Они всё, что есть друг у друга [ детдомовская AU ]

Она была бойкой. Смело стояла за себя. Терпела любые раны, царапины и обзывательства. А однажды ей чуть не вырвали клок волос с одного хвоста. Мегистус брала руки в кулак — храбрилась. А ночью, как и положено, тихо-тихо, пока все спят, сопела в подушку. 　　　　　От досады и боли. 　　　　　Как же жестоки другие дети. Он был такой же бойкий. С примесью язвы, холодного взгляда. Куникудзуши знал, что такое остаться одному, нелюбимый никем. Поэтому и он — по иронии той самый злодейки судьбы — не любил никого в ответ. 　　　　　Или, может, кулаками и болью 　　　　　хотел, чтобы любили только его? По крайней мере его основная цель — она, Мегистус Мона. Нелюбимая всеми, заносчивая и гордая птичка, не без печали в глазах, конечно. Он выбрал целью её — пытался казаться сильнее в глазах чужих. Да и чтобы его попросту не трогали другие. Куникудзуши боялся оказаться слабее их. 　　　　　Он знал. Дети жестокие. 　　　　　Особенно рядом с ним. И ней. 　　　　　И как жаль — что не по вине самой судьбы. Он знал, каково остаться одному; остаться ненужным матери и отцу; остаться брошенным на произвол судьбы — в детский дом. Он чувствовал себя марионеткой в руках судьбы и звезд. И понимал, что одиночество — такое колкое и противное чувство — с ним, увы, навсегда. Но если бы однажды Куникудзуши Мегистус Моне в порывах чувств на глазах у всех не разбил губу... Иронично, что он настолько хотел казаться сильным, что в этот же момент почувствовал себя слабее некуда. 　— Идиот... — тихо проронила она. Ей даже все равно, что на них смотрят другие. Она, Мегистус Мона, знала — он задирал её больше всех. То ли от большой любви в кавычках, то ли искал отличный способ самоутвердиться. Как же мерзко. К её глазам подступали слезы — она уже не надеялась найти хоть какую-то опору. Мона убегала прочь, несмотря на осуждение других; убегала прочь, от обиды и досады прикрывая глаза — и что на неё вообще нашло? 　　　　　Всегда держалась стойко, резво. 　　　　　Терпела все превратности судьбы, 　　　　　её больнючие удары, пинки. А тут — она треснула, разбилась. Словно комета о поверхность земли — иначе — той самой пресловутой и горькой реальности. 　— Ты... Он проскрипел зубами, осмотрел кулак — верно, её с губы кровь. Теплая, алая. Куникудзуши смотрел-смотрел; понимал лишь одно — он не мог любить. Только распускать руки, сражаться с жизнью и судьбой. Еще более чего — он едва ли верил в неё. 　　　　　Но горькая мысль о том, то он 　　　　　словно кукла; 　　　　　съедали его. И он ринулся за ней, сам не ведая — отчего и почему. Играло ли в нём желание утешить собственное самолюбие или доказать себе самому, что он — не кукла; что он — способен понять, а может даже, принять её долю — такой же брошенной отцом и матерью в этом гиблом и забытом месте? Если бы Куникудзуши знал ответ — он бы давно ответил себе сам, никуда не идя за ней; за её шлейфом с легким фиолетовым оттенком волос. 　　　　　Впрочем, была в ней изюминка. 　　　　　Бойкая, независимая. Мона Мегистус снова одна; смотрит на пруд неподалеку от детского дома — в отражении, иронично, — снова одна. Ветер лишь колышет рыбью собственное отражение и её на щеках горячие от обиды слезы. Они так неприятно стекали до самых губ и щипали. Напоминали тем самым, как он — чертов выскочка — сделал ей больнее, чем обычно. У Мегистус был предел и он — о боги — сумел достичь его. Он подходит ближе — тихо и незаметно — впрочем, это в его манере. Лишний раз не показываться на глазах и быть словно в тени. Так велик шанс, что никто на него на нападет и не откроет старые раны, которые из него выплескивались язвой и злостью. Куникудзуши смотрит ей в спину — худая, поникшая. Она была не такой. 　　　　　Странное ощущение. 　　　　　Видеть её такой... одинокой? 　　　　　И понимать — он точно такой же. 　— Дети жестоки, — произнес он, касаясь её плеча. Теплое. 　