Глава 14. Память

Глава 14. Память

Одна их самых сложных его миссий (с)

В дверь снова постучали. На этот раз смелее, чем вначале. Антонин сдавил челюсти и скривился. Похоже, открыть все же придется. Неужели он опять во что-то влип? Что ж, при любом раскладе ему не убежать от этого. С такими мыслями Антонин резко распахнул дверь. – Лапонька? – С искренним удивлением Долохов разглядывал стоящую на пороге девушку. – Привет… – как-то слишком тихо, будто боясь чего-то, проговорила она. – Можно войти? – Ну-у… Да? – с ярко выраженной вопросительной интонацией проговорил он. А потом настороженно проводив глазами проскользнувшую в комнату девушку, добавил: – Мне ведь не нужно вести тебя в медблок, верно? Потому что второй раз я… – Рон мне изменяет. Антонин захлопнул дверь. – Что? – переспросил он. Должно быть его воспаленный мозг окончательно разбушевался, подменив реальность чем-то совершенно невозможным. Тогда, в Азкабане, тот рыжий с такой ненавистью кидался на него из ревности, а теперь сам прыгнул в койку к другой? Бред какой-то. Гермиона понурила голову. – Сегодня я вернулась с работы пораньше… И увидела Рона в нашей постели… С Жаклин. На последних словах девушка снова взглянула на Антонина. – Кто такая Жаклин? – спросил он. – Моя помощница, – ответила она с таким искренним удивлением будто он обязан был это знать. Будь перед ним кто угодно другой, Антонин бы сказал что-то вроде «И зачем мне эта информация?», но напротив стояла та самая девушка, мнение и душевной состояние которой с недавних пор волновало его слишком сильно, чтобы он позволил неосторожному высказыванию слететь с языка, рискуя ранить ее. Поэтому он молчал, и, наверное, сейчас выглядел каким-то тормозом в ее глазах. – Прости, что вывалила это на тебя, – сказала девушка. – Мне нужно было это с кем-то обсудить. – А почему не с друзьями? Задал вопрос раньше, чем осознал возможные последствия. Кретин. Наверное, есть причина, почему она пришла именно к тебе? А теперь она выглядит еще более расстроенной. Девушка мягко улыбнулась, а затем подошла к кровати и села на ее край. Черт, ну почему опять? Медом ей там что ли намазано? – С этим у меня сейчас проблема… – произнесла она. – Моя ближайшая подруга – Джинни. Сестра Рона. – Долохов понимающе хмыкнул. – Да и вообще, мы с ней недавно повздорили… По другому поводу, но тоже связанному с Рональдом. Еще есть Гарри, но он… – Его друг, – закончил Антонин. Из собственного опыта ему нечего было почерпнуть, ведь друзей у него никогда не было, зато он читал много книг и в них дружба была чем-то про взаимную поддержку что бы ни произошло. С другой стороны, Поттер и ее друг тоже, почему бы тогда ему не поддержать ее? – Еще Полумна… – прервала Гермиона поток его размышлений. – Она хорошая, но… Мы не настолько близки, чтобы я делилась с ней подобным… В смысле, я уверена в ней, просто… Сама не готова рассказывать пока что… К тому же, – Гермиона вскинула голову, – есть кое-что, что сбивает меня с толку… Мне даже, честно говоря, немного стыдно за это. Ведомый каким-то подсознательным стремлением, Антонин подошел к кровати и сел рядом с девушкой. – Что бы это ни было, думаю, я последний человек в этом мире, кто имеет право кого-то пристыжать. С минуту девушка собиралась с духом. – Это странно на самом деле … – начала она. – Но когда я застала их с поличным… То просто развернулась и ушла… Представляешь? – Она взглянула на Долохова, но не получив никакой реакции, снова уставилась в пол. – Я понимаю, что должна была разозлиться…. Устроить скандал, наверное…. Ну знаешь, как нормальные люди? Антонин понятия не имел, как должны были себя вести так называемые «нормальные люди». Будь он на ее месте, он бы просто убил обоих тотчас, как застукал, не особо задумываясь, что будет потом. Однако в одном он был уверен, нормальные люди точно бы так не поступили. – В общем, я просто ушла. Проторчала на нашем заднем дворе до вечера… Слышала, как Жаклин покинула дом… И все равно продолжила сидеть в садовом кресле. Не ощущая ничего… Поначалу… А потом… Девушка снова посмотрела на него и Антонин почему-то занервничал. – У меня как гора с плеч упала… – проговорила Гермиона. – Словно я только этого и ждала… – Лапонька, я не совсем… – Меня больше не будут мучать угрызения совести из-за того, что я уже давно не люблю Рональда.

