5. Новый взгляд

                    Пустоту, оставшуюся на месте золотого ядра, Цзян Чэн помнит слишком хорошо. Воспоминания преследуют во снах, заставляя просыпаться в липком поту, судорожно цепляться за грудь, прислушиваться к ровному току ци, к мерной пульсации ядра. Сейчас ощущения схожи, но не те: слабость, тело тяжелое, словно придавили гранитной скалой, однако ци чувствуется. Слабо. Простое истощение. От облегчения в глазах печёт. Цзян Чэн медленно поднимает веки, щурится — неяркий свет поначалу ослепляет.       — Наконец очнулся.       Вэнь Цин сидит рядом, неожиданно встревоженная. Кожу покалывает в лёгком ознобе. Переведя на себя глаза, Цзян Чэн замечает десятки иголок, воткнутых в обнажённое тело. Лишь на бёдрах лежит полоска ткани.       — Вытащи из меня эту дрянь, — говорит, пытаясь выдернуть ближайшую иглу. Не может — руки не слушаются. Даже голову поднять не получается, как ни пытайся.       — Эта дрянь тебе жизнь спасла, — огрызается Вэнь Цин. Подходит к кровати. — Но раз уже очнулся, можно убирать. И если будешь мешать, последней вытащу иглу, которая лишает подвижности.       — Зачем они? — он сводит брови к переносице, но послушно не двигается, хотя чувствует — уже может.       — Каждая игла в точке пересечения меридианов, — говорит Вэнь Цин, поочерёдно доставая их. — У тебя было сильное истощение.       — Поэтому ты меня раздела? — хмыкает он.       — Мой господин решил вспомнить о стыде? — она насмешливо приподнимает бровь. — Я могла бы ограничиться только главными точками, но тогда могла возникнуть опасность, что к некоторым частям тела, — взгляд задерживается на полоске ткани, — ци будет приливать медленней. Или не приливать вообще.       Цзян Чэн распахивает глаза, с опаской косится на иглы, воткнутые прямо в центр нижнего даньтяня. Сглатывает.       — Почему они такие? — переводит разговор, кивает на иглу, покрытую рыжими пятнами. — Ржавые?       — Конечно, — ядовито отвечает Вэнь Цин. — Это же мой коварный план — вылечить истощение и заставить умереть от заражения крови.       Она выдёргивает иглу из его пальцев, присоединяет к остальным.       — Это сплав стали и меди. Лучшего в городе не нашлось. Скажи спасибо, что хоть эти есть.       — Спасибо, — бурчит он. Терпеливо ждёт, когда Вэнь Цин закончит.       — Сколько прошло времени? — спрашивает, замечая, что в спальне темно. Только у его кровати в алькове горит пара светильников.       — Ты пролежал без сознания три дня, — отвечает Вэнь Цин, убирая последнюю иглу. Голос звучит равнодушно, но Цзян Чэн замечает, как он дрогнул в самом начале. Неотрывно следит за ней: как закрывает шкатулку с иглами, как ставит плошку с тёплой водой и опускает туда ткань. Как играют тени на усталом лице. Волна благодарности поднимается изнутри, печёт в груди приятным теплом. Вэнь Цин осторожно касается плеч, ведёт по телу, стирая крохотные, едва заметные капельки крови. Полощет ткань снова, гладит бережно, смотрит сосредоточенно. Выпрямляется, довольно выдыхает:       — А теперь тебе надо поспать.       Берёт одеяло, собираясь накрыть, но Цзян Чэн вдруг хватает за запястье, дёргает на себя. Обняв одной рукой, вторую кладёт на щёку, гладит, блуждая взглядом по лицу. Сердце бьётся быстрее с каждым выдохом, когда понимает: она впервые оказалась в его постели.       — Тебе надо поспать, — шепчет Вэнь Цин, пытаясь выглядеть грозно. Не выходит, она смущена и растеряна. Не ожидала ничего подобного.       — И восстановить силы, — отвечает он, поглаживая скулу, поднимаясь к виску. Надавливает на затылок, приближая голову, выдыхает на ухо: — Разве не долг жены — помогать мужу?       Он не хочет её покорности — понимает, укладывая на спину и нависая сверху. Не хочет податливости и отклика лишь потому, что пожелал взять. Облокотившись о кровать, Цзян Чэн неторопливо развязывает пояс, ныряет рукой под спину, прихватывает губами кожу на шее, чувствуя знакомую дрожь, пронзившую её тело. Выпрямляется, тихо говорит:       — Если не хочешь, можешь уйти.       