XX. Что должно и что правильно [Леон]

Леон сидел за длинным столом, подперев щеку рукой, и сверлил подвешенный на стене телевизор усталым взглядом. Он был не один: позади расположился пожилой мужчина, может, оперативник в отставке или консультант. Леон так вымотался за день, что не обратил на него внимания, когда вошел. Тот тоже не проронил ни слова.       За пределами стеклянной коробки переговорной серыми пятнами офисной одежды мелькали штабные сотрудники. У дальней стены стоял стол Ханниган — отсюда Леону его не было видно, но он мог бы с закрытыми глазами найти туда дорогу.       Слова ведущей новостей звучали в голове бессмысленным механическим потоком. Она, как робот, зачитывала с листа статистику — скупую и безличную; деликатную опись смертей и страданий, переводящую людское горе в цифры.       — Сто тридцать семь погибших, восемьдесят шесть человек госпитализированы, двадцать девять пропали без вести, — вещала диктор. — Спасательная бригада еще работает на месте…       С утра в центре города прогремел оглушительный взрыв, в белесое июльское небо взвилась красно-рыжая колонна пламени, горизонт заволокло густым — непроглядно черным — дымом. Крупный бизнес-центр обрушился до основания, погребя под руинами не успевших умереть в пожаре. Леон прилетел в столицу через несколько часов после инцидента, но, чтобы услышать истошные крики, рыдания и мольбы о помощи ему и не нужно было находиться на месте. Вечернего выпуска новостей вполне хватило. Раккун-сити заставил заучить страшную какофонию наизусть и мысленно воспроизводить всякий раз при виде масштабной катастрофы.       В такие моменты Леон отчетливо ощущал, как глубоко в него вросла эта трагедия. Она положила начало изменениям: чувство справедливости притупилось, мальчишеский идеализм выкорчевали с корнем, да так безжалостно, что картина мира надтреснула, веру в лучшее прижгли багровым заревом несправедливости. Как бы ни противился этому, Леон какое-то время ощущал себя обманутым: он хотел помогать людям, а его сначала швырнули в ад на земле, а затем, сыграв на благородстве, убедили подписаться под обязательством по приказу бросаться в пекло.       Леон согласился, не сетуя на судьбу за трудный выбор. Мог бы вернуться назад — поступил бы точно так же. «Пекло» приелось и стало фундаментальным фрагментом обыденности, из далекой пугающей абстракции превратилось в вызубренную схему.       Агентство исповедовало постулат, что выполняет приказы, оставаясь в стороне от политики, но все прекрасно понимали, что это ложь. Одного без другого просто не могло быть. Между личными взглядами и служебным долгом Леона ширилась пропасть, но он признавал, что работа на правительство имела свои плюсы. И не перечеркнула окончательно завет о бескорыстной помощи, данный самому себе после смерти родителей. Усложнила, но не перечеркнула.       «Делать что должно и выбирать что правильно, — заучил он, — когда это не противоречит интересам вышестоящих».       Спина затекла, давящая пустота в груди мешала свободно дышать. Леон потянулся в кресле, потер глаза и отвел взгляд от телевизора, попытавшись прогнать неприятное ощущение, но ребра сдавило только сильнее. Диктор вдруг перестала зудеть над ухом, и на мгновение Леон решил, что каким-то образом умудрился выключить звук в собственной голове.       — Они забудут. — Из-за спины раздался резкий голос и глухой стук — пульт от телевизора положили на стол.       — Не те, чьи близкие погибли, — не оборачиваясь, возразил Леон.       — Не те. Но большинство. Случится еще что-нибудь, и они моментально переключат внимание. Над этим еще и тщательно потрудятся.       Леон неопределенно качнул головой. Соглашаться ему не хотелось из самолюбия, хоть он и знал: люди, которых трагедия не коснулась напрямую, быстро похоронят ее под грудой личных проблем и переживаний.       — Меня зовут… — произнес он после недолгой паузы, чтобы нарушить воцарившуюся тишину.       — Я знаю кто ты, — отозвались насмешливо.       — Но я не знаю кто вы. Из какого вы отдела?       Леон обернулся, положив локоть на спинку кресла.       За дальним концом стола, пренебрежительно закинув ногу на ногу, сидел крепкий мужчина чуть за пятьдесят. У него было смуглое острое лицо, изрезанное морщинами. Орлиный нос нависал над тонкими выразительными губами, изогнутыми в драчливой усмешке. Черные волосы и борода с проседью были коротко подстрижены. Темные глаза поблескивали в холодном свете электрических ламп, выражая вызывающую уверенность, с какой смотрят люди, привыкшие бросать миру вызов. Леон подумал, что окружающие, должно быть, недолюбливают и опасаются этого человека, принимая его высокомерие за враждебность.       — Уже ни из какого, — сказал он, помолчал и добавил: — Вынужденная отставка. Я Монтэг.       Леон машинально поднял взгляд к потолку. Камер там не оказалось, но переговорная наверняка прослушивалась.       — Поступили по совести? — тихо поинтересовался он.       Монтэг сдвинул брови к переносице, на лбу у него залегла глубокая складка. Видно, не ожидал подобного вопроса от агента с безукоризненными послужным списком. Верные псы не сомневаются и не задают вопросов. Верные псы выполняют приказы.       — Оказался слишком бесхитростным, чтобы это скрыть. — Он скрестил руки на груди и пристально посмотрел Леону в глаза.       Леон выдержал его взгляд. Монтэг был неприятен своей надменной категоричностью, но вызывал уважение — работа ожесточила его, но, видимо, не смогла заставить поступиться принципами.       — Поймали на честности, значит.       — И сделали предупреждение. Намекнули, что большой брат начал за мной внимательно следить.       — А теперь терять нечего? — спросил Леон.       — Есть что. Но если ты не дурак, учишься на своих ошибках.       — Смотря когда.       — Что — «смотря когда»? — Монтэг прищурился, приподняв уголок губ.       Леон не мог отделаться от ощущения, что его испытывают. Проиграет — получит ядовитую остроту и презрительный взгляд, победит — старший агент расколется.       — У отставных нет пропуска, — прямо сказал он, полностью развернув кресло к Монтэгу. Любопытство направило разговор в опасное русло. — Выходит, им выгодно держать вас при себе. Либо они боятся. Вы оступились по неопытности, получили желтую карточку, а потом узнали что-то, чего не должны были и вот тут-то уже использовали ситуацию в свою пользу. Эдакая страховка. В итоге, ни убрать, ни снова в поле выпустить, я прав?       — Ты задаешь правильные вопросы.       — А вы прямо на них не отвечаете. Так я угадал?       — Когда наша милая беседа превратилась в допрос?       — Когда наша беседа была милой? — парировал Леон.       Монтэг хрипло усмехнулся, выдавая в себе заядлого курильщика.       — Вот что я тебе скажу, Кеннеди. — Он поднялся из-за стола. — Не показывай сомнений лишний раз. Тот, кто задумывается — опасен. Иногда полезно играть в слепую верность. И Христа ради, перестань коситься на стены. Я не заговорил бы с тобой, знай, что мальчик из техотдела пишет наш разговор.       Толкнув дверь, Монтэг остановился и оглянулся через плечо.       — Очко в твою пользу, если угодно, — сказал он и вышел.       Леон усмехнулся, из-за стекла наблюдая, как агент идет по офису, собирая неодобрительные взгляды коллег. Он никогда больше не видел человека по имени Монтэг, но впоследствии много раз вспоминал его слова.