***

1983 год Он наотмашь ударил ее по лицу так сильно, что она едва устояла на ногах. Щека, на которую пришлась основная мощь удара, зверски жгла. Наверняка еще и покраснела, но здесь не было зеркала, чтобы она могла в этом убедиться. – Зачем ты делаешь это? – прошептала девушка. Конечно, он и раньше бил ее, но сейчас все было иначе. – Я уже говорил. Мне нужен наследник. И если твоя мать не смогла дать мне его, ты сделаешь это за нее. – Ты выжил из ума, – на выдохе проговорила девушка. Мозг отказывался верить, что этот кошмар происходит наяву. – Отчего же? Каждый отец мечтает о продолжателе рода. Это была обязанность твоей матери – дать мне то, что мое по праву, как мужа. Но она дала мне все лишь дочь, и то бракованную. Лицо Мариссы скривилось в отвращении. – Зачем же тебе ребенок от бракованной? Отец шагнул к ней, оказавшись невыносимо близко, но Марисса не отступила. Отчасти из-за страха, парализовавшего ее, но и благодаря внутреннему стержню, который не позволил ей прогнуться, даже будучи в такой отчаянной ситуации. – Зачем? – повторил он. Рука коснулась прядки волос, накрутила на палец. – Так уж получилось, что ты – копия матери. Вас, черт подери, не отличить. Даже говоришь также. И тот же взгляд. Хотя нет, вру, ты поярче будешь – мои гены. Марисса одарила отца полным презрения взглядом. Впрочем, это не помещало слезам скопиться у нижнего века. – Я не стану рожать для тебя, – прошептала она, вложив в голос всю ненависть, на которую только была способна. Отец усмехнулся. – Так говоришь, будто у тебя есть выбор. У тебя нет палочки, нет магии. Ты просто девчонка. Как ты собираешься выбраться из этого подвала? – Меня будут искать! – Кто? Твоя кузина? Пожалуй, она может заявить о пропаже, вызвать полицию и след, конечно, приведет их в этот дом. Поэтому через два дня мы уедем отсюда навсегда. Туда, где тебя никто никогда не найдет. Он развернулся, чтобы уйти, и Марисса метнулась к нему, но чертова цепь, которая тянулась от ее ошейника-подавителя к кольцу в полу, не позволила ей сдвинуться дальше трех шагов. Мужчина даже не обернулся, выходя за дверь. Ключ лязгнул о металл замочной скважины, и подвал, освещаемый лишь двумя небольшими настольными лампами, стоящими в разных частях помещения, погрузился в тишину. Еще с минуту девушка буравила напряженным взглядом дверь, а потом нервы не выдержали, и она закричала. Это был не первый крик, который вырывался из ее горла за те три недели, что она была заперта в подвале. Поначалу она кричала, надеясь, что кто-то из соседей услышит ее мольбу о помощи и вызовет полицейских. Уже после первого раза отец сказал ей, что подвал сделан на совесть и звукоизоляция в нем отменная, посему ее попытки привлечь внимание людей на улице совершенно тщетны. Но она продолжала кричать снова и снова, пока не сорвала связки. Сегодня крик был другим. В нем не было борьбы, зато было абсолютное отчаяние.