Вэнь Цин не торопится с ответом, и он начинает нервничать, злясь на себя за это. Но вот она кладёт руку на его плечо и молча тянет на себя, и ничем не замутнённый восторг наполняет небывалой силой. Конечно, можно провести несколько дней за медитацией, но почему бы не воспользоваться более эффективным, быстрым и, главное, приятным способом? Возможно, в Вэнь Цин говорит целитель, решивший, что это самый действенный метод. А может, и в это хочется верить больше, она тоже захотела разделить с ним не только своё тело, но и душу.       — Останься, — говорит Цзян Чэн спустя время. Вэнь Цин только что села, собирается одеться и уйти, а он понимает, что отпускать не хочет. Не сейчас. Перехватывает за талию, укладывает перед собой, укрывает обоих. — Останься, — повторяет устало. И выдыхает, когда она расслабляется и накрывает его ладонь своей.                     Когда Цзян Чэн на следующий день привычным ураганом врывается в жизнь Пристани Лотоса, рыча на криворуких адептов, все они смотрят на него в благоговейном ужасе. После сильнейшего истощения глава Ордена так быстро восстановился! Воистину, его духовные силы велики!       — А ещё я слышал, что госпожа Цзян лечила главу каким-то странным способом. У нас такие не применяют, — шепчутся адепты на заднем дворе за тренировочной площадкой.       — Думаешь, это ускорило восстановление главы Цзян? — спрашивает второй.       — Конечно! Но уверен, глава Цзян и сам бы быстро пришёл в себя, ну, может, времени понадобилось бы чуть больше.       Люй Мингли слушает и кивает, пряча улыбку. Конечно, без помощи госпожи Цзян и её игл не обошлось. Она буквально вытрясла душу, требуя перерыть весь Юньмэн, если понадобится, но найти их. Не касайся это лично Цзян Чэна, едва ли кто-то стал выполнять приказ с особым рвением. Однако теперь ни у кого в Юньмэн Цзян не останется сомнений в мастерстве госпожи Цзян и её отношении к мужу. Хотя Люй Мингли мог бы ещё рассказать о том, как именно ей удалось так быстро поставить главу клана на ноги. Об этом он, конечно, умолчит.       Когда, оказавшись в городе, Цзян Чэн первым делом идёт в квартал целителей, Люй Мингли поначалу не придаёт этому значения. Но, когда слышит заказ, который он делает, брови невольно поднимаются вверх, а губы складываются в понимающей улыбке. Госпожа Цзян не похожа на обычных женщин, её расположение не купить дорогими побрякушками или красивыми тканями. Цзян Чэн выбрал единственный способ, чтобы выразить свою благодарность, а может, сделать приятное. Набор игл из лучшей стали в Поднебесной стоит огромных денег, лишних у них сейчас нет. Но глава Цзян расплачивается, даже не пытаясь торговаться, хотя потом, когда заказ доставляют, долго смотрит на иглы, хмурясь и не решаясь взять хоть одну в руки.       — Не понимаю, за что дерут такие деньги, — бормочет чуть слышно и убирает шкатулку в рукав.       — Госпоже понравится, — замечает Люй Мингли, пытаясь подсластить горечь траты. Цзян Чэн задумчиво кивает и больше об иглах не вспоминает. Они возвращаются в Пристань после полудня, как раз успев на тренировку. Заложив руки за спину, Цзян Чэн недовольно смотрит на движения адептов и едва сдерживается, чтобы не сорваться.       — Руки из задницы растут, — цедит, наблюдая за безуспешными попытками поднять меч над землёй посредством духовной силы. — Им не заклинателями надо становиться, а шутами на ярмарке. Если бы мы были в Облачных Глубинах, всех заставили бы месяц медитировать, питаясь воздухом и водой.       — Они стараются, — говорит Люй Мингли. — Присмотритесь, среди адептов есть по-настоящему талантливые, из них получатся отличные заклинатели.       — Отличное мясо для гуев из них получится. Ты приготовил список тех, кто попросился в клан Юньмэн Цзян?       — Да, на вашем столе. Сперва посмотрите на список, или указать на адептов?       — Указывай. Не хочу принимать бесполезных…       Он осекается, сводит брови к переносице, слегка склоняет голову набок, прислушиваясь. Люй Мингли удивлённо смотрит на него, силясь понять причину, когда до слуха, сквозь шум тренировки, долетает отчётливый смех. Бросив последний взгляд на адептов, Цзян Чэн проходит через двор и выходит к пристани. Там, в лабиринте мостов и беседок, виднеется невысокая фигура госпожи Цзян, окружённая местной ребятней. Дети что-то рассказывают, перебивая друг друга, а она смеётся, отвечая. Странный у неё смех: среднее между лаем и карканьем, как у человека, издающего эти звуки впервые. И назвать его мелодичным язык не повернётся. Но от улыбки лицо преобразилось, светится изнутри, и каждый новый звук звучит чище, звонче. Люй Мингли украдкой косится на Цзян Чэна, но тот не замечает, не сводя глаз с Вэнь Цин.       — Госпоже Цзян понравился подарок? — осторожно спрашивает, отвлекая: негоже главе клана так открыто пялиться на жену, ещё увидит кто, надумают себе ненужного.       — М? — не сразу понимает Цзян Чэн. Морщится: — Ещё не отдал.       Выходит, это не столько благодарность, сколько подарок, для которого нужен особый повод. Но разве он нужен между супругами?       Цзян Чэн тоже так считает, но каждое утро, глядя на шкатулку, лежащую на столе, убирает в рукав и обещает непременно отдать сегодня. Днём. Или вечером. В другой раз.       Этот вечер они проводят вдвоём. Вэнь Цин разливает вино, ждёт, пока он возьмёт палочки, прежде чем самой начать есть.       — Что это были за дети? — спрашивает Цзян Чэн небрежно.       — Какие? — она хмурится, но лицо почти сразу разглаживается: — А, это дети из деревни, что за озером. Никак не запомню её название. Заходили продать семена лотосов, но оказалось, что они сплошь ворованные.       — Это тебя насмешило?       — Меня насмешила их наглость. И то, что они пытались доказать, будто озёра общие, и лотосы, растущие на них — тоже, если глава Ордена Цзян их не видит из своего дворца.       — Наглости им на самом деле не занимать, — задумчиво тянет Цзян Чэн. — И спины давно просят палки.       — Твоей спине тоже доставалось, когда вы воровали лотосы на чужих прудах? — лукаво улыбается Вэнь Цин. — Вэй Усянь рассказывал, каким было ваше детство.       — Да? И что он ещё упоминал? — недовольно спрашивает Цзян Чэн. Нашла время и место вспоминать о нём…       — Ничего особенного, — пожимает плечами Вэнь Цин. — О лотосах на озере какого-то ворчливого старика. О том, как сбегали на охоту ночью и воровали кур. О том, как вас наказывали и тут же отпускали, потому что глава Ордена смягчал наказание.       — Вэй Усянь просил об этом, — говорит Цзян Чэн холодно. Воспоминания греют, но то, с каким теплом говорит о нём Вэнь Цин, покрывает внутренности льдом.       — У нас было другое детство, — словно не замечая его состояние, говорит Вэнь Цин. — Вэнь Нин боялся лишний раз выйти из наших покоев. А я боялась за него.       — Надо же, Призрачный генерал чего-то боялся?       — Он был таким же человеком. Напуганным ребёнком, над которым не издевались лишь потому, что принадлежит клану Вэнь.       — В это сложно поверить.       Цзян Чэн помнит тихого мальчика, но помнит смутно. Зато отлично помнит Призрачного генерала, живого мертвеца, созданного Вэй Усянем. Порождение тьмы, несущее смерть. Относиться к нему иначе Цзян Чэн не может, и пытаться не собирается. Его прах давно развеян над Безночным городом, но что, если это не так? Вэнь Цин тоже для всех считалась мёртвой. Какие тайны ещё могут хранить главы трёх Великих Орденов, в какие не собираются его посвящать? Он по-прежнему для них лишь мальчишка, возглавивший Орден? Герой Юньмэна, второй после Вэй Усяня? Или сила, с которой надо считаться?       — Нам прислали пять иней пурпурного шёлка. Я поручила, чтобы его расшили — скоро церемония вступления в клан, новым заклинателям потребуется одежда в клановых цветах, достойная члена Ордена.       Вэнь Цин легко уводит тему, отвлекая, но тяжелые мысли оседают осадком на дне души.       Проходят дни, в которых нет времени ни для подарков, ни для откровенных разговоров. Цзян Чэн почти забыл об иглах, зато постоянно думает о предстоящем Совете глав Орденов — приглашение пришло из Ланьлин Цзинь, и что-то подсказывает, что главе Цзян прислали его последним. Это первое собрание после свадьбы, и брать с собой Вэнь Цин он не собирается: госпожа Цзинь редко показывается на них, остальные главы не женаты.       