— Отвали. Сквозь зубы шипела Мегистус, дергаясь своенравно от его прикосновения. И он-то, чертов выскочка, которому она даже в глаза не смотрит — посмел тронуть её. Мона с ненавистью плюет в водное зеркало, желая тем самым перебить его отражение. Как говорится — с глаз долой и из сердца вон. 　— Если бы я пришел добить тебя, ты бы давно встретилась со своими квакающими подружками в этом болоте, — Куникудзуши недовольно хмыкнул, делая шаг вперед. И этот шаг, пожалуй, много значил для того, кто отталкивал людей и за их счет строил свое собственное лицо. Но настоящее ли оно? С размытой на лице злой язвой и недовольством у каемок глаз. Был ли Куникудзуши таким? Впрочем, он давно потерял свое истинное лицо; и кажется... что вряд ли сможет обрести вновь. 　— У меня хотя бы и такие подружки есть, — ткнула Мона, поворачиваясь всё же к нему. Ей хотелось заглянуть в эти пустые, бесформенные глаза. 　— А вот ты... Ничтожество. За что, собственно, она чуть ли не угодила в пруд прямо с головою. Но Куникудзуши сжал кулаки, готовый был оборонять себя. Но от чего? От горькой правды? У него действительно не было никого. Даже самого себя у него не было. Это настолько больно, что он лишь ядовито смеется, соображая очередную язву в её, Мегистус, сторону. 　　　　　Но иронично — пусто. 　　　　　В голове, на языке. 　　　　　И в сжатых кулаках тоже. 　— Задело, да? Её улыбка — словно коршун; а слова подобны им когтям — острые, раздирающее острой поступью нутро. Куникудзуши не думал, что простые слова заставят его задуматься о чем-то больше, чем о собственном одиночестве. 　　«Да, задело» — пронеслось в голове у того, но на язык так и не попало. Впрочем, он слишком горд, чтобы подметить такую деталь; чтобы признаться в собственной покинутости и одиночестве — он делал это иначе — грубо говоря, как мог. И Мегистус, глядя в его пустые глаза — всё же могла заметить там отблески комет и звезд. Но слабые-слабые. И то, потому что решила всмотреться. 　　　　　Решила дать ему шанс. 　　　　　Понаблюдать. 　　　　　Словно за созвездиями. 　— Дети и правда жестоки… — ответом проронила та, замыкая круг на той самой реплике. Особенно дети, которые остались один на один с этой жизнью — брошенные, никому не нужные. Порой даже самим себе. Им если только искать надежды оплот в чужих руках и глазах; в чужих устах и объятиях. Но ни у Мегистус, ни у Куникудзуши не было такой возможности. По иронии судьбы — другие дети, как и всегда, были лучше. И, поэтому, пожалуй, истина самая простая, что ни на есть. И которую им двоим принять — увы — сейчас сложнее, чем смириться с собственным одиночеством и детской обидой на судьбу и мир. Куникудзуши мог лишь молча кивнуть, закидывая с особой злостью камень в воду. Брызги, словно россыпь комет, оседала на их одежды. Мегистус отряхивалась, но не перечила. Видела в нем на какой-то момент родственную душу, которую в других обиженных детях не подмечала, — такого же жестокого ребенка, как она сама. Только Куникудзуши себе бы едва ли признался. 　　　　　Едва ли признался бы себе в том… 　　　　　Что он ужасно одинок. Как и она. 　　　　　И что им, видимо, для счастья не хватает… 　　　　　Очень простого. Друг друга. 　— Теперь мы не одни? — она вновь нарушила тишину. Хоть и знала, — опасно так этого мальчишку выдергивать из чертогов собственных мыслей. И непонятно что у него там водятся, какие монстры и чудовища. Но несмотря на это… Мегистус интересно. Как и ему интересно что в её гордой физиономии таится — какие звезды, какие кометы и солнца. 　— Теперь мы всё, что есть у друг друга, — пауза и сбитый в горле глоток, — возможно. Если ты не будешь много болтать и дерзить, Мегистус. 　— Могу лишь сказать то же самое. Без глупостей, Куникудзуши. Улыбка Куникудзуши — кривая, сама себе не верящая в сказанную тональность слов. А улыбка Моны… с легким оттенком насмешки, словно бросающая тому вызов. 　　　　　Возможно, так сложились звезды, и это теперь судьба...? 　　　　　Особенно им сказанные слова о том, 　　　　　что они — теперь всё, что есть друг у друга. 　　　　　Особенно в столько одиноком и жестоком месте, 　　　　　как детский дом.