4. Сияние

                    К холоду непросто привыкнуть, когда из одежды лишь драное платье да протёртый до дыр плащ. Вэнь Цин с трудом отучила себя от желания отдать его А-Нину — вечно забывает, что он больше никогда не замёрзнет. Кожа на руках и лице растрескалась и кровоточит, пальцы слушаются с трудом. Днём здесь тепло, но ночи… Нет, привыкнуть никак не выходит.       Проворочавшись на холодном топчане, устроенном прямо на камнях, Вэнь Цин выходит из шаткого домика, выдыхает густое облако пара и смотрит в небо. Звёзд здесь никогда не видно, они вечно скрыты густым туманом, который сочится прямо из скал. Она идёт, не задумываясь, наугад, но ноги сами ведут в пещеру Вэй Усяня. Там, в глубине, пляшет на стенах отражение пламени.       Он сидит перед маленьким костром, который вот-вот погаснет, и вертит в руках Чэньцин. В глазах — то ли отблеск огня, то ли чего-то другого, зловещего, поселившегося в глубине души и отравившего сердце.       — Не спится?       Вэнь Цин садится рядом, обнимая колени, кладёт на них голову. Вэй Усянь вздрагивает всем телом и моментально улыбается. Солнечно, как только он умеет. Но за пять месяцев, что они провели здесь, на горе, Вэнь Цин умеет читать его улыбки. Искренне он не улыбается почти никогда. Впрочем, она тоже давно разучилась.       — Завтра спущусь в город, — Вэй Усянь кивает на стопку заготовленных артефактов, — надеюсь выручить достаточно, чтобы хватило на еду. И тебе, — он приподнимает двумя пальцами плащ, легко усмехается, — давно пора обзавестись чем-нибудь потеплее.       — Не трать на меня деньги, — отмахивается Вэнь Цин. — Лучше купи что-нибудь А-Юаню.       Улыбка Вэй Усяня становится гораздо теплее. Повозившись в мешке, лежащем у ног, он достаёт сухую рыбку. С сомнением смотрит на неё, отряхивая наросты соли, возвращает обратно и протягивает яблоко.       — Держи. Опять ничего не ела, вон, как щёки впали.       — О таких вещах не принято говорить благородным девам! — Вэнь Цин шутливо толкает его в бок, осторожно кладёт яблоко на землю — потом заберёт.       — Простите, благородная дева Вэнь, — смеётся он, — обещаю исправиться в следующей жизни.       Уютно потрескивает костёр, получивший новую порцию дров. От тепла лицо Вэнь Цин раскраснелось, и плащ сполз с плеч. С хитрой улыбкой Вэй Усянь достаёт кувшин вина.       — Надо же, — усмехается Вэнь Цин, — я думала, ты сам его выпьешь.       — Ты только что упрекнула меня в невоспитанности. Теперь мне стыдно.       Они пьют прямо из горла, передавая кувшин и вытирая рты рукавами.       — Благородная дева Цин, вашим манерам позавидовал бы сам император!       — Благородства во мне не осталось и на один ли, — фыркает Вэнь Цин.       — Мадам Юй голову бы мне снесла, если бы увидела.       — Я бы такого прежде себе сама не позволила.       — Мы изменились.       Вэнь Цин задумчиво кивает, пока веселье утекает сквозь пальцы. Вино принесло лёгкость, а теперь отбирает, оставляя горькие воспоминания о том, чего уже не вернуть. Вэй Усянь накрывает её ладонь своей, осторожно сжимает и вздыхает неожиданно тяжело.       — Я так часто мечтал всё изменить, а в итоге… делал только хуже.       — Все совершают ошибки.       — Но я в этом мастер, не спорь.       Он всё ещё держит её за руку, словно не замечая, а Вэнь Цин думает вдруг: весь мир может его проклинать, но честнее и искренней человека она не встречала. Он поднимает глаза, и тишина трещит, взлетая искрами к потолку. Губы влажные от вина, приятно сладкие, а поцелуи — неловкие. Вэнь Цин не хочет думать про завтра, она просто хочет согреться и поделиться своим теплом.       