Глава 15. Связи

Это был правильный выбор (с)

– Нет… Подожди…. Остановись, пожалуйста! – Всего лишь шепот, но такой истерический, что резанул по ушам. Похоже опять будет душ… Антонин отстранился и принял сидячее положение, расположившись на краю кровати. Он выдохнул, пытаясь хоть немного расслабить ноющие от опаляющего его изнутри желания мышцы. – Антонин… Он не смотрел на нее, потому что знал, что если посмотрит, то скорее всего не сможет сдержаться. Антонин поднес ладони к лицу, надавил подушечками пальцев на сомкнутые веки и снова выдохнул. – Тебе лучше уйти, – сухо проговорил он. Боковым зрением Долохов заметил, что девушка привстала и придвинулась спиной к изголовью, но не предприняла попыток слезть с кровати. Может она так над ним издевается за все те его попытки навредит ей в прошлом? С сомнением он все же рискнул повернуться к ней корпусом. Гермиона опустила задранный им минуту назад в порыве страсти свитер и обхватила себя руками. Ее взгляд был устремлен в стену напротив, но вдруг она повернула голову к нему, и Антонин почувствовал рывок внутри. – Прости… Я не ожидала такого… Думала, что готова, но… Прости… Антонин снова зажмурился, а когда открыл глаза, Гермиона заметила, как его лицо, бывшее секунду назад каменным, смягчилось. – Это ты меня прости. Я не должен был поддаваться сиюминутным желаниям. Надо было учесть твою… ситуацию. – Ты не мог знать… Я ведь сама к тебе пришла. – Нет, лапонька, ответственность полностью на мне. Тебе всего восемнадцать… – Мне двадцать, – перебила она его, и Антонин не смог сдержать улыбку. – Пусть так. Но я все равно старше и должен лучше себя контролировать. Тебе совершенно не за что просить прощения. – Я правда хочу этого… С тобой… – Эти слова заставили уставившегося в пол мужчину опять повернуться к Гермионе. – Что? – спросил он, убежденный в том, что просто не так понял. Да что там! Он вообще ничего не понимал сейчас. Ее щеки вспыхнули румянцем. – В ту ночь… когда это произошло между нами… Ты сказал, что сделал что-то другое. – Она медленно подняла голову, ее осторожный взгляд встретился с его выжидающим. Антонин остолбенел и даже дышать стал реже, подсознательно будто боясь спугнуть ее слишком резким движением или вздохом. – Я не помню, что ты делал… Но помню, что мне было хорошо. Можешь сделать это сейчас? – Она помедлила всего пару секунд, а потом добавила: – А я сделаю то же для тебя. Антонин не знал, почему, но какого-то драккла на его лице вдруг нарисовалась долбаная ухмылка, которую девушка конечно же приняла на свой счет. – Не смейся! Я много чего умею, – обиженно проговорила Гермиона. – Я не сомневаюсь, что умеешь, – сказал Антонин, запоздало осознав, как двусмысленно это прозвучало. Тут же он попытался увести ее с этой пошлой дорожки: – Ты точно хочешь этого? – Я уже говорила, да, хочу, иначе бы не пришла сегодня. – Она прикусила губу, а потом аккуратно и очень тихо спросила: – А ты? Ох, ты себе даже не представляешь, малышка! Если бы не его непонятно откуда взявшаяся совесть, он бы давно оттрахал ее, как Басти трахает своих медсестричек. Но в реальности о том, как сильно он хочет ее, в этой тюрьме знает только гребаный душ, смывающий в водосток следы его похоти каждую ночь. – Разве ответ не очевиден? Как можно не хотеть тебя? Ну наконец-то мозг включился и начал подкидывать годные фразы! – Тогда… давай начнем? Давай начнем? Ё-мое, такого несуразного разговора, пропитанного неловкостью и смущением, у него не было даже в его первый раз. Хотя, о каком смущении могла идти речь тогда, ведь рядом была эта сучка Лисса, которая определенно приобрела богатый практический опыт задолго до того, как затащила его в постель. Медлить он больше не стал, потому что в штанах все горело адским пламенем все то время, что они скромно общались. Сейчас главное – не кончить, не успев скинуть штаны. Задачка не из легких. Антонин молниеносно навис над растерявшейся девушкой, задрал ее свитер во второй раз и теперь все же довел дело до конца, стянув его с ее обворожительной фигурки через голову. Шрам был первым, на что упал его взгляд, и на этот раз Антонин решил хорошенько его изучить. Губами он припал к области чуть выше груди, где тот начинался, проложил дорожку поцелуями, удовлетворенно усмехнувшись про себя, когда девушка издала робкий стон после очередного его прикосновения. Эх, малышка, то ли еще будет! Антонин расстегнул ширинку ее джинсов, резко стянул