***

Легкая дрема, которой она позволила на короткое время себя подхватить по причине катастрофической усталости, вмиг развеялась. Марисса вздрогнула и распахнула глаза. По каменному полу читальной залы, слабо дребезжа, двигалась почтовая тележка. Почему он здесь? Тележка остановилась у ее стола. Амикус достал пачку писем и несколько свитков и положил их поверх кипы бумаг, которые устилали все свободное пространство на столе перед Мариссой. – Тебе пришло много почты сегодня, – как-то совершенно бесцветно проговорил Амикус. – Зачем было нести корреспонденцию сюда? Оставил бы в моем кабинете, – так же сухо ответила Марисса. – Твои коллеги ясно даже понять, что мне не поздоровится, если я туда еще раз нос суну. Марисса виновато прикусила губу. – Я забыла об этом, – произнесла она. – Спасибо за почту. – Это моя работа, – сказал Амикус, кивнув. Он развернул тележку и уже собирался уходить, но его взгляд случайно упал на колдо, лежащее на краю стола. – Подростки нынче уже не те, да? – усмехнувшись, бросил он. – В смысле? Ты про что? – смутившись, спросила Марисса. – Это убийство, – Амикус кивнул на колдо, – совершено подростком. Марисса перевела взгляд на стол. – С чего ты взял? – Ну-у, видно же, – вскинув брови, произнес Амикус. Его удивленное лицо заставило девушку стушеваться еще сильнее. – Рисунок на земле слишком неравномерный, выдает неопытность применившего проклятье. Марисса тщательнее всмотрелась в колдо с изображением кровавого ореола, нарисованного на земле. Последствия мощного проклятья, практика применения которого была крайне редка ввиду его сложности, из-за чего знания о нем были весьма скудны, даже те, что хранились в министерских архивах. – Может просто взрослый волшебник наложил это проклятье впервые? – предположила Марисса. Внезапно ее накрыло страшное предположение, и она с опаской озвучила его: – Только не говори мне, что ты применял это проклятье сам… – Э-э, ладно, не буду. Глаза девушки округлились. Тень страха упала на лицо. – Когда? – шепотом спросила она дрожащим голосом. Амикус мгновенно понял, к чему она клонит. – Я не врал, когда говорил тебе, что никого не убивал. Точнее, людей не убивал. Жертвой этого проклятья стала собака, которую мы с Алекто, будучи детьми, нашли на улице и принесли домой, чем обрекли ее на смерть. Отец заставил нас отработать на ней это заклятье. У Алекто не получилось, проклятье слишком сложное оказалось. А я… Сама знаешь, у меня особый талант к темной магии. Когда взгляд Мариссы наполнился жалостью, которую Амикус всегда едва терпел, он поспешил переключить ее внимание со своей персоны. – Но тут и без опыта в применении конкретного проклятья все понятно. Слишком много хаотичных выбросов, вот в этой области и в этой. – Амикус провел пальцем по колдо в тех местах, где шлейф примененного проклятья, который должен были сложиться в круг, выбивался из общей картины, образовывая неприглядные кляксы. – Будь это результат магии взрослого волшебника, ореол был бы просто недостаточно четким и вероятно не совсем ровной формы. Но здесь видна типичная детская неуклюжесть из-за неумения контролировать магическую энергию. В общем, излишек стихийности, которого даже у самых неопытных в темной магии взрослых быть не может. Говорю тебе, убийца – ребенок. Ну, точнее подросток. Совсем уж ребенок такое проклятье бы не осилил, даже самый талантливый.

