько тебе повторять? Мона знала — напрямую едва ли скажет. Недовольно бьет кулачками по нему, пытаясь словно в ы б и т ь те самые слова, ту самую поддержку, ведь… Её действительно ужасно ранили. Хоть она и привыкла быть гордой птичкой; привыкла не реветь на публике и вообще… Мегистус была сильной. 　　　　　　　　　　　　Но не рядом с ним. Не для него. 　— А я могла бы, знаешь… Купить новые эксклюзивные карты таро и мешочек с рунами. Но ты… Ты… 　　　　　　　　　Злится. Закипает. Бьет кулачком отчетливее. 　　　　　Х о ч е т слышать. 　　　　　Х о ч е т знать. 　　　　　　　　　　В конце концов… Это всё ради него. Из-за него. 　— Ты ничего не понимаешь. Идиот. Куникудзуши замолкает. С недовольной миной и поджатыми губами переваривает каждое слово. И это он-то виноват?! Парень сцепляет плечи девушки крепче, глаза отворачивает — хлопает ими до безумия нелепо и глупо, часто. Словно его загнали в угол. 　— Вообще-то тебе не нужна эта тонна макияжа. Выглядишь с ней как кукла. Как иронично. Мегистус выдыхает. Кто уж кукла — так это он. Кукла, не способная понять её, Моны, чувств. Даже сейчас. Однако, несмотря на то, она чувствует в его гримасах, в этих незамысловатых отводах глаз и нелепо подобранных словах — нотку вырывающихся наружу чувств. 　　　　　　　　Мона слабо улыбается. Опирается уже щекой. 　— Отпусти мои плечи. Больно и неудобно. Она закрывает глаза. А парень распахивает их во всю, осознавая… Что не так уж она, Мегистус, и проста. И что, кажется, хоть на тысячную долю — понимать лучше он её стал. Невиданный прогресс! Куникудзуши завершает всё своей наглой-наглой с долей язвы улыбкой. 　— Завтра никаких хайлейтеров и туши? 　— Отстань. Мегистус дуется, даже слегка кусает футболку и задевает зубками его кожу. Пусть оставит позади слова и посидит с ней так. А завтра, как он и сказал… Никаких чертовых косметик. 　— Ты прекрасна и без них, знаешь ли. 　— Что, правда? 　— Только будь проще, а. Его рука — моментами тяжелая и не столь чуткая и нежная — гладит её голову, как назло тормоша те самые-самые четкие и ровные проборы. Мегистус хоть и шипит слегка — так надо — показать себя в гордом обличии, однако… 　Понимает, осознает, что ему, Куникудзуши, едва ли нужна эта фальшь. 　И принимает пусть и проскакивающую украдкой в его действиях — тягу.