их до щиколоток, отчего у Гермионы перехватило дыхание. Горячая рука легла на интимную область, скрытую хлопковыми трусиками, прижалась, надавила сильнее. После чего и трусы, и джинсы были сорваны с длинных ног и полетели на пол. Мужчина широко раздвинул бедра Гермионы, открывая желанную часть тела во всей красе. Он пробежался глазами вдоль распластанной перед ним фигурки, пока не встретился с зардевшимся лицом ее обладательницы. Не отрывая взгляда от карих радужек, Антонин нащупал мягкие складки пальцами правой руки. До конца не веря своим ощущениям, он упустил голову и убедился, что ее лоно действительно было пропитано соками, очевидно изнывая от потребности в разрядке. Но придется ей еще немного пострадать. Неторопливо он прошелся пальцем вверх-вниз сначала по одной губе, затем по другой, максимально обнажил вход, оттягивая кожу так сильно, как только было возможно. – Ты прекрасна, – проговорил Долохов. Он придвинулся к ее лицу и впился губами в приоткрытый ротик, изучая его языком. Разрывая поцелуй, он слегка потянул на себя ее нижнюю губу, затем отпустил и позволил себе чуть полюбоваться тем, как она покраснела от его действий. Его крупные руки прошлись по грудям, дразня соски, спустились по животу, погладили бедра со внутренней стороны. Увидев, что половые губы были уже сильно набухшими и влажными, он медленно, стараясь не провоцировать раньше времени ее оргазм, проник средним пальцем между ними, а затем резко дважды мазанул по клитору, почувствовав, как сильно сжались мышцы вокруг его пальца. Не давая ей передышки, он повторил это действие, заставив Гермиону захныкать и сжаться еще сильнее. Неожиданно для нее, он вдруг отодвинулся, но лишь чтобы переместиться на кровати. Он уперся в изголовье, придвинул к себе спиной ничего не понимающую Гермиону, расположив ее между своих ног и, положив пальцы на раздраженный клитор. Девушка ощущала, что ей катастрофически не хватает давления в определенных местах, однако любые ее попытки переместиться, чтобы пальцы Долохова гуляли по желанным точкам, пресекались моментально и самым наглым образом – он просто убирал руку совсем, молча и безапелляционно. Таким образом, Гермиона, которая привыкла все контролировать, в том числе и в постели, быстро поняла, что с Антонином такой трюк не пройдет и сейчас ей надо просто расслабиться и получать удовольствие, как бы банально это ни звучало. Долохов действительно был умелым любовником. Несмотря на то, что его движения по ее раздразненному клитору были не быстрыми, они были достаточно интенсивными, чтобы держать ее мышцы в постоянном напряжении. А потом он и вовсе сменил тактику – с какой-то механической регулярностью он мазал чувствительный бугорок двумя резкими движениями, а потом возвращался к нежным поглаживаниям, все таким же монотонным и едва уловимым как до этого. В конце концов, Гермиона не выдержала. – Пожалуйста… – вымолвила она между сбивчивыми выдохами. Антонин наклонился, оставил легкий поцелуй на ее виске, и наконец внял ее мольбе. Он просунул в нее два пальца, обеспечивая желанную наполненность и увеличил скорость движения и давление пальцев на горошинку. Дыхание девушки сбилось окончательно. В момент нарастающей кульминации она смяла обеими руками простыню по обе стороны от них, и рваные вдохи вперемешку со стонами наполнили комнату. Последний вскрик, сорвавшийся с ее губ, заставил Антонина задуматься, а достаточно ли толстые здесь стены, чтобы подавить звуки, раздающиеся в этой комнате? Но умиротворенное лицо обмякшей на нем девушки отодвинуло другие темы на второй план. Сейчас только она, ее тело… и, пожалуй, ее душа. Все было такое доступное и принадлежащее ему. Она была только его. Мечта, ведомая такой примитивной страстью, сбылась… Почти. Антонин сдавил челюсти. Как же хотелось вытащить член и погрузиться между этих сочных, набухших губ. Но нужно держаться. Так будет правильно. – Ну что, еще разок? Гермиона резко распахнула глаза. Конечно, она не против еще одного раза, да хоть бы и вовсе не вылезать из постели Долохова все выходные, но это было бы слишком эгоистично с ее стороны. Может, он думает, что она не заметила, однако его брюки топорщились слишком явно, а когда он прижал ее к себе, она еще и почувствовала его эрекцию. Она абсолютно точно не имела морального права обломить его и теперь. Гермиона решительно приподнялась и повернулась к нему корпусом. – Нет, теперь моя очередь.