***

К счастью, у Рональда хватило совести не устраивать драму, когда, вернувшись домой под утро, Гермиона попросила его покинуть их общий дом немедленно. В отличие от нее, ему было куда пойти, но, если бы вдруг он начал вступать в споры, она бы ушла сама, в отель или еще куда-то, не важно, лишь бы не находиться с ним под одной крышей. Через пятнадцать минут ее теперь уже бывший парень вышел из дома с чемоданом, бросив с порога, что попросит одного из знакомых охранников собрать его вещи в центре реабилитации, чтобы ему не приходилось маячить у нее перед глазами лишний раз. Вероятно, о ее осведомленности про их адюльтер Рон вскоре сообщил Жаклин, потому что, когда ближе к обеду Гермиона пришла в Министерство, стол ее секретарши, где раньше лежали всякие милые безделушки, рамки с разными колдо и прочие личные вещи, был девственно чист. Две проблемы решены. Чуть расслабившись, Гермиона вошла в свой кабинет, наложила Запирающее и рухнула на диванчик, стоящий у противоположной окну стены. Она прикрыла глаза и какое-время пролежала так, пытаясь очистить голову от мешанины из горестных мыслей, которые отяжеляли затылок тупой болью. Но одна мысль упорно не хотела отпускать ее измученный рассудок. Правильно ли она поступила, придя к Долохову этой ночью? Что вообще побудило ее прийти к нему? В смысле, конечно, у нее было не так уж много вариантов, но, если бы раньше ей сказали, что именно Антонина Долохова Гермиона посчитает хорошим кандидатом для утешения, она просто рассмеялась бы от совершеннейшей абсурдности этого предположения. Однако за последнее время произошли события, которые изменили многое: их с Долоховым отношения, ее самоощущение, даже ее мировоззрение. Опасности, подстерегавшие их в Кочующем лесу, укрепили магическую связь от Обливиэйта, породив определенно нездоровое, но оттого не менее настоящее притяжение. Затем эти неизвестно откуда взявшиеся Любовные чары (еще одна проблема в ее копилку), вырастившие из микроскопических ростков влечения целое поле, готовое раздать урожай. А потом предательство Рональда, хоть расставание с ним в любом случае было вопросом времени. Что теперь? Она наконец-то свободна от моральной тюрьмы, где была заперта с самого начала их с Роном отношений, завязка которых казалось по-настоящему правильной. Они дружат много лет, прошли огонь и воду. У них общие страхи, переживания, травмы. Наверное, мало кто в этом мире способен понять ее так, как Рон и Гарри. Но все равно Гермиона не могла отбиться от чувства, что что-то не так. Безусловно, она не считала Долохова подходящей партией. По правде говоря, даже в самых смелых фантазиях Гермиона не могла представить их вдвоем. Однако, она бы соврала самой себе, если бы сказала, что совсем ничего к нему не испытывает. И речь не о спровоцированном магией влечении. В ней давно зародилась особая тяга, которую невозможно было игнорировать. Долохов был как сильный шторм – ты не хочешь встретить его, отправившись в плавание, но, если все же столкнешься с ним и выживешь, мир у тебя перед глазами заиграет совсем иными красками. Это нечто цепляющее, что было, похоже, частью его естества, заставляло Гермиону в полной мере почувствовать вкус жизни. То, что ей не удавалось ощутить ни с кем другим. А еще именно под этим фирменным «долоховским» взглядом исподлобья, используемым им как маска, чтобы стараясь скрыть истинные эмоции, определенно бурлящие в его горячей крови, всезнающая гриффиндорская зубрила, которую по большей части обходили стороной школьные любовные драмы, наконец ощутила себя желанной. Да, несмотря на то, что опыт ее был весьма скудным, Гермиона отчетливо осознавала, что Долохов неровно к ней дышит. Он ее хотел, в этом не было сомнений. И как бы он ни пытался оправдаться, именно это желание побудило его сделать то, что он сделал в ту ночь. А ей это, черт возьми, льстило, хоть и рассматривалось как нечто жутко порочное. Гермиона всегда старалась быть «хорошей девочкой», которую всем другим ставят в пример, но на пути вечно возникали люди, которые сбивали ее с правильного пути. Так идеальная школьница стала прогуливать занятия, красть, обманывать, варить запрещенные зелья и делать много чего еще, за что ей в глубине души было стыдно, перед самой собой в первую очередь. Конечно, все это бвло ради благой цели, однако от этих мыслей легче становилось лишь чуть-чуть, хоть виду она и не подавала. Но чувства к Долохову? Или даже просто физическое влечение к нему? Это что-то совсем уж за гранью добра и зла! С другой стороны, все эти годы, в погоне за общественным одобрением, она будто жила для других – как лучшая дочь, ученица, подруга, девушка. Может пора наконец-то начать жить для себя, не обращая внимание на то, что скажут окружающие? Тем более, в медиапространстве ей уже несколько месяцев назад приписали роман с Пожирателем Смерти…