Одинаково смущённые, после они смотрят друг на друга и одновременно улыбаются. Рядом с Вэй Усянем спокойно. Каждый раз, когда становится слишком пусто внутри, Вэнь Цин приходит к нему, и он заполняет эту пустоту собой. Когда ему становится слишком одиноко, он стучит в подобие двери её дома и остаётся до утра. Вместе им не хорошо и не плохо, вместе им просто. Когда-то в детстве Вэнь Цин мечтала о могучем заклинателе, что спасёт её и увезёт вместе с А-Нином далеко-далеко. Теперь у неё есть могучий заклинатель, и она забралась с ним дальше некуда. И будущего не существует, есть только здесь и сейчас.       А потом Вэнь Нин убивает Цзинь Цзисюаня, и даже «здесь и сейчас» заканчивается. Вэнь Цин смотрит на обездвиженного Вэй Усяня без сожаления и страха за свою жизнь. И благодарит за то, что продлил её, чтобы теперь была возможность выгодно продать…       Как она могла рассказать обо всём Цзян Чэну, когда? В первую брачную ночь, чтобы выгнал без раздумий? Или потом, как ничего не значащую новость? В Пристани Лотоса Вэнь Цин не чувствует себя хозяйкой, скорее, обедневшей родственницей, которую терпят лишь из-за благосклонности господина. Но это единственное место, которое она может назвать домом, и Вэнь Цин не хочет его терять. И расположение Цзян Чэна тоже терять не хочет. Он ей не противен, во многом интересен даже. А его манера злиться по пустякам, моментально вспыхивая, порой вызывает улыбку. Цзян Чэн не самый плохой муж, который мог бы ей достаться.       Вэнь Цин достаточно раз видела его гнев, но впервые он направлен на неё.       — Из всех, — шипит Цзян Чэн, крепко, до синяков сжимая плечи, — из всех ты выбрала его! Почему?        Она молчит, прекрасно понимая: любые оправдания сделают только хуже. Хотя оправдаться хочется. Рассказать ему о пустоте, одиночестве, холоде. О том, что их связь с Вэй Усянем была вызвана желанием хоть ненадолго почувствовать себя живыми. Но разве Цзян Чэн услышит? Хоть слово услышит сейчас?       — Знаешь, какие слухи ходят про вас с Вэй Усянем? Говорят, что твоя ци искажена этой связью! Что ты и он…       Судорога пробегает по его лицу, вены на висках вздулись. Хватка становится сильнее, Вэнь Цин невольно морщится, по-прежнему не шевелясь. О том, что было между ней и Вэй Усянем, никто из Вэней никогда бы не рассказал. Хотя бы потому, что, кроме самого Вэй Усяня и Вэнь Нина в город никто не спускался. Слухи об их возможной связи — просто слухи, которые, по ужасному стечению обстоятельств, оказались правдой.       — Ты не могла совершенствоваться с ним, — продолжает Цзян Чэн, ничего не замечая. — У него не осталось светлой ци, чтобы обменяться ею с тобой. Так?       — Так, — выдыхает Вэнь Цин, и он, наконец заметив, что ей больно, резко разжимает пальцы и отталкивает от себя. Не устояв на ногах, Вэнь Цин отлетает к кровати, садится с размаху.       — Значит, здесь я стану первым и единственным, — порывисто бросает Цзян Чэн, дёргая пояс. Серебряный колокольчик падает на пол, звенит, откатываясь под стол. Вэнь Цин дрожит, стараясь не показать, как страшно: слишком много читала о совместном совершенствовании, чтобы ожидать чего-то хорошего, когда у одного из заклинателей вместо мира внутри чистый хаос. Она попыталась бы его успокоить, только бесполезно, лучше подчиниться. Паника бьётся в горле, мешая прислушаться к собственному голосу разума и успокоить хотя бы саму себя.       