***

Юноша вскинул голову к витражному потолку, но, не найдя его интересным, с тяжелым вздохом вернулся к рассматриванию министерских работников, проходящих по коридору мимо приемной, где он сидел уже почти полчаса в ожидании, пока замминистра освободится, чтобы принять его. Вообще, тот факт, что его заставляют ждать, просто немыслим. В конце концов, он не какой-то обычный волшебник, а чистокровный из древней и влиятельной семьи. Отец, помогавший Темному Лорду удерживать власть в Британии, отлично замел следы, и почти вездесущая рука правосудия не смогла ухватиться за них, не обнаружив ни единого доказательства верности их семьи прежнему режиму. В отличие от прочих чистокровок, кто также снимал сливки весь прошлый год, Уоррингтоны не только не потеряли деньги и статус, но и сохранили все, что приобрели во время правления марионеточного правительства. – О, какие люди! Рад видеть. Как отец? Появившись в приемной замминистра Хиггингса, Кадмус Пьюси, едва завидев сидящего в кресле молодого человека, поспешил подойти к знакомому. – Хорошо, спасибо. А Вы как? – поднявшись с кресла, ответил Кассиус, пожимая руку Пьюси. – Не жалуюсь, – произнес мужчина. – Какими судьбами к нам? Вдруг открылась дверь и из кабинета, в сопровождении двоих мужчин, держащих в руках гору свитков, вышел Мейсон Хиггингс. Попрощавшись с посетителями, замминистра перевел взгляд на юношу. – А, Уоррингтон. Не опоздал, молодец. – Я так-то уже минут двадцать жду, – с острожным укором проговорил Кассиус. – У нас работа интенсивная, – сказал Хиггингс, и бровью не поведя. – Скоро на своем опыте поймешь, что тут редко удается все успеть в срок. – Ты работать у нас собрался? – с улыбкой спросил Пьюси. – А кем? – Руководителем, полагаю? – произнес Кассиус, повернувшись к Хиггингсу. Это прозвучало одновременно и как вопрос, и как утверждение, и замминистра просто не мог не уловить этот весьма толстый намек. Однако его ответ удивил Уоррингтона. – Сначала давай обсудим, какие навыки, знания у тебя есть, – произнес Хиггингс. – А там и решим, на какую работу ты подойдешь. Пойдем, пообщаемся.