***

Из всех людей, к которым могла прийти за утешением, она пришла к самому темному из темных волшебников Британии. Среди ныне живущих, конечно. Вечный хулиган в детстве, а потом Пожиратель Смерти – Антонин Долохов никогда не питал иллюзий относительно того, можно ли его отнести к категории людей «хороших» или «в целом хороших». Он определенно был плохим. Сначала мелким гавнюком, который своими выходками устраивал проблемы всем окружающим, а потом взрослым подонком, не чурающимся применять самые жесткие проклятья, да и просто грубые маггловские приемчики, против врагов Темного лорда. И его никогда не волновало, сколько боли он причиняет другим. Убийства, пытки, запугивания… Стариков, детей, женщин… Перед его палочкой все были равны. Он – карательный меч, холодное оружие, которое лишь рубит там, куда его направят… Без раздумий и сожалений. Однако, каким бы острым ни был этот меч и сколько бы горя ни принес, он все равно виновен меньше, чем тот, кто этим мечом машет. Да, когда Том Рэддл был жив, он был темным магом номер один, а сейчас, после его смерти, эту эстафету перехватил Антонин. И в какой же вселенной возможно, чтобы какая-то юная наивная девушка смогла продраться сквозь всю эту плотную тьму, которой он пропитан, и найти крохотные крупицы света, таящиеся так глубоко, что он и сам не знал об их существовании. Антонин вздрогнул, когда Торфинн мягко толкнул его локтем. – Ты не проснулся что ли еще, Тони? – усмехнулся сидящий напротив Рабастан, после чего набил рот свернутым в три погибели крепом с джемом, на мгновение став похожим на хомяка. – Проснулся, но разговоры о твоих девках снова вогнали меня в сон, – безэмоционально проговорил Долохов. – Ничего не могу поделать, темпераментный я, – дожевав блин, сказал Рабастан. – Тебе бы тоже не помешал хороший трах, а-то ты вечно какой-то смурной. Или ты нам просто не говоришь, а сам втихаря присовываешь грязнокровке? Г р я з н о к р о в к а Буквы, вырезанные на ее тонкой коже, были такими четкими, острыми, что врезались в память и всплывали перед глазами каждый раз, как он слышал это слово. Слово, которое он и сам бросал, обращаясь к ней… К той, которая спасла его, несмотря на все его злодеяния, совершенные в отношении нее. Она не заслужила такого. Рубильник опустился. – Тони, нет…! Торфинн подскочил со стула и обхватил напарника за плечи, чего Долохов, похоже, даже не заметил, продолжая сдавливать пальцы вокруг горла Лестрейнджа. – Ты задушишь его, – снова попытался урезонить Антонина Торфинн, отчасти виня себя за излишнюю расслабленность, из-за чего не успел вовремя остановить напарника, который молниеносно подскочил со стула и, перекинувшись через стол, разделявший их с Рабастаном, обхватил рукой горло последнего. – Никогда. Больше. Так. Ее. Не. Называй, – с расстановкой, без какой-либо эмоциональной окраски проговорил Антонин, пока быстро краснеющий Рабастан, выпучив глаза, пытался вывернуться из мертвой хватки Пожирателя. – Тони… – Не лезь, Роули. Торфинн достаточно хорошо знал напарника, чтобы уловить в спокойном на первый взгляд голосе исходящую в свою сторону угрозу. Конечно, когда Долохова отправят в Азкабан за убийство Лестрейнджа, он лишится сразу двоих друзей (в какой-то степени их можно было так назвать), но собственное желание вернуться к нормальной жизни было сильнее жалости к их возможной участи, поэтому он отступил. – Еще раз услышу от тебя что-то подобное в ее адрес, вырву тебе кадык. Понял меня? – По…нял, – еле выдавил Рабастан, кажется, начиная терять сознание. Удовлетворенный ответом Долохов наконец отпустил Лестрейнджа, и тот принялся хрипло кашлять. А Антонин присел обратно на свой стул и как ни в чем не бывало вернулся к завтраку. Откашлявшись, взъерошенный и все еще взбудораженный Рабастан настороженно посмотрел на Долохова, запоздало прикидывая степень опасности, что по неосторожности не учел ранее, а затем перевел взгляд на Роули, который лишь сочувственно пожал плечами. Рабастан никогда не отличался умом, и совершал иногда такие оплошности, которые чудом не стоили ему жизни, но с момента знакомства с Долоховым, Лестрейндж понял, что с ним шутить себе дороже, поэтому в диалогах с Антонином он редко позволял себе даже безобидную фамильярность. Однако послевоенные события, вскрывшие старые травмы, и новая тюрьма сделали его более рассеянным и недальновидным, позволив языку мелить, что хочется, без предварительной оценки возможных последствий. Долохов помог вернуть на место затерявшийся в глубинах подсознания инстинкт самосохранения. Больше про Гермиону Грейнджер ни слова.