Раздевшись до нижних одежд, Цзян Чэн подходит к ней, надавливает на горло, заставляя лечь, сам опускается сверху. Смотрит в глаза тяжело дыша, и пальцы на шее ощутимо дрожат. Свободной рукой он задирает её рубашку, развязывает штаны. Воздух заканчивается, Вэнь Цин пытается сглотнуть — не может. Опомнившись, Цзян Чэн отпускает её, разглядывает покрасневшую кожу и вдруг впивается губами в бьющуюся вену, с силой всасывая. Отрывается, чтобы облизать пальцы, и снова приникает к шее влажными, грубыми поцелуями. Его горячие пальцы врываются внутрь, Вэнь Цин выдыхает, жмурится, заставляя себя хоть немного расслабиться. Цзян Чэн вдруг замедляется, подготавливает почти нежно, уже привычно, заставляя тело подчиниться и откликнуться. Но с первым же толчком боль пронзает каждую клетку: чужая ци врывается яростно, сметая всё на своём пути. Меридианы печёт, Вэнь Цин кажется, она видит их все — сложное переплетение, и бьющееся в центре золотое ядро.       — Откройся, — грохотом в ушах звенит его шепот. — Откройся, позволь мне сделать это.       В голове полыхает алым, Вэнь Цин чувствует, как кровь приливает ко всем семи цицяо и отстранённо думает, что сейчас захлебнётся ею, когда внезапно всё заканчивается. Цзян Чэн по-прежнему внутри, но ощущается как обычно. Только тонкий, слабый ручеёк мужской ян проходит по меридианам дарящей облегчение прохладой.       — Вэнь Цин, — шепчет Цзян Чэн, слабо двигая бёдрами, с каждым движением пропуская всё больше собственной ци, — посмотри на меня.       Она послушно смотрит: светлые глаза потемнели, стали почти чёрными. Безумие, напугавшее до этого, уже стихло, но теперь во взгляде безумие другого толка. И неожиданно хочется на него откликнуться. Вэнь Цин выдыхает, посылая слабый ток женской инь навстречу, и зачарованно смотрит, как кривится его рот в беззвучном стоне.       Инь и ян сплетаются в один неразделимый поток, ци вихрится, наполняя золотые ядра до отказа, и каждое движение навстречу становится необходимостью, без которой не жить. Вэнь Цин не знает, где заканчивается она и начинается он. То обвивает руками и ногами, не давая пошевелиться, то отпускает, вскидывает бёдра навстречу, комкает простыни.       Небывалая сила захлёстывает, кажется, ещё немного, и получится понять что-то, прежде недоступное, что-то, что приведёт к вершине настоящего могущества, откроет какую-то важную тайну. Вэнь Цин приближается к этому слепящему свету, но всякий раз её отбрасывает. От потока чистой, незамутнённой ци кожа словно светится изнутри — если прикрыть глаза и представить.       Вэнь Цин кусает ребро ладони, глуша низкие грудные стоны, сами собой рвущиеся изнутри.       — Нет, — Цзян Чэн убирает руку, вдавливает в кровать, — пусть все знают… как тебе со мной…       Пусть знают. Сейчас ей плевать на весь мир, только добраться бы до той недоступной вершины. Золотая спираль ведёт к ней, и они возносятся по ней вдвоём, в одном ритме, путая дыхание. Цзян Чэн вдруг садится на пятки, тянет её за собой, обжигает шею шумными выдохами, крепко держа за бёдра. Они раскачиваются в такт, одинаково мокрые, нетерпеливые. Вэнь Цин понимает: если это не закончится прямо сейчас, её просто разорвёт на части.       — Я больше так… прошу… — шепчет она умоляюще, целуя его шею, ловя губами мочку уха.       — Знаю… я тоже… — выталкивает он, поднимаясь на коленях, отрывая обоих от кровати. Вэнь Цин откидывается назад, упирается локтями в кровать и долго, протяжно стонет, рассыпаясь на сотни крохотных золотых искр. Слепящее сияние разрывает сознание, тело наполняется лёгкостью и небывалой силой. Разум кристально чист и ясен, каким не будет после года непрерывных медитаций. На грани слышимости она различает низкий стон, чувствует тяжесть чужого тела на себе, но не чувствует его веса. Цзян Чэн изливается долго, крупно вздрагивая, и всё это время она крепко стискивает его коленями.       