***

Магглы и правда странные. Даже с цветом одежды целителей и прочего персонала больниц определиться не могут. Вот мимо них пробежала девушка в розовых штанах и рубахе с коротким рукавом, а за ней другая – полностью в зеленом. То тут, то там мелькали и другие цвета – голубой, сиреневый, бирюзовый – кажется, здесь собрались все цвета радуги и даже больше. Эти магглы, в ярких одеждах, бегали по больнице как угорелые, и Антонин заключил, что они, очевидно, не те, кто тут что-то решает. О, а вот эти точно, если не самые главные, то главнее разноцветных – он смотрел в сторону стойки регистрации, где тихую беседу вели трое мужчин в белом. Это было то ли тонкое пальто, то ли мантии, на которых пожалели ткани. Но вообще, больше всего их одежда напоминала ему слишком длинную пижаму. – Никогда я их не пойму, наверное, – произнес Антонин, – этим магглам обязательно быть такими… странными? – Тише, Тони, – сквозь зубы процедил стоящий рядом Торфинн, который почему-то был не в духе с самого утра, – мы и так привлекаем лишнее внимание. – А я причем? – возмутился Антонин. – Я сюда не просился. Но раз уж меня принудили к этому волонтерству, расшаркиваться перед всеми тут я точно не собираюсь. – Знаешь, Тони, – Роули так резко повысил голос, что от неожиданности Антонин даже чуть вздрогнул, после чего удивленно уставился на него, – я, может, тоже не в восторге от того, что ты здесь. – В смысле? – А ты думал, я счастлив буду, что Гермиона буквально навязала тебя мне? Лицо Антонина ожесточилось. – Че ты несешь? – теперь уже и его тон зазвучал вызовом. – Проблема в том, что мы не в одинаковом положении, Тони, – ответил Торфинн холодно. – Это ведь только мне надо… Как ты это назвал на днях…? Выслужиться? А тебе ничего не надо… Ты, как я понял, и в Азкабан не против вернуться…. Ну или, как минимум, до конца жизни проторчать в этом гребаном центре реабилитации. Потому что ты – волк-одиночка. Что в тюрьме, что на свободе – всегда сам по себе. Поэтому можно и не загружать голову мыслями о том, как твои действия отражаются на других. Тебе ведь нечего терять, кроме собственного комфорта, да? – Антонин открыл было рот, но Торфинн не дал ему и слова вставить: – Но у меня-то все иначе. У меня есть мама и любимая женщина. И если мама еще может меня навестить, то она – нет. Я могу никогда ее больше не увидеть. И в этом будешь виноват ты. – Я? С какого…? – Я чуть ли не из кожи вон лезу, что всем нравиться в этом центре. Но как бы я ни старался, ты умудряешься сделать так, чтобы ко мне относились с подозрением. – Почему? – бесцветно спросил Антонин, активно подавляя нарастающий гнев. – Да потому что мы все время вместе. Они считают нас друзьями или, не знаю, подельниками. Что бы ты ни выкинул, это имеет последствия и для меня тоже. И я клянусь, Тони, если ты испортишь мне результаты этого чертова волонтерства, и я навсегда останусь запертым в тюрьме, я убью тебя. Правда. Я сделаю это. – Добрый день!

***

Они даже не шевельнулись, когда услышали бодрый голос за спиной, давая себе пару секунд передышки. Им обоим нужно было успокоиться после этой мелкой перебранки, которая, будь они где-то на свободе, легко могла перерасти в дуэль. Торфинна колотило, и он был уверен, что Антонина трясет точно так же, просто напарник всегда умел крепче удерживать маску невозмутимости. – Добрый день! – прозвучало во второй раз, чуть громче, и они почти синхронно повернулись на месте. Нервное напряжение не только никуда не ушло, но еще и усугубилось. Торфинн задышал через раз, и, хотя воздуха не хватало, кольцо в спазме сжавшихся вокруг ребер мышц не позволяло сделать сколько-нибудь глубокий вдох. – Это ты наша контролирующая что ли? – В голосе Антонина четко угадывалась