Фальшивое сердце, настоящие чувства

Она умирала перед ним — корчилась в муках. Без доли стыда и гордости — она, Мегистус, — в отличие от него — живая. Тянула руки, пролитые багряной кровью; тянула своё живое, бьющееся в бешеной пульсации сердце. Она, Мегистус, знала... 　　　　　　Что Скарамучча — это кукла. 　　　　　　Кукла, отчаянно желавшая 　　　　　　　　　　　　　просто полюбить. 　　　　　　Или, может, получить эту любовь? Львиной долею схватить сразу всё и сразу — здесь и сейчас, — как дровосек во всем известной сказке об Изумрудном Городе. Его желание такое же — сердце — настоящее, в кукольном отсеке под левым ребром — не запылившаяся и замшелая пустота, а осязаемое что-то. Что-то, что отбивало не только ритм и сердца тоны. Этим бредил Скарамучча, жестокостью пытаясь лишь вымолить немножечко заветной любви. 　　　　　　　　　　　Или, может, забрать её силком? Только вот он едва ли знал — даже у кукол есть сердца. Пусть они не бьются в бешеном вальсе чувств, бабочки едва ли пробегутся роем по животу, зато... Мегистус знала, даже если звезды и говорили обратное, у нее была своя логика, свои надежды на него, Сказителя. Знала, что у неё едва ли выйдет заставить того передумать — звезды неумолимы, жестоки. Но они — зеркала правды — пусть и кривые, искажённые, но Мона знала... 　　　　　　Детская потерянность, 　　　　　　ожесточенные создатели... 　　　　　　Убили в нем любовь. 　　　　　　Скрамучча бредил. 　　　　　　И уже не по-детски. Откинув звезды, астролябии и все эти несчастные на небе — как говорил Скарамучча — плевки, Мегистус сжимала кулаки. Она сильна. Чертовски. И для неё существовал Шестой — с его недостатками, с его ворчливой злобой и неумением как получать, так и отдавать любовь. Она, пусть и не всегда, тонкими губами уверенно ему лишь улыбалась — старалась; пробивала брешь. 　　　　　　Только вот, увы, в самой себе. 　　　　　　Из раза в раз. Мегистус за руки — холодные, фарфором изледенелые — хваталась, как за последний круг надежды. Но он сам отвергал любовь — своими мыслями почти что постоянно хватался за чужое — искусственное сердце. Мегистус в закромах души всё-таки знала: он был безнадежен. И звёзды тоже говорили о столь скверной и отвергнутой судьбе. 　— Это может быть опасно, прошу тебя... Теряя всю гордость, весь рассудок и толику самосохранения — ради любви, ради него, — она щебетала, словно лишенная сил сойка. Но если только была бы та услышана. 　— Не стой у меня на пути, Мегистус. Он был готов — ей и себе — на глотку наступить. Наступить на все её изрядно фантастические надежды, которые говорили, что у кукол если и нет сердца, то есть душа. Неосязаемая, эфемерно парящая где-то возле уха, словно блеклый и едва ли видимый светлячок. Но у Скарамуччи, кажется... И этого не было. Но Мона не верила. Отрицала. Столь наивно и глупо даже для самой себя — продолжала и продолжала. 　　　　　　Ведь было в нём что-то погубленное; 　　　　　　что-то, что нужно было не только понять. Мегистус с объятиями на него прыгнет — словно кошка. В ответ толчок, ворчание и хлад фиолетовых глаз. В них яростные грозы; в них... Действительно нет души. Мону пробирает дрожь — и она-то его полюбила..? 　— Не стой у меня на пути. Излюбленная в последнее время фраза. И Мона знала, к чему она приведёт — особенно для неё. Но она сглатывает ком — то-то ещё будет. Желание спасти его… Такое иррациональное. Как расположение на её наряде и вообще на небе звёзд — хаотичное, логики едва ли подвластное явление. Однако это желание такое тягучее, не дающее ей покоя. Мона не спала последние дни — знала, чем закончатся поиски сердца. И нет, он не слушал. 　　　　　　Не желал слышать. 　　　　　　Бредил и бредил. 　　　　　　Бредил, бредил, бредил. 　　　　　　На пути к цели не гнушаясь… 　　　　　　даже ей, Мегистус. 　　　　　　Если та встанет вдруг поперек горла. 　— Скарамучча… Поверь мне. Прошу! Сердце Бога сжимает отобранное у него в порыве так метко и ловко — дрожащими-дрожащими ладошками к себе в грудь вжимает. Мегистус сильная. Чертовски. И до самого сильного страха, как иронично, — смелая. Она не хочет его терять; она знает, она видела на небесных полотнах, да и чертов здравых смысл никто не отменял — Сказитель попросту не выдержит; сломается. 　— Скарамучча… Прошу! Оно тебе не нужно. Ты ведь... ведь и без него можешь не только любить, но и чувствовать. Вспомни, как мы смотрели на… 　— Заткнись, Мегистус. И отдай обратно. Даю тебе пять секунд. Щелкая пальцами, тот стоя на своём — принялся считать. Холодные слова слетали с таких же холодных фарфоровых губ. Мона давилась слюной — ну неужели он никак не поймёт; неужели в нём та действительно ошиблась и вообще — никакого метафорического сердца у него нет? 　— Раз. Только его едва ли спасёт то сердце, которое она держала в руках. Красивая шахматная фигура — часть его прародительницы, Электро Архонта. Как же с ним жестоко обошлись. Мегистус помнит, как он сквозь злобу говорил об этом. 　— Два. Мучительное молчание от неё. Назад отходит — только позади неё сплошные стены. 　— Три. В ярости грозы трепещут в нём — кукла действительно до одури бредит идеей получить своё собственное сердце. Показать ей, прародительнице, Эи, без чего она оставила саму себя; какую никчемную е м у нашла замену. 　— Четыре. 　— Вспомни, как ты впервые любовался звёздами со мной. Скарамучча! Хоть ты и говорил, что это чушь — но тебе нравилось. Понимаешь?! И кукле не чуждо было распростертое фонариками небо — пусть и небо действительно было колоссальной ложью в определённых смыслах; всё же это не мешало ему уловить главную суть — красоту. И рядом колышащуюся от ночного ветра траву; и её, Мегистус, в полном очаровании под боком. 　— Да приди же ты в себя, идиот! 　　　　　　　　Но Скарамучча лишь отчеканивает завершающее: 　— Пять. 　　　　　　Без сожалений; 　　　　　　без сомнений; 　　　　　　и без толики сочувствия… Мегистус пронзают молнии. Из рук её под ноги тому вперемешку с кровью — с настоящей кровью, что качает её влюбленное в него сердце — падает та самая недостающая для него деталь. Сказитель с некоторым презрением смахивает багровые капли; собирается уйти прочь. Но что-то останавливает его — то ли предсмертная возня гордой Мегистус, которая всё еще тянулась за ним — словно жалкая муха на яркий раскат молнии; то ли что-то сожалеющее, непонятное тому. Скарамучча сжимает гнозис — внутренняя ярость сильнее теплилась в нём напалмом. 　　　　　　　　　　　　　　　　　　Почему? Пока Мегистус корчилась в муках; пока она умирала — он смотрел. Пустыми глазами. И понимает в один прекрасный момент, что её окровавленная рука такая же холодная, как и его. И звезды на небе рядом с ней, впрочем, действительно были красивы. 　　　　　　　　　　　　А затем Скарамучча уходит. 　　　 　　　Но есть ли у него теперь шанс полюбить?