Приподнявшись на локтях, он смотрит на неё, словно видит впервые. Откатывается на спину, прикрывает глаза ладонью.       Солнце уже окрасило спальню в оранжевый. Вэнь Цин пытается прикинуть, сколько прошло времени, получается, два часа, не меньше? Разве такое вообще возможно? Хотя она читала истории о часах парного совершенствования, верилось в них с трудом. Кажется, прошло несколько минут после их ссоры, а по сути…       Цзян Чэн садится, завязывает штаны, поправляет её рубашку и вдруг тянется за одеялом. Накрывает обоих, ложится на бок, лицом к ней, на краю кровати, и Вэнь Цин, не в силах встречаться с ним взглядом, тут же отворачивается. Почти дышать перестаёт, чувствуя биение его сердца как собственное. Она вообще сейчас чувствует его слишком остро, словно он проник под кожу и всё ещё одно целое с ней. Сердце падает вниз, когда Цзян Чэн собирает её распущенные, спутанные волосы, скручивает их жгутом и поднимает наверх, обнажая шею. Едва касаясь, гладит позвонки и вдруг с неожиданной нежностью целует. Она понимает: это единственное извинение, которое можно получить. Тем оно ценнее. Усталость накрывает тяжелым плащом, и глаза сами собой закрываются.                     Люй Мингли, разрываясь от тревоги, вбегает во дворец и, когда узнаёт, что глава Цзян в покоях госпожи, внутри всё обрывается. Слишком ярки воспоминания о вспышках гнева госпожи Юй, чтобы не сочувствовать госпоже Цзян. Ведь это всего лишь слухи! Но Люй Мингли слишком хорошо знает, как болезненно относится Цзян Чэн к любому упоминанию Вэй Усяня, к любому сравнению с ним. Сама того не зная, госпожа Цзян навлекла на себя гнев из-за кучки бродячих заклинателей. Жаль, что нельзя отрезать им языки и скормить псам!       У дверей в покои жмутся две служанки. Со смесью страха и облегчения смотрят на Люй Мингли.       — Глава Цзян… мне кажется, он хочет убить нашу госпожу, — лепечет одна из них со слезами в голосе.       — Что там происходит? — тихо спрашивает он. Прислушивается, но звуков не различить.       — Сперва он приказал нам выйти, потом кричал, говорил жуткие вещи, а после… Госпожа стонала от боли.       — Уверена, что от боли? — приподнимает бровь Люй Мингли. Быть может, госпожа Цзян нашла способ быстро утихомирить гнев супруга.       — Уверена, — кивает служанка. — Мы же постоянно при госпоже, уж звуки, которые она издаёт от удовольствия различить сможем.       Люй Мингли хмурится, тревога не проходит. Что, если глава Цзян попросту придушил свою госпожу, а теперь смотрит на тело и раздумывает, как избавиться? Но разве они имеют право вмешиваться? Остаётся только ждать. Даже если уже слишком поздно, это не их дело.       Когда до слуха долетает новый звук из спальни, все трое переглядываются и вскоре густо краснеют. Отворачиваются, делая вид, что их это не касается. Люй Мингли прячет улыбку и облегчённо выдыхает: мир в семье Цзян восстановлен.       — Думаю, нам стоит удалиться, — замечает Люй Мингли. — Держитесь неподалёку, чтобы услышать, если госпожа Цзян позовёт.       — А вы?       — Я тоже, кхм, буду поблизости.       Если Цзян Чэн узнает, что он дежурил под спальней госпожи Цзян, весь нерастраченный гнев обрушится на него и будет заслужен.       Люй Мингли отправляет адептов на тренировку, сам возглавляет её, отвечая, что глава клана занят. Солнце печёт, и после он возвращается к себе: обмыться и сменить одежду. Только тогда возвращается к покоям госпожи Цзян и в удивлении поднимает брови — служанки, округлив глаза, косятся в сторону закрытых дверей.       — Ну что? — спрашивает он.       — Только что стало тихо, — говорит девушка. Люй Мингли думает, что она хорошенькая, и что неплохо бы узнать её имя. Потом до него доходит смысл её слов, и следом — понимание. Кто бы мог подумать, что ссора закончится совместным совершенствованием? Госпожа Цзян настолько дорога главе клана, если он решил пойти на такое? Это была ревность?.. Верится с трудом, но какие ещё могут быть объяснения?                     Проснувшись, Вэнь Цин не сразу понимает, где она. Ей жарко, кончик носа упирается во что-то гладкое и твёрдое. Открыв глаза, она видит мерно поднимающуюся и опускающуюся грудь, затянутую в лиловый шёлк. Одной рукой Цзян Чэн прижимает её к себе, вторую подложил под щёку. Длинная прядь скрывает половину лица, над виском — тонкая косичка. Волосы стянуты так туго, что причёска осталась идеальной, в то время как ей придётся долго расчёсываться, чтобы вернуть прежнюю гладкость. Вэнь Цин смотрит на его приоткрытые губы и думает, что хотела бы почувствовать их вкус — он до сих пор ни разу её не поцеловал. Слегка отстраняется, чтобы посмотреть выше, и испуганно замирает, встречаясь с пристальным взглядом.       — Давно проснулась? — хрипло спрашивает он, не делая попыток убрать руку, продолжая обнимать.       — Нет, — шепчет она. Сердце колотится, жар приливает к щекам.       Цзян Чэн поднимает глаза к потемневшему потолку, хмурится, отпускает её и, облокотившись о кровать, осматривает спальню.       — Сколько сейчас времени? — спрашивает удивлённо. Все светильники зажжены, одежда аккуратно сложена, маленький круглый столик уставлен едой. В углу стоит полная бадья воды.       — Мы так крепко спали? — удивляется Вэнь Цин, садясь. Цзян Чэн нечленораздельно бурчит что-то, явно недовольный и, к её удовольствию, смущается — кончики ушей краснеют. Бросив на неё короткий взгляд, он поднимается, подходит к бадье, трогает воду. Приходит очередь краснеть Вэнь Цин, когда он раздевается. Спину рассекает несколько шрамов, их она помнит отлично — оставлены кнутом Вэнь Чао.       — Так и будешь там лежать? — тихо спрашивает Цзян Чэн, заставляя покраснеть сильнее. Вэнь Цин нехотя подходит, не сводя глаз с его широких плеч и рук.       — Хочешь, чтобы я тебя помыла?       — Нет, — хмыкает он. — Хочу, чтобы ты помылась.       — С тобой? — она вновь краснеет.       — А что? — он поворачивает к ней голову, смотрит насмешливо снизу вверх. — У тебя осталось стеснение передо мной?       Вэнь Цин плотно сжимает губы, признавая его правоту, обходит бадью и забирается в неё, усаживаясь напротив. Брови Цзян Чэна сходятся на переносице. Он подаётся к ней, заставляя воду плеснуть по груди, и вдруг приказывает:       — Подними руки.       Она послушно поднимает, не понимая, и возмущённо вскрикивает, когда он стаскивает мокрую рубашку через голову.       — Хватит разыгрывать невинн…       Он осекается, и Вэнь Цин холодеет — увидел. Рубашка шлёпается о пол, а Вэнь Цин опускает глаза, не в силах встретиться взглядом.       — Кто это сделал? — низким, полным звенящей угрозы спрашивает Цзян Чэн. Кончиками пальцев касается шрама над левой грудью — выжженного на коже солнца, клейма Вэней.       — Какая разница, — шепчет она, жмурясь.       — Кто? — повторяет он, поднимая её подбородок.       — Цзинь Гуанъяо.       Цзян Чэн кривит губы, но ни одного ругательства с них не слетает. Снова смотрит на клеймо и вдруг накрывает его ладонью.       — Хочешь, — усмехается криво, — мы перекроем его лотосом.       — Что? — выдыхает она.       — Шучу, — хмыкает он. Добавляет серьёзно: — В Юньмэн Цзян не клеймят людей.       Подбородок начинает дрожать, и Вэнь Цин ничего не может с этим сделать. Просто позволяет слезам заполнить глаза, и Цзян Чэн перед ними дрожит и расплывается. Он шумно выдыхает и вдруг обнимает, заставляя податься вперёд и уткнуться носом в его шею.       — Надеюсь, больше никаких секретов нет, — глухо говорит ей на ухо, и Вэнь Цин отчаянно всхлипывает, судорожно кивая. Никаких секретов, кроме одного, который она унесёт в могилу, как его унёс Вэй Усянь.       Аппетит у обоих разыгрался нешуточный. Переглядываясь, они наперегонки опустошают тарелки, сталкиваясь палочками и вырывая друг у друга последний кусочек. Вэнь Цин улыбается — живая. Живая и, возможно, нужная. С Цзян Чэном сейчас тепло как никогда, пусть и дальше так остаётся, хотя бы в пределах этой спальни.              — Глава Цзян, глава Цзян! — голос Люй Мингли врывается в сон. Цзян Чэн обречённо вздыхает, открывает глаза. Солнце только встаёт, в спальне полумрак, и Вэнь Цин, до того мерно сопевшая в плечо, уже открыла глаза и сонно хмурится.       — Что? — недовольно спрашивает Цзян Чэн, убирая её руку со своей груди и оглядываясь в поисках одежды. Хоть какой, хотя бы спальной.       — Срочное послание от главы клана Мин.       — Опять?! — не выдерживает он, хватая штаны с пола.       — На этот раз действительно срочное. Требуется ваша помощь.       — Да что бы их всех Ху Цзин забрала!       Цзян Чэн набрасывает ханьфу, небрежно завязывает пояс и бросает:       — Иду!       Поворачивается к Вэнь Цин, открывает рот, чтобы что-то сказать, но слова отчего-то застревают посреди горла. Он кивает ей, мысленно хлопая себя по лбу — нелепее прощания придумать невозможно! Но она коротко улыбается, давая понять, что сама не знает, что говорить.       — У главы Мин руки из задницы растут, — вместо приветствия заявляет Цзян Чэн, стремительно проходя мимо Люй Мингли, моментально устремившегося следом. — Опять водные гули?       — До сих пор они.       Цзян Чэн продолжает сыпать проклятьями, переодеваясь и позволяя заново себя причесать. Берёт меч, пыша раздражением, всем своим видом давая понять, что меньше всего хочет сейчас покидать Пристань Лотоса. Уже у ворот пересчитывает взглядом отряд, хмурится невольно, заставляя всех застыть и втянуть голову в плечи, и коротко кивает, отпуская. Не задерживаясь, адепты и заклинатели огибают его с двух сторон, выстраиваясь за воротами. Люй Мингли задерживается, оборачивается и тут же переводит глаза на Цзян Чэна. Он стоит, заложив руку за спину, во второй меч. Взгляд прикипел к вышедшей из дворца Вэнь Цин. Она неторопливо подходит, останавливается в двух шагах.       — Эта жена пришла пожелать моему господину удачной охоты.       Цзян Чэн отчётливо фыркает, Люй Мингли может поклясться, что в уголках его губ дрожит едва сдерживаемая улыбка.       — Не переживай, духовных сил у меня сейчас больше чем необходимо.       Теперь фыркает Вэнь Цин и смотрит насмешливо.       — Быть может, мне стоит разделить с вами охоту? Моих духовных сил тоже в избытке.       — Потрать их на что-нибудь другое.       Люй Мингли замечает, как вздрагивает его рука за спиной, сжимается в кулак, словно хозяин пытается удержать её на месте.       — Ты забыл, — тихо говорит Вэнь Цин и протягивает колокольчик на витом шнурке. Цзян Чэн тянет руку и коротко касается её пальцев, прежде чем забрать.       — Спасибо, — отвечает в тон.       Вскоре они уже поднимаются к облакам, и на губах главы Ордена Цзян играет едва заметная улыбка.       Через десять дней отряд возвращается по воде, потрёпанный и почти полностью лишившийся сил. Цзян Чэна выносят с предосторожностями.       — Цзян Чэн! — Вэнь Цинь срывается с места, бросается к носилкам. Всматривается в бескровное лицо.       — Эта тварь оказалась сильнее, чем мы думали, — виновато говорит Люй Мингли.