усмешка. – И как такая хрупкая девушка собирается контролировать двух сильных мужчин? – Я слабая только с виду. – Эффект дежавю промчался сквозь сознание, но Торфинн смог лишь моргнуть. – Да что ты говоришь… – Антонин расплылся в улыбке, а Торфинн захотел врезать ему, но от скрутившего каждый его нерв стресса, не смог даже словом его осадить. – А вы должно быть Антонин Долохов, – произнесла девушка, улыбнувшись в ответ. И в этом было столько силы, что, если бы улыбками можно было накладывать проклятья, он бы точно уже корчился на полу в муках. – Угадала, – кивнул он, – а это – Торфинн Роули. – Да, мы знакомы, – спокойно произнесла она, и брови Антонина стремительно взлетели вверх. – Меня зовут Роуз. – Да ладно, ты самая? – Антонин повернулся к Роули, ожидая по его виду получить подтверждение своей догадки, но с напарником было что-то не то. В следующую секунду, как Долохов посмотрел на него, Торфинн пошатнулся, и внезапно его повело куда-то вбок. Машинально Антонин обхватил почти бесчувственного Роули за плечи в попытке удержать от падения, но тот был слишком тяжелым, поэтому у Долохова получилось лишь смягчить приземление мужчины на пол. Через пятнадцать минут Торфинн, все еще без сознания, лежал в больничной палате, а Роуз и Антонин сидели по обе стороны от его койки. – Че с ним нахрен случилось? – всматриваясь в лицо напарника, спросил Антонин. – Да ничего страшного, опять давление подскочило, – подозрительно буднично ответила Роуз. – Побочка от того проклятья. – Какого проклятья? – спросил Антонин. – Ну, от которого он маму пытался прикрыть в детстве. Хорошо хоть, что только частично задело. – произнесла Роуз, но, столкнувшись с непониманием, легко читающимся на лице собеседника, она решила уточнить: – Ты что, не знал этого? – В первый раз слышу, – сказал Антонин. – Но вы же друзья… – Мы не друзья, – отчеканил Долохов. Девушка фыркнула и отвернулась, а потом все же с явным осуждением произнесла: – А он о тебе говорил, как о своем друге. Что-то неприятно кольнуло в груди. «Нет, это не укол совести», – убеждал Антонин свой внутренний голос. – Просто Финн рассуждал категориями, понятными таким как ты, – угрюмо бросил он. – Таким как я? – Магглам, – уточнил Антонин, не смотря на нее. – Если ты считаешь, что дружба может быть только между магглами, я тебе сочувствую. – Мне твое сочувствие нахрен не вперлось, – теперь уже огрызнулся Долохов. – Судя по тому, что о тебе рассказывал Торфинн, сочувствие – это то, что тебе крайне необходимо. Может хоть немного человечности в тебе пробудит. Антонин все же развернулся к девушке корпусом. – Слушай, маггла, а ты не слишком заговариваешься? Роуз сделала аналогичный поворот в сторону собеседника и пронзила его полным решимости взглядом. – Видел, как я волокла Торфинна в палату? Честно, Антонин до сих пор не верил, что реально видел это своими глазами. Когда Торфинн грохнулся на землю, и Роуз побежала искать свободную палату, где его можно разместить, он не сомневался, что именно ему надо будет тащить напарника, находящегося в бессознательном состоянии. Но потом девушка вернулась, молча наклонилась, подхватила Торфинна под мышки и поволокла по коридору метров на семь вперед, а затем в палату, пока обалдевший Антонин наблюдал за этим действом. Единственное, где она попросила его помощи, – это когда нужно было положить Роули на кровать. – Если не хочешь узнать, какие еще мои возможности ты недооценил, лучше не зли меня, – сказала Роуз. Какое-то время Антонин продолжал смотреть на отвернувшуюся девушку, потеряв дар речи от такой безрассудной храбрости, и не сказать, чтобы ему это не понравилось. А еще тем самым она ему кое-кого напомнила, что невольно вызвало внутреннюю улыбку.