***

Пятиметровые деревянные двери глухо захлопнулись, унося эхо далеко вглубь пустого темного коридора. Особняк Ноттов и в лучшие времена нельзя было бы назвать домом в полном смысле этого слова. Теодор Нотт был безжалостной сволочью с ярко выраженными садистскими наклонностями, и, казалось, каждый угол его фамильного особняка впитал и даже теперь, после смерти владельца, источал флюиды его больной фантазии. Это было мрачное место и, несмотря на множество каминов и обилие согревающей магии, довольно холодное. Как ни старалась, Дафна так и не смогла придать ему уют в полной мере. Однако любовь к Тео перевешивала ее дискомфорт от пребывания здесь. Правда, вскоре как они стали жить вместе, к радости Дафны, ее возлюбленный рассказал о намерении реализовать это проклятое имущество, перешедшее ему по наследству, и купить новое жилье, где они смогут начать наконец-то жить без оглядки на прошлое. А потом Теодора заподозрили в совершении отвратительного преступления и приговорили к домашнему аресту до того момента, как найдут доказательства его вины или невиновности. И планы на новую счастливую жизнь пришлось отложить на неопределенный срок. Но несмотря на то, что Тео, стараясь вспомнить события той ночи, все больше истощал себя погружением в омут памяти по нескольку раз на дню, превращаясь в блеклую копию себя, Дафна не позволяла ему окончательно впасть в уныние из-за очередной неудачной попытки, каждый день находя пусть и маленькие, но поводы для радости. Как сегодня, например, когда она решила порадовать любимого булочками с марципаном из той кофейни, где прошло их первое настоящее свидание. Преисполненная надеждой увидеть улыбку, которая в последние месяцы была редкой гостьей на губах Тео, она уверенным шагом проследовала в малую гостиную, свет от камина в которой отбрасывал через открытые двери оранжевую тень на часть пола и стены коридора, хоть немного разбавляя гнетущую тьму. Подходя к дверям, девушка пропела: – Ми-и-лый, бросай этот свой омут и посмотри, что я купила! Сейчас заварим чай и… Вскрик резанул тишину гостиной. Картонная упаковка с булочками выпала из задрожавших рук. – Тео! Тео, что с тобой? – Дафна рухнула на пол перед распластанным без сознания посреди комнаты парнем. – Очнись, пожалуйста, очнись! Девушка обхватила его голову руками и приподняв, положила к себе на колени. Теодор никак не среагировал ни на ее крики, ни на действия. Тогда она выхватила палочку и, сформировав Вербальное сообщение, отправила через камин прямиком в госпиталь Св.Мунго. Теперь оставалось только ждать прибытия целителей. Дафна бросила косой взгляд на ненавистную каменную емкость, выглядывающую из шкафа. Слизеринка притянула парня ближе и сильнее обхватила его бесчувственное тело руками. – Что же ты с собой делаешь… – в бессилии прошептала она.

