3. В голове и по голове

                    Она скажет, когда будут благоприятные дни. Звучит разумно. Звучит, как пощёчина. До того, как Вэнь Цин заговорила о детях, он о них и не думал. Не до детей сейчас. И навряд ли кто-то ждёт такого скорого продолжения рода, хотя сестра забеременела Цзинь Лином быстро. Но там была любовь и наверняка совместное самосовершенствование. От обычной битвы на цветочном поле, конечно, тоже высок вариант зачатия, но так шанс гораздо выше. Вэнь Цин наверняка это понимает, поэтому решила свести их вынужденные ночи к необходимости.       Раздражённо выдохнув, Цзян Чэн стискивает зубы и играет желваками. Не думал же об этом, почему сейчас думает? В первый раз было не до неловкости: смешались злость, желание досадить главам Нэ и Цзинь и усталость. Как будет дальше, Цзян Чэн представлять не хочет, а не представлять не может. Он мерит шагами спальный покой, не обращая внимания на Цзыдянь, ластящийся к ногам.       Мимолётное удовольствие, полученное при виде вытянувшихся лиц младших глав быстро перекрылось их просьбами. С одной стороны, отправить адептов в пару провинций для отлова мелочи, с которой не могут справиться местные главы, это и престиж клана Цзян, и будущая прибыль в благодарность. С другой — слишком много этих просьб, едва ли не у каждого завелись духи, не упокоенные мертвецы и, внезапно, водяные гули, по словам главы Мин — целые стада. Оставить Пристань Лотоса без присмотра и разослать адептов одновременно во все места невозможно. Но каждый глава счел своим долгом сказать, что его случай самый сложный и не требует отлагательств.       Цзян Чэн обещал подумать, но, когда все загалдели, перебивая друг друга, сорвался и рявкнул, что если они сейчас не заткнутся, на нескольких не упокоенных духов станет больше. А он постарается сделать так, чтобы эти духи улетели к горе Луаньцзан и бродили там до скончания веков. На удивление, все сразу всё поняли и, почтительно кланяясь, разошлись по отведённым покоям. Цзян Чэн тоже собирался к себе, когда заметил Вэнь Цин на пристани. Она вела себя не хуже шицзе, но больше походила на матушку. Он заметил, и не раз, прорывающееся, словно солома в прорехах матраса, высокомерие, от которого под кожей пробегали мурашки.       Сходство есть, хоть не такое яркое. Но, глядя на Вэнь Цин, Цзян Чэн думает: из неё может выйти настоящая хозяйка Пристани, если они смогут найти общий язык. Главное, чтобы не лезла в его дела и не брала на себя слишком много…       Цзян Чэн собирался пройти мимо, но зачем-то подошёл. Похвалил даже. Будто ей нужна его похвала. А потом эти слова о ребёнке, после которых в голове сумбур, а внутри всё крутит.       — Глава Цзян, вас что-то беспокоит?       Люй Мингли, пожалуй, единственный человек, оставшийся в Пристани Лотоса, что может позволить себе обращаться к Цзян Чэну чаще, чем положено. И даже порой надеяться на откровенный ответ. Он стал адептом Ордена Цзян, когда в Пристани только-только появился Вэй Усянь, и оказался среди немногочисленных выживших после резни. Цзян Чэн может никогда не говорить вслух, но Люй Мингли знает — его ценят. Прежде всего за верность и смелость говорить в нужный момент. Сейчас, наблюдая, как глава клана слишком громко молчит, становится понятно: что-то не так. Цзян Чэн умеет молчать так, что сразу становится понятно: вам повезло, что он молчит. Нынешнее молчание иное. Оно беспокойное.       — Это из-за просьб глав кланов? — Люй Мингли осторожно прощупывает шаткие доски под ногами, понимая, что любое неверное слово — и свалится в воду чужого гнева. Цзян Чэн сильнее хмурит брови, резко разворачивая очередное послание. Так резко, что бумага трещит и едва не рвётся посредине. Люй Мингли пытается припомнить, что ещё могло произойти за последние несколько дней, но, кроме приёма, ничего вспомнить не выходит. Жизнь в Пристани Лотоса нельзя назвать спокойной и размеренной, тем более при таком напористом и молодом главе Ордена. Цзян Чэна практически невозможно заставить обдумывать что-то долго: он решает всё порывисто и, что удивительно, всегда верно. Повышение податей, расчёт с торговцами и плата за провоз товаров по реке, новый квартал в городе или выбор тканей для одежды адептов — ответ приходит в кратчайший срок, чаще всего прямо на месте, где был задан вопрос.       — Кажется, глава Мин вновь решил напомнить о себе, — поняв, что сейчас лучше не расспрашивать, Люй Мингли протягивает послание.       — Пятый раз за шесть дней. Он меня похоронить под своими просьбами хочет? — Цзян Чэн вырывает письмо из рук, открывает, скользит взглядом. Бумага хрустит, мнётся и скомканным шариком падет на пол. Их там уже пара десятков.       — Что ему ответить?       — Ничего. Обойдётся. Я не мальчишка — на каждую просьбу откликаться. Дойдёт до него очередь — пришлю отряд разобраться с гулями. С гулями! Хорош глава клана, раз с такой мелочью сам справиться не может. Вконец обнаглели, корень Ян им в глотки!       — Глава Цзян.       Робкий девичий голос звучит в повисшей тишине громом. Люй Мингли вытягивает шею, пытаясь рассмотреть девчонку, посмевшую не просто зайти к главе, а ещё и не испугавшуюся его гнева. Слышала же крики, нет, чтобы смолчать! Даже жалко становится глупую.       — Эта недостойная служанка принесла послание от госпожи Цзян.       Девушка протягивает сложенный вчетверо лист, и Люй Мингли невольно прощается с ней — даже правильно подать письмо не смогла. Почему голый лист, где хотя бы тканевый конверт? Но Цзян Чэн внезапно протягивает руку и, под оторопевшим взглядом Люй Мингли, внимательно читает. Тяжело вздыхает, сжимает переносицу, прикрывая глаза, и снова молчит. На этот раз… облегченно как-то.       — Передай госпоже, что я приду, — отвечает, складывая письмо и убирая в сторону. — Можешь идти.       Люй Мингли старается не лопнуть от любопытства, раздирающего на части. Знает, что вопрос, связанный с госпожой Цзян, не имеет права задавать, и тут никакое отношение главы не поможет. А Люй Мингли хотел бы многое спросить, хотел бы понять эту женщину, сумевшую женить на себе главу Ордена. Конечно, официальная версия про земли ему, как и всем в Юньмэне, известна. Но есть там что-то ещё. Должно быть. Один лишь факт того, что Цзян Чэн провёл первую брачную ночь с женой, говорит о многом. Однако, будь там вспыхнувшая страсть или желание унизить Вэнь (а с него бы это сталось) — одной ночью дело бы не ограничилось. Вообще тема отношений в семье главы Цзян сейчас самая обсуждаемая. Сколько ни затыкай рты, люди всегда с удовольствием почешут языки о чужое брачное ложе.       — Спрашивай, — тяжело роняет Цзян Чэн. Смотрит так пристально, что уже не отвертишься. Люй Мингли невольно сглатывает. В ханьфу становится слишком жарко, ворот сдавливает шею, вызывая желание оттянуть его. Доски под ногами всё же шатаются, ещё немного, и придётся тонуть.       — Госпожа Цзян… — начинает Люй Мингли, подбирая правильные слова. — У неё что-то случилось?       От холодной улыбки Цзян Чэна его пробирает дрожь. Может, лучше самому откусить себе язык и не мучиться?..       — Госпожа Цзян выказала желание подарить мне наследника, — ядовито отвечает Цзян Чэн, опуская тяжелый взгляд на письмо. — Здесь благоприятные для зачатия дни.       Наследника? Так быстро? А госпожа Цзян времени зря не теряет. Её желание укрепить позиции понятно, но отчего глава Цзян так быстро согласился? Люй Мингли смотрит на его затылок: вот бы проникнуть в голову и докопаться до правды!       — Это хорошая новость, — говорит он осторожно.       — Отличная, — бурчит Цзян Чэн, резко выпрямляясь. — Сколько там ещё попрошаек осталось? Не собираюсь тратить на них времени больше, чем они того заслуживают.       