***

Она никогда не страдала клаустрофобией, но, кажется, скоро начнет. Стены словно ближе стали, они давят, дышать тяжело, словно грудь плотно обвило металлическим обручем… Марисса стала вдыхать спертый воздух крупными вдохами, но его все равно было недостаточно. Боль за грудиной набирала интенсивность, будто она только что пробежала кросс. Что же теперь будет? Неужели она больше никогда не увидит солнечный свет? Слезы навернулись на глаза от разрывающей изнутри жалости к себе. А еще она злилась на себя. На то, какой совершеннейшей идиоткой была, когда в одиночку пришла в дом к тому, кто мучал ее все детство. После нелепого, но болезненного расставания с Амикусом, она была в плену эмоций, которые заглушили рациональность напрочь. Единственное, о чем она думала после их ссоры – это что хочет отдохнуть ото всей привычной суеты и ото всех знакомых. Логичным решением было отправиться в путешествие. У нее был целый месяц отпуска. И можно было бы, конечно, просто аппарировать, но, во-первых, это не совсем законно, если никого не уведомлять, ведь она не просто сотрудник Министерства, а аврор, который имеет доступ к секретным сведениям. А во-вторых, ей хотелось отдохнуть не только от знакомого окружения, но и от магии в целом. Просто отстраниться. Очистить мысли. Решением стало путешествие маггловским способом. Но вот незадача – маггловские документы, необходимые в том числе для перемещения через границу, остались в родительском доме. В тот момент она не думала о возможной опасности, в конце концов, она не просто волшебница, а хорошо подготовленный сотрудник Аврората, а ее отец – обычный маггл. Но как же много она о нем не знала! Внезапно странное предчувствие охватило ее, и Марисса, вскинув голову, уставилась на дверь. Что-то надвигалось. Что-то мощное. Словно торнадо закручивался по ту сторону. Это была… магия! Девушка отползла в угол подвала за секунду до того, как с отвратительным лязгом распахнулась тяжелая железная дверь. – Марисса? – До боли знакомый голос раздался из темноты. Девушка подскочила на ноги. Он пришел за ней! Даже несмотря на то, что они в ссоре. – Амикус! Юноша шагнул в ее темницу, попав под блеклый свет одинокой настольной лампы, оставшейся единственным источником света после того, как вчера лампочка перегорела во второй такой же. Услышав свое имя, он повернулся на голос, наконец найдя глазами стоящую в глубине помещения девушку. Мгновенно он кинулся к ней, чуть опешив, когда заметил цепь, тянувшуюся от ее шеи, которую по виду достаточно плотно облегал ошейник, к толстому металлическому кольцу, закрепленному в стене. Марисса же, едва он оказался достаточно близко, тут же обхватила его руками и прижалась всем телом так жадно, будто ждала его все эти три недели, что они были в ссоре. Юноша обнял ее в ответ. – Ты пришел за мной… – прошептала она ему куда-то в плечо. В ее голосе были слышны слезы. – Прости меня… – произнес он, виня себя в том, что произошло с ней. Если бы они не поссорились, разве оказалась бы Марисса здесь одна? Наедине с этим магглом? Конечно нет, он бы не допустил этого, он был сопровождал ее безотносительно причины, по которой она вообще решила навестить его. А может, причина и этого тоже в нем? – Уведи меня отсюда, прошу. Через пару минут они стояли посреди помещения, которое магглы почему-то называли гостиной, хотя больше это было похоже на комнату прислуги. Монстр лежал по ее центру на полу без сознания после примененного Амикусом Отключающего. Марисса только что избавилась от подавителя и сейчас потирала шею, на которой кое-где еще остались покраснения из-за трения массивного ошейника о нежную кожу. – Почему ты вообще оказалась тут? – спросила Мэгги. – Хотела забрать кое-какие документы. Планировала путешествие на время отпуска. Ну точно, во всем виноват он. Амикус понурил голову. – Думала, раз у меня палочка, а он – маггл, то мне ничего не угрожает. А оказалось у него связи в МИ-6, по крайней мере так он сам сказал, не уверена, насколько это правда. Но откуда еще он мог столько знать о волшебниках? Похоже, он только и ждал моего прихода. Распылил мне в лицо сонный порошок, а очнулась я уже в подвале, на шее подавитель, стены со звукоизоляцией, так что звать на помощь