XIX. Пределы человечности [Леон/Ада]

За окнами заброшенного муниципального здания тянулась вереница обтянутых проводами и кабелями многоквартирных домов, уходящая в никуда. Они перемежались со скелетообразными бетонными остовами, лишенными крыш и стен, и исчезали во мгле где-то за горизонтом.       Поежившись, Леон отвернулся от окон, сжал пистолет и сосредоточился на коридоре впереди. Такие здания давно перестали казаться ему жуткими. Леон находил их скорее тоскливыми — раньше здесь было средоточие общественно полезного труда, а потом случилось несчастье, уничтожившее всю проделанную людьми работу, все их цели и стремления. Остались лишь немногочисленные следы человеческой деятельности: стенды с выцветшими фотографиями на стенах, стеллажи с отсыревшими документами и обшарпанные личные вещи, впопыхах брошенные владельцами.       Но это безликое место вызывало у Леона неестественно острое отвращение. Опасность и отчаяние будто пропитали стены, въелись в трещины в полу и скалились осколками стекол в оконных рамах. Леону казалось, что с бледных фотографий на него смотрят мертвецы, а собственная тень вот-вот стечет со стены и скрюченными пальцами попытается утянуть его во мрак, в самые дебри потаенного страха. Каждый кусочек скорбной мозаики намекал, что ему здесь не рады; интуиция сигнализировала, что должно случиться что-то плохое.       Порыв ветра поднял с пола заскорузлый листок со смазанным текстом. Прошелестев по растрескавшемуся бетону, бумага осела у вспухшей от сырости стены.       Леон медленно втянул носом воздух и сделал несколько осторожных шагов, словно опасаясь, что слишком резкое движение нарушит могильный покой, спровоцировав здание сопротивляться.       Вдруг откуда-то сверху раздался истерический умоляющий вопль. Эхом разнесся по этажам и, не успев утонуть в тишине, смешался с новым криком. Кричал мужчина, и кричал так отчаянно, то срываясь на нечленораздельный визг, то затихая до хнычущего скулежа, что Леон невольно вспомнил все те разы, когда гнусные уродливые твари рвали людей на части у него на глазах.       Отметя свои нелепые домыслы, он быстрым шагом пошел на звук, хрустя битым стеклом по пыльному полу. Импульсивный порыв спасти и защитить приглушили доводы рассудка — он слишком далеко и, скорее всего, не успеет, даже если перейдет на бег.       Леон поднялся на последний этаж по лестнице, чьи ржавые перила опасно покосились и нависали над пролетом, и срезал путь через сквозное помещение. Мужчина продолжал кричать, но теперь в его крике ощущались безнадега и смирение обреченного.       Преодолев последний коридор, Леон остановился перед дверью, отделяющей его от несчастного, и прислушался. С недавних пор криков больше не было, но из комнаты доносились звуки ударов, они повторялись с разницей в несколько секунд. Держа пистолет наготове, Леон толкнул дверь раскрытой ладонью и шагнул внутрь.       На полу в неестественной позе растянулся мужчина. Его порванная одежда была багровой от крови, на месте лица зияла кровавая дыра, ошметки волос перемешались с осколками раздробленного черепа. Пол вокруг тоже был забрызган кровью и мозгами, а над телом мужчины спиной к Леону стояла Ада.       Переведя дух после предыдущего удара, она занесла деревянный брусок длиной с бейсбольную биту, на конце которого торчали погнутые в разные стороны гвозди, и обрушила его на беднягу. Гвозди с чавканьем въелись в плоть. Леон усилием воли подавил приступ тошноты.       Опомнившись от ужаса, Леон убрал пистолет в кобуру и, когда Ада собралась ударить снова, широкими шагами добрался до нее и ухватил за руки. Леон сжал пальцами запястья Ады, рассчитывая, что это заставит ее выронить орудие пытки, но она лишь крепче вцепилась в брусок и начала вырываться. Она лягнула Леона по колену и собиралась было развернуться для удара, но в этот момент он изловчился выхватить брусок у нее из рук и выбросил его. Сцепив зубы от боли, Леон сгреб Аду в охапку, осел вместе с ней на пол и стиснул руками ее плечи, предупреждая новую попытку освободиться.       — Ада, — позвал он. — Прекрати.       — Отвали! — в бешенстве выпалила она. Жадно вдохнув, как после долгого пребывания под водой, она дернулась к брошенной на пол палке с гвоздями.       — Это я. — Леон повысил голос и сильнее сжал ей плечи. Он боялся сделать Аде больно, но гораздо больше его пугало, что он не сможет ее вразумить. — Перестань! Он мертв, хватит!       Она дернулась снова, проигнорировав его слова.       Ада давно заработала выгодную репутацию хладнокровной убийцы, которую ничто не могло пронять или ранить, ничто не могло сломить, — и отчасти репутация соответствовала действительности. Но любимая Леоном Ада, настоящая, при всей своей сдержанности и рассудительности, была чувственной; ее взгляд искрился ироническим лукавством, а в складке пухлых губ прятался интригующий намек на улыбку. Леону приходилось видеть ее гнев, но с таким бушующим адским пламенем он еще не сталкивался. Очевидно, человек на полу чем-то заслужил всю растерзывающую силу ее ярости.       — Ада, — рявкнул Леон, ощутив укол вины за невольную резкость своего тона. — Остановись!       Прошло несколько долгих секунд, прежде чем Ада замешкалась и наконец перестала так отчаянно сопротивляться. Леон ослабил хватку. Покачнувшись, Ада начала заваливаться назад и он, разомкнув руки, поймал ее и прижал к себе. Проблеск понимания мелькнул на ее перекошенном от злости лице, она задрожала и ссутулилась.       — Ты меня слышишь? — тихо спросил он.       Ада кивнула и плотнее прижалась к нему, тыльной стороной ладони стерев с щеки брызги крови. Леон облегченно выдохнул. Голос разума — его голос — оказался сильнее испепеляющей ненависти. Он опустил голову, чтобы растерзанное тело не попадало в поле зрения, и обнял Аду.       Леон злился на себя за то, что какая-то его часть требовала от Ады подтверждения, что этот человек заслужил свою участь. Какая-то его часть сомневалась в ней, несмотря на установившееся между ними доверие, совместно пережитые испытания и все те разы, когда она спасала ему жизнь. Но в то же время Леон знал, что любил бы эту женщину, даже упивайся она своей жестокостью, будь злой и эгоистичной.       — Это личное?       Опять кивнув и шумно дыша, Ада коснулась пальцами руки Леона и слегка сжала ее. Ему был хорошо знаком этот доверительный жест, означающий одновременно благодарность и утверждение, что все в порядке: «Тебе не о чем волноваться».       — Ты мне расскажешь? — Леон говорил шепотом, словно изуродованный мертвец мог их услышать.       — Смотря что́ ты хочешь знать, — ровным тоном ответила Ада, не поворачивая к нему головы.       — Я хочу знать все.       Она помолчала, глядя на веер засыхающих кровавых брызг на обшарпанном полу.       — Помоги мне встать.       Опираясь на Леона, Ада встала и выпрямилась. В ее глазах не осталось и следа былой всепоглощающей, обнаженной встречей с демоном прошлого, ярости. Только сейчас Леон заметил, какой измотанной она выглядит и как нетвердо стоит на ногах — действие адреналина закончилось, опустошив последние запасы сил.       — Давай уберемся отсюда, — сказала Ада.       Оценивающе посмотрев на свое отражение в крупном мутном осколке стекла, торчащем из оконной рамы, она разочарованно поджала губу. Ее лицо покрывали засохшие капельки крови, волосы были всклокочены, алая рубашка вся была в темно-бордовых подтеках.       — Да.       — Кстати, что ты здесь делаешь?       — Долгая история. — Леон грустно усмехнулся.       — Отплатишь ей за откровение.       Он согласно покачал головой, и они двинулись к двери.       Ада, возможно, оставляет в этой комнате обломок мучительного прошлого, думал Леон. Что же до него самого — он оставлял здесь последние сомнения в своей любви.