Цзян Чэн торопится и явно нервничает. Его и раньше нельзя было назвать усидчивым, но нетерпение сквозит в каждом жесте. Конечно, госпожа Цзян красивая женщина, даром что Вэнь. Но Люй Мингли с трудом представляет, что смог бы преодолеть ненависть к Вэням и добровольно разделить с ней ложе. Если бы там и было что-то добровольное, то только с его стороны, с её — милость победителя, которую надо принять, как бы ни было противно. Неужели их отношения такие? Люй Мингли пока сказать о госпоже нечего — она почти не показывается на глаза, кроме последнего приёма в качестве госпожи Цзян вообще нигде не появлялась. Всё, что о ней известно — Вэнь. Этого достаточно для неприязни на подкожном уровне. Видимо, глава Цзян считает также. Лет, проведённых рядом с ним, Люй Мингли достаточно, чтобы понять: он хочет покончить с неприятным делом как можно скорее, не откладывая в долгий ящик. И, когда с последним на сегодня посланием покончено, а глава Цзян уходит в купальню, Люй Мингли искренне желает зачать ребёнка сегодня, чтобы никому не пришлось переступать через себя слишком долго.                     После того разговора они не виделись ни разу, что само по себе странно: прежде Вэнь Цин попадалась на глаза каждый день, а теперь будто сама устыдилась просьбы и прячется. Нет, Цзян Чэн не искал её взглядом и не ищет, просто отметил. Решил даже, что передумала. Выходит, не передумала.       Сухая записка — только даты, три дня, один за другим. Лаконичное официальное приветствие в начале, такое же прощание в конце. Цзян Чэн, конечно, пространных посланий не ждал, но это… эта записка только подчёркивает статус их отношений. Деловых и только. Пожалуй, он должен радоваться этому — идеальный брак, лучше не придумаешь. А червячок внутри точит. Невольно вспоминаются родители и их неудачный союз, где было слишком мало любви и слишком много претензий. Такого он хочет для будущего ребёнка? С другой стороны, он же как-то вырос, значит, и наследник вырастет. Не первый случай для подобного брака и не последний.       Откинувшись на спинку бадьи, наполненной горячей водой, Цзян Чэн пытается очистить сознание и выбросить лишние мысли из головы. Это просто долг, который надо выполнить. Как будто мало ей того, что спас! Раздражение звенит в нервах — он ненавидит, когда принуждают делать то, что совершенно делать не хочется, но надо.       Распаренную кожу холодит ветер — тёплый, но мурашки бегут по телу. Надев верхнее ханьфу сразу на одежды для сна, Цзян Чэн приказывает приготовить вино и закуски через час и, выдохнув, отправляется в покои Вэнь Цин. Благо, идти недалеко, а попадающиеся на глаза слуги суетливо опускают головы, чувствуя гнев, который в любое мгновение может перетечь на них.       Вэнь Цин стоит у выхода к озеру. Оборачивается, едва он входит, смотрит настороженно.       — Удивлена? — усмехается он, подходя к кровати и рассматривая её с откровенной неприязнью. В отличие от его — со спальным альковом, эта стоит у забранного деревянными решётками окна, и тонкие лиловые шторы, окружающие её, едва колышутся на ветру.       — Нет, — отвечает Вэнь Цин, тоже подходя к кровати. — Выпьете?       — Предлагаешь каждый раз пить перед тем, как лечь вместе? — угрюмо спрашивает Цзян Чэн, начиная развязывать пояс. Его движения резкие, отрывистые, словно собирается на настоящую битву, а не предаваться любовным утехам с женой.       Вэнь Цин не смотрит на него, раздевается неспешно, складывает одежду, оставаясь в ночном платье. Отводит в сторону полог, садится на кровать и ждёт. В её взгляде чудится насмешка, отчего раздражение лишь вскипает сильнее. Цзян Чэн вдруг чувствует себя мальчишкой, впервые переступившим порог борделя и от того торопливым и неловким. Спешить сегодня некуда, — напоминает он себе. Складывает ханьфу, гасит лишние светильники, но на этот раз оставляет те, что у кровати, а не наоборот. Заставляет себя успокоиться, садится рядом и подцепляет её подбородок двумя пальцами.       — Ты на самом деле этого хочешь? — спрашивает серьёзно. Вэнь Цин так же серьёзно кивает. Это нужно им обоим, кому-то больше, кому-то меньше. Но хуже точно не станет, если у них появится ребёнок. Просто всё слишком быстро, просто без особого желания и симпатии, просто… Слишком всё просто, потому и сложно.       Пальцы скользят по гладкой коже, спускаясь по шее. Цзян Чэн тянется к ней, целует, вдыхая лёгкий, уже знакомый запах. Вэнь Цин касается его плеч, ведёт ладони вниз, развязывает узел шёлковой рубахи. Живот поджимается от её прикосновений, неожиданно горячих. Нижний даньтянь согревается, наполняясь энергией, постепенно, как сосуд, в который по капле вливают воду.       Цзян Чэн не пытается изучить её тело, даже раздевать до конца вновь не стал — ночная рубашка сбивается у бёдер. Он действует так, как привык с другими: тут погладить, там поцеловать. И двигается внутри тоже привычно: сперва размеренно, постепенно ускоряясь. Знает — она не ждёт ничего сверх того, что он может дать. За честность Цзян Чэн благодарен. Закончив, ещё лежит недолго рядом, приводя дыхание в порядок. Поворачивает голову к Вэнь Цин, пересекаясь взглядом. Её обнажённые ноги всё ещё согнуты в коленях, рубашка сползла, обнажив правое плечо и немного — грудь. Цзян Чэн тянется к ней, ведёт вдоль кромки ткани от округлости к ключице, и одним коротким движением возвращает рубашку на место, скрывая кожу.       — Ты придёшь завтра? — спрашивает Вэнь Цин, ловя его взгляд. Естественно переходить на «ты» в постели, но всё равно это звучит неожиданно интимно. Слишком близко.       — Приду, — отвечает он, садясь и завязывая штаны.       Вскоре он уже пьёт вино в своих покоях, словно ничего не случилось. И говорит себе, что так будет и дальше.       Их встречи становятся постоянными. Месяц, второй, третий… Когда благоприятные дни из трёх отведённых превращаются в пять, он делает вид, что не заметил. И задерживается дольше, убеждая себя, что одного раза за ночь может быть недостаточно. Они по-прежнему говорят слишком мало, больше молчат. Зато теперь Цзян Чэну отлично известно, что, если поцеловать чуть ниже уха, Вэнь Цин несдержанно выдохнет, и мурашки проступят на коже. Что ей нравится, хоть она никогда в этом не признается, его напористость, а от медленных движений ни ему, ни ей никакого толка. Что, если провести по её рёбрам, поднимаясь к груди, она замрёт испуганным кроликом и расслабится, лишь когда он уберёт руки. И что рубашку лучше не снимать, а задрать к подмышкам — очень даже можно.       Порой Цзян Чэн зовёт её разделить вечер за вином и закусками, но такие встречи никогда не заканчиваются в постели. Это просто разговоры двух людей, пытающихся найти путь друг к другу. Поначалу говорил только Цзян Чэн. Не говорил даже — просто жаловался. Теперь чаще говорит Вэнь Цин. О том, что травы Юньмэня интересны и необычны. Что отведённый недавно дом, в котором она может заниматься их изучением, светлый, сухой и просторный. Или что юньмэнские фазаны слишком жёсткие, зато угри — превосходны.       Оба осознанно обходят стороной шаткую тему их отношений, а главное — ребёнка, которого до сих пор не удалось зачать. Цзян Чэн ловит себя на мысли, что порой забывает о главной цели их ночных встреч. Днём об этом думать некогда. Ночью, когда один, он засыпает практически моментально. Когда с ней — меньше всего хочется думать о каких-то абстрактных детях.                     Город готовится к ярмарке. Заезжие торговцы устанавливают лотки с товаром, местные приводят в порядок лавочки, украшая разноцветными флагами, чтобы зазвать покупателей. Люй Мингли идёт на полшага за спиной Цзян Чэна, присматриваясь к товарам. Через два дня здесь будет не протолкнуться, пока же только глазеющие на всё новое дети и праздные гуляки, которых всегда и везде полно.       Они успевают пройти почти все лотки с фруктами, впереди гораздо более интересный товар: магические амулеты, печати, оружие. То, что непременно следует проверить: в Юньмэне не торгуют подделками, и всякий, кто осмелится нарушить это правило, будет жестоко наказан.       — Глава Ордена Цзян!       Один из торговцев вдруг выскакивает перед Цзян Чэном и низко кланяется.       — Спасибо вам, глава Ордена Цзян! Этот недостойный торговец обязан вам жизнью!       Цзян Чэн смотрит сверху вниз, даже не пытаясь вспомнить. Кивает, принимая благодарность. Собирается обойти торговца, но тот проворней белки — бросается к своему лотку, хватает деревянную круглую шкатулку и тянет Цзян Чэну.       — Прошу принять подарок от этого недостойного торговца. Вяленая хурма. Самая нежная во всей Поднебесной!       — Самая нежная? — ухмыляется Люй Мингли. — А если окажется, что это не так?       — Клянусь памятью предков, лучше не найдёте!       Торговец снимает крышку, показывая прозрачные, выложенные по кругу плоды. Они и впрямь выглядят превосходно: приплюснутые, светящиеся изнутри, словно подсвеченные солнцем. Цзян Чэн смотрит на них, слегка приподняв бровь. Люй Мингли досадливо морщится: вокруг начинают собираться зеваки, придётся потом возмещать ущерб, если Цзян Чэн решит возмутиться наглости торговца. Но тот берёт шкатулку, придирчиво рассматривает хурму и, не глядя, протягивает за спину.       — Отнесите госпоже Цзян.       Один из адептов моментально забирает шкатулку, накрывает крышкой, а Цзян Чэн уже идёт вперёд, не обращая больше внимание на рассыпавшегося в благодарностях довольного торговца. Вскоре все узнают, что его хурму ест сама госпожа Цзян, и торговля закипит. Люй Мингли догоняет Цзян Чэна, пытаясь по выражению его лица прочитать мысли, но это самое лицо уже бледнеет от гнева, когда взгляд падает на первую же лавку с магическими товарами. Вскоре крики разносятся на всю улицу, а испуганные торговцы спешно проверяют свои товары, надеясь, что грозовая туча пройдёт мимо.       Вэнь Цин Люй Мингли видит этим же вечером: она идёт навстречу в сопровождении двух служанок. Те останавливаются в нескольких шагах, и он делает также, оставляя супругов наедине, но недостаточно далеко, чтобы слышать разговор. Если он не предназначается для чужих ушей, Цзян Чэн сам отведёт жену в сторону.       — Я хотела поблагодарить вас за подарок, — говорит Вэнь Цин, глядя прямо в глаза. Люй Мингли знал лишь одну женщину, что смотрела вот так — прямо и дерзко. Но прежняя госпожа Цзян вообще была уникальной. Нынешняя, судя по всему, мало в чём ей уступает…       — Тебе понравилось? — кажется, глава Цзян удивлён. Разве не для того повелел отдать ей хурму? Или сказал, чтобы просто отделаться от назойливого торговца?..       — Да. Я очень давно не ела такой вкусной хурмы.       — Хорошо, — кивает он. — Если хочешь, можешь сходить на ярмарку через два дня.       — Я не смогу. Обещала рассказать лекарям о свойствах озёрной ряски в медицине.       — Ряски? — в голосе Цзян Чэна звучит откровенная неприязнь. — Эту дрянь применяют в медицине?       — И не только её, — а в голосе Вэнь Цин отчётливо звучит улыбка. — Если пожелаете, я и вам расскажу…       — Нет, — перебивает он. — Оставь эти россказни для тех, кому интересно.       Люй Мингли думает: сейчас госпожа Цзян обидится, надует губы и капризно скажет, что муж совершенно не интересуется её увлечениями. Но она вновь удивляет, отчётливо усмехаясь. Слишком дерзко усмехаясь:       — Как пожелает мой господин.       Что-то в её тоне заставляет понять: почтительное обращение жены к мужу госпоже Цзян не свойственно. И, что самое удивительное, главу клана это никак не оскорбляет.                     Первый день ярмарки всегда самый шумный, и, идя по городу, Цзян Чэн с внезапной тоской вспоминает дни, когда они бродили по бесконечным рядам с Вэй Усянем. Тот постоянно норовил стащить что-нибудь, а, если ему это удавалось, Цзян Чэн тут же подходил к торговцу и расплачивался.       