было бесполезно. – Чего ему вообще от тебя надо было? – спросил Роджер, покосившись на бесчувственное тело. Румянец тронул щеки девушки. Она тоже посмотрела на отца. – Да просто… Он же псих. Он и раньше меня запирал, чтобы мучать. Вот и сейчас сделал то же самое. Только теперь уже выпускать не собирался. – Марисса приняла решение не наносить и без того обеспокоенным родственникам удар под дых реальной информацией. – А как получилось, что вы все пришли сюда? – Я искал тебя. Хотел извиниться, – подал голос Амикус, и все присутствующие перевели на него взгляд. М-да, не так он планировал разговор с Мариссой. Но как есть. – Прости меня… Я – кретин. Не должен был говорить тебе все это… Я больше никогда…. Я исправлюсь. – Господи, Амикус, да забудь ты об этом. Это такая мелочь, – сказала Марисса, подойдя к нему и взяв за руку. – Я думала, что никогда не выберусь из заточения. Если бы не ты – так и было бы. Он понимал, что рано или поздно меня хватятся, поэтому планировал увезти меня куда-то в другое место. – Если не полиция, тебя бы нашли волшебники, – проговорила Мэгги, – Амикус же смог отследить. Марисса пожала плечами. – Возможно у него были какие-то идеи по этому поводу. Он весьма уверенно говорил о том, что меня никто не найдет. – Ладно, к хренам это. Что теперь с ним делать? – произнес Роджер. – Сотрем память. – Марисса повернулась к нему, но руку Амикуса не отпустила. – И создадим новые воспоминания. Сфабрикуем такую легенду, чтобы у него больше и мысли не было о том, чтобы искать меня. Марисса сделала очередной глоток чая из кружки в форме снеговика и снова перевела взгляд на фонарь, тускло освещавший тихую улочку, на которую уже спускались сумерки. Сколько еще раз после тех событий они ссорились? Кажется будто миллион. Но всегда кто-то из них делал первый шаг к примирению. И чаще это был Амикус. Точнее, практически всегда это был он. И она прощала. Не потому, что чувствовала себя обязанной, как сказала ему несколько дней назад, стоя в министерском архиве, а потому что ей было тепло, когда он находился рядом. Тепло на душевном уровне (хотя и находиться в его объятиях тоже было весьма уютно), ведь Амикус Кэрроу понимал ее как никто другой. Ей даже говорить ничего не нужно было, он просто знал, интуитивно ощущал, что она чувствовала. И она испытывала то же самое. Сегодня, когда Гордон вызвал ее к себе, чтобы узнать о прогрессе по делу Уиллстоунов, она долго колебалась, должна ли сказать о догадке Амикуса. И на свою голову она все же решила уведомить Дастина об этом. Теперь у нее появилась новая проблема. Притворство никогда не было ее сильной стороной, а значит придется поднапрячься, чтобы сохранить видимую холодность при общении с Амикусом. Ведь с завтрашнего дня они будут вместе почти все время, работать как напарники, не только над этим делом, но и над кучей других, отложенных в сторону за неимением зацепок. Однако теперь у них появился своего рода собственный эксперт, который эти зацепки находит так же легко, как филин замечает движение мыши в темной ночи.

***

Торфинн шевельнулся, и Антонин посмотрел на него. Напарник попытался привстать, но со стоном опустился головой обратно на подушку. – Тише-тише, не делай резких движений. Роули повернулся на голос и распахнул глаза. – Значит, мне не привиделось. Это и правда ты, – проговорил он тихо, смотря на придвинувшуюся к нему на стуле Роуз. – Как ты узнала, что я буду здесь? – Никак. – Роуз усмехнулась. – Это тебя сюда направили, потому что я здесь. Я познакомилась с Гермионой Грейнджер. Они с моей сводной сестрой оказывается в одной школе учились. Анджелина связала нас, мы пообщались. Гермиона сказала, что направление тебя в больницу, где я работаю, видится ей хорошей идеей. Она посчитала, что тебе это нужно. Роуз снова улыбнулась, но Торфинн не вернул ей улыбку, и тень сомнения тронула ее лицо. – Ты не рад? – спросила она осторожно. – Рад, конечно. – В этот раз Торфинн выдавил из себя слабую полуулыбку. – Просто голова сильно кружится. Роуз мгновенно поднялась на ноги. – Надо понять, какое у тебя давление. И тогда решим, что делать дальше. Я схожу за тонометром. С этими словами она покинула палату, и оставшиеся наедине мужчины почувствовали себя