***

Ночь уже как два часа назад окутала черно-звездной мантией территорию тюрьмы. Но Антонину не спалось. Он ходил в душ, пытался сбросить напряжение, и это нихрена не помогло. Сердце колотилось, усиленно гоня кровь по венам, будто он был посреди дуэли. А все из-за не отпускавших его мыслей, то и дело отбрасывающих его в лапы абсолютной тупой надежде, не имеющей под собой никаких оснований, но он все равно почему-то подпитывал ее всякий раз, когда вспоминал эту маленькую, безрассудную, милую в своей наивности девчонку. «Я уже давно не люблю Рональда» Зачем она это сказала? Просто так, к слову пришлось, или это намек, что она ждет действий? Было приятно погружаться в придуманный мир, где он был кому-то нужен, и не просто кому-то, а той, что сумела каким-то удивительным образом затронуть те струны, которые, как он полагал после нескольких горьких ошибок, больше никогда не будут участвовать в создании музыки его души. Может ли он позволить себе это? Заслуживает ли он быть рядом с такой девушкой? На этот раз Антонин не гадал, кто стоял снаружи, он узнал этот тихий, робкий стук и поспешил открыть неожиданной, но желанной гостье дверь. Непривычная решительность на ее лице смутила Долохова настолько, что он не успел среагировать, когда девушка подалась вперед, входя в комнату, поднялась на цыпочки и коснулась губами его губ. В груди будто разгорелось Адское пламя. Кровь уже не просто мчалась по венам, а еще и забурлила. Первобытный инстинкт рвался наружу, захотелось загрести в охапку хрупкую фигурку и припасть к этим манящим губам, но вдруг смутное подозрение всплыло в сознании, разрушая сладостную сказку, которую он уже нарисовал в своем воображении. С трудом, но он подавил раздиравшее его влечение. Она точно не была под чарами, значит тут другое. То, чего он опасался. Антонин дотянулся до двери и захлопнул ее. Потом развернулся на месте и провел рукой по волосам. – Скажи, что ты это не серьезно, – произнес он, снова повернувшись к ней лицом. – О чем ты? Я просто… Просто поняла, что мне это надо. И я больше не хочу себя сдерживать, – выпалила она, но для Антонина это было будто ножом по сердцу. – А мое мнение учитывается? Или я для тебя что-то вроде собачки, которая прибежит по первому зову? – Не понимаю, что… – Щеки бледного личика окрасились легким румянцем. – Я не собираюсь быть разменной монетой в твоих терках с бывшим, – жестко проговорил Антонин. – И не позволю использовать себя в качестве орудия мщения. Ее глаза округлились. – Что? Нет-нет, все не так! Я бы никогда не стала… – Гермиона вздохнула, давая себе краткую возможность сформулировать объяснение. – Я здесь не из-за Рона, а из-за тебя. – В смысле? – Я… долго думала, пыталась разобраться в себе. И обнаружила, что нагородила кучу препятствий, чтобы соответствовать тому образу, который все хотели видеть. Но, откровеннл говоря, это не делает меня счастливой. Я будто бы сама заперла себя в комнате и установила решетки на окна, чтобы уж точно не сбежать. – И как это связано со мной? – После Кочующего леса я постоянно думаю о тебе. И меня бесит, что я не понимаю, это мои собственные желания или связь от Обливиэйта. Но я не могу с этим бороться, оно… захватило меня и не отпускает. До сегодняшнего дня я это подавляла как могла, а потом подумала: «Какого черта?» Антонин молчал, силясь переварить услышанное и уловить хоть что-то из области рационального. – Это жалко, да? Я слабая. И даже сейчас, когда я поддалась этому чувству, все равно не понимаю, что мне делать… Это был вопрос? Да, судя по тому, как она выжидающе смотрит, это он и есть. Кажется, это твой шанс. Вопрос в том, насколько много в тебе подлости, чтобы с аппетитом заглотить эту дьявольскую наживку. Антонин шумно вздохнул, затем приблизился вплотную и, приподняв ее голову за подбородок, криво ухмыльнулся. – Мне кажется, ты знаешь, что нужно делать, – сказав это, он наклонился и увлек ее в нежный, но настойчивый поцелуй. Завтра он об этом пожалеет, но сегодня позволит эмоциям, которые учился сдерживать с детства, проявиться в полной мере. Потому что, в конце концов, он никогда и не претендовал на то, чтобы считаться высокоморальным человеком.