Ноги несут прочь от ненужных воспоминаний, Цзян Чэн даже не сразу понимает, что забрёл на улицу лекарей. Досадливо вздохнув, прикидывает, как срезать путь и вернуться к рядам оружейников, когда замечает большой лоток бродячих торговцев, судя по одеждам, из Цинхэ. Вэнь Цин недавно сетовала, что хороших трав из других провинций днём с огнём не достать, и, хоть Цзян Чэн в них понимает чуть больше, чем ничего, недавняя благодарность вызывает желание вновь сделать что-то приятное. Не давая себе задуматься над этим порывом, он подходит к лавке, берёт первый попавшийся корешок, и торговец моментально рассыпается в уверениях, что глава клана Цзян выбрал лучший товар из всех, что имеются на ярмарке. Цзян Чэну быстро прискучивает эта трескотня. Он открывает было рот, чтобы приказать завернуть всё, что здесь разложено — пусть Вэнь Цин сама разбирается, что нужно, а что нет, когда до слуха долетает громкий разговор. Трое бродячих заклинателей, рассевшись с вином у входа в постоялый двор, расспрашивают трактирщика, который явно заметил главу Цзян, потому и косится с испуганным и виноватым видом. Даже кувшин с вином ходуном ходит.       — У этой Вэньской псины, наверное, между ног зубы, — хохочет один из заклинателей. — Поэтому ваш глава не рискует лезть ей под юбку.       — Слышал, она никак понести не может, — добавляет второй, — не удивительно — после того, что было.       — А что было? — округляет глаза третий. Цзян Чэн не двигается, только Цзыдянь уже искрит, и в воздухе разливается запах озона.       — Так у неё, говорят, ци искажена.       — Из-за горы Луаньцзан?       — Ну, из-за этого тоже. Но вообще это от того, что Вэньская псина отдавалась Старейшине Илина.       — Да ладно!       — Правду тебе говорю! Я в то время жил в городке неподалёку, Вэни иногда спускались к нам за продуктами, и я слышал, как они говорили, что Владка Илин и Вэньская…       Хрясь! Кнут опускается на стол и делит его на две равные половины. Заклинатели подскакивают, собираются было возмутиться, но видят, кто перед ними, и сереют от страха.       — Так что говорили? — цедит Цзян Чэн. Окутанный лиловым сиянием, он кажется небожителем, сошедшим с небес. — Я слушаю.       — Ни-ничего, глава Ордена Цзян, — лепечет один из заклинателей. — Простите нас!       Он валится на колени, остальные — следом. Цзян Чэн разжимает кулак, с удивлением смотрит на измельчённый в труху корешок, который всё это время держал. Встряхивает ладонь, достаёт меч, и заклинатели голосят о пощаде. Но он их уже не слышит. Встаёт на меч, взлетает прямо посреди улицы.       Вэй Усянь. Он забрал у него всё: любовь отца, жизни родителей и шицзе, а теперь, выходит, и невинность его жены. Да, Цзян Чэну всегда было плевать, с кем Вэнь Цин была до него. С кем угодно, только не с Вэй Усянем! Даже с того света он умудряется отбирать, всегда отбирать, ничего не давая взамен! Ненависть душит, разрослась комком в горле. Ветер свистит в ушах, меч летит слишком быстро, Пристань Лотоса стремительно приближается. Если адепты и Люй Мингли и летят за ним, то давно отстали. Едва опустившись на землю, Цзян Чэн загоняет меч в ножны, стремительно пересекает двор и влетает во дворец.       Вэй Усянь. Из всех мужчин она выбрала его и молчала всё это время! Несмотря на то, что знала, как они расстались. Знала, кто повёл армию против Старейшины Илина. Проклинала тайком? Любила его? Это такая изощрённая месть за его смерть?!       — Все вон! — рявкает Цзян Чэн, распахнув двери в покои Вэнь Цин. Она только что из купели. Длинные волосы — он впервые видит их распущенными, закрывают спину, из одежды лишь тонкая рубашка, облепившая влажное тело. Служанки испуганно вскакивают, низко склоняют головы, шустро выбегая из комнаты и прикрывая двери. Воздух трещит. Цзян Чэн смотрит на неё, спокойную, привычно равнодушную, и от злобы перехватывает дыхание. Два шага — хватает за плечи, поднимает рывком и встряхивает, дрожа от ярости.       — Это правда? Правда, что ты отдавалась Вэй Усяню?!