неловко. Первым давящую тишину разрушил Антонин. – И когда ты собирался рассказать мне об этом проклятье? Торфинн медленно повернул голову вправо, где на стуле, в метре от его кровати, сидел Антонин. – А тебе было бы интересно это послушать? Мы же всегда только твои дела обсуждаем. Антонин что-то невнятно пробормотал себе под нос, но Торфинн был в не том состоянии, чтобы пытаться разобрать настрой собеседника. Он отвернулся и уставился в потолок. Сегодня он позволил себе быть эгоистом. Хотя бы раз он может подумать только себе? – Твоя девушка убеждена, что мы с тобой друзья, – произнес вдруг Долохов. – Но это ведь не так. Еще бы! У Антонина Долохова не может друзей, ты знал это со дня вашего знакомства. Глупо было пытаться это изменить. Торфинн неопределенно хмыкнул, но следующие слова напарника заставили его обратить все внимание обратно на Антонина. – Это ты – мой друг. А меня так назвать нельзя. Торфинн отлично знал, что подобные откровения даются Долохову с трудом, однако в этот раз промолчал, давая собеседнику высказаться. – Все, что ты сказал сегодня – правда. Я не думал ни о ком-то, кроме себя. И так было, сколько я себя помню. Я всегда говорил, что думаю, и делал, что хочу, без оглядки на чувства других. Наверное, это потому, что все окружающие хотели от меня что-то получить, использовать меня в своих целях. Но это меня не оправдывает, конечно. Ты такого отношения точно не заслужил. А я не заслужил называться твоим другом. Торфинн улыбнулся. Кто бы мог подумать, что этот самый суровый из Пожирателей Смерти способен создать такую драму? Почти на слезу пробил. – Да ладно, Тони. Я тоже перегнул. Не всегда ты думал только о себе. Я вот помню нашу первую посиделку в пабе, когда ты узнал о причинах моего вступления в ряды Пожирателей, но все равно не сдал меня. Да и позже ты прикрывал меня не один раз. У нас свои шутки, секреты, которые только между нами. Очень похоже на дружбу, если честно. И, может, она не идеальная, но достаточно крепкая, если учесть, кто мы. Много ты знаешь темных волшебников, особенно слуг Темного Лорда, которые реально дружат, а не из выгоды? Антонин криво усмехнулся. Он хотел было сказать что-то, но в этот момент дверь в палату открылась и в помещение вошла Роуз, держа в руках какую-то белую коробку. Торфинн с Антонином переглянулись и молча кивнули друг другу. Между ними снова все в порядке.

***

Это было обидно. Все дни, что они находились в Лондоне, погода держалась необычно изумительная для этого времени года. Дождей почти не было, а солнце радовало горожан в течение всего дня. Но именно сегодня, когда Джонатан разрешил ей выйти с ним на улицу, небо нахмурилось аккурат перед их прогулкой, влага висела в воздухе противной моросью, и, казалось, вот-вот ливанет по-настоящему. И настроение Джонатана было под стать погоде – с самого утра он был каким-то хмурым и даже нетипично нервным. Она крайне редко видела его таким раньше. Может пару раз за все время. Но, по правде говоря, настроение Пэнси тоже было не особо приподнятым. Когда Джонатан сообщил ей, что они едут в Англию, она едва сдержала радостную улыбку. Возвращение на родную землю было шансом. Конечно, она и не ожидала, что он позволит ей пройтись по магической части Лондона, но и в маггловскую иногда захаживали волшебники – кто-то переходил к нужной точке аппарации, а кто-то заглядывал в травяные лавки, потому что у магглов было дешевле и доступнее, а иногда и выбор больше. Внутри Пэнси теплился маленький огонек надежды, что именно в тот момент, когда они с Джонатаном будут рассекать по Лондону, кто-то из толпы проходящих мимо людей узнает ее, и она сможет попросить о помощи. Однако огонек почти потух – этим вечером Джонатан собирается покинуть Англию снова, а вместе с отъездом испарится и шанс выбраться из рук монстра. Поэтому, когда после двухчасового мотания по разным странным заведениям, которые непонятно чем промышляли, они уже направлялись в небольшой таунхаус, снятый Джонатаном на эти несколько дней, девушка, уже окончательно отчаявшись и не обращая внимания ни на что вокруг, просто понуро брела рядом с хозяином, буравя мокрые от дождя камни, которыми была вымощена улица Сент-Люк Мьюз. Как вдруг… – Пэнси! … надежда ожила.