Чем больше он думает о Совете, тем сильнее гудит голова. Юньмэн Цзян постепенно восстановился. Пусть людей пока мало, но вскоре клан пополнится новыми. Пристань Лотоса полностью отстроена, а значит, пора поднимать вопрос о Цзинь Лине и том, сколько времени он будет проводить в Юньмэне, а сколько — жить в Ланьлине. Прежде Цзян Чэн был уверен — со временем Пристань перейдёт к Цзинь Лину. Как бы ни претила мысль, что он перейдёт к Цзиням, племянник всё же наполовину Цзян и законный наследник. Теперь наследник может быть у самого Цзян Чэна и кажется, будто он лишит племянника наследства. Звучит как бред. К тому же, в крови его ребёнка будет течь кровь Вэней… Нет, всё же бред. Никаких разговоров о наследовании поднимать на Совете он не станет, а если Цзинь Гуаншань напомнит, придётся заткнуть, да простит его неделикатность достопочтенный глава Лань.       Голова болит невыносимо. Прикрыв глаза, Цзян Чэн массирует висок двумя пальцами, но помогает мало — боль стискивает раскалёнными обручами, то сжимает, то ослабляет давление, чтобы в следующее мгновение сжать сильнее. За попытками её унять совершенно вылетает из памяти, что позвал вечером Вэнь Цин: давно не проводили время вместе, ему не хватает голоса, звучащего размеренно и тихо, унимающего раздражение и злость, накопившиеся за день.       — Давно болит?       Сейчас в голосе Вэнь Цин никакой размеренности нет — ярость, прикрытая заботой. Нехотя Цзян Чэн открывает глаза, вздрагивает: дрожь прошивает всё тело — так много во взгляде Вэнь Цин сейчас от матушки! Не дожидаясь ответа, она стремительно пересекает комнату и садится за спиной. Надавливает на затылок, заставляя склонить голову, касается висков прохладными пальцами. Кожу покалывает, когда целительная ци устремляется к сосредоточию боли, снимая напряжение.       — Тебе так нравится страдать? — укоризненно спрашивает она. — Меридианы в голове воспалены, ещё немного, и начался бы застой ци. Ты этого добивался?       — У меня нет времени на лечение, — бормочет он, едва не постанывая от облегчения — боль постепенно уходит.       — Зато появится достаточно, если сляжешь с застоем, — раздражённо отвечает Вэнь Цин. — Или мне ходить и следить, всё ли в порядке, мой господин?       — Не посмеешь, — расслабленно выдыхает он.       — Проверим? — грозно спрашивает она, рывком поднимая голову за подбородок, заставляя смотреть прямо перед собой.       — Что ты делаешь? — настороженно спрашивает Цзян Чэн, когда она снимает заколку и начинает развязывать стянутые в тугой узел волосы на макушке.       — Удивляюсь, как у тебя вообще волосы на голове держатся.       Лёгким движением она ерошит их, распуская, и кожа головы зудит. От затылка по позвоночнику расползаются мурашки, когда Вэнь Цин берёт гребень и начинает расчёсывать тяжелые пряди. Оба молчат: Вэнь Цин — поглощённая работой, он — ощущениями от неё. После Вэнь Цин садится перед ним, распускает косички у висков, вновь причёсывает, сосредоточенно следя за тем, как гребень скользит по волосам. Завершив, заплетает две тонкие косички обратно, перевязывает лентой на затылке, удовлетворённо кивает.       — Ты не даёшь себе отдыхать, пусть так. Но отдых волосам давай хотя бы раз в несколько дней.       Вэнь Цин замолкает и вдруг смотрит так, что у него сердце замирает, прежде чем рухнуть вниз. Будто видит впервые. Под этим взглядом Цзян Чэн чувствует себя обнажённым и беззащитным, едва удерживается, чтобы не собрать волосы обратно. Вместо этого тянется к столу, берёт шкатулку.       — Давно надо было отдать, — говорит неловко. Вэнь Цин неверяще смотрит на иглы, бережно достаёт одну, крутит в руке, поднимает горящие глаза и улыбается. Эта улыбка стоила всего серебра, что пришлось отдать за них.       — Спасибо.              — Надеюсь, тебе не придётся использовать их на мне, — криво шутит Цзян Чэн.       — Я тоже надеюсь, — отвечает она, убирая иглу в шкатулку. Поднимается, собравшись уходить, когда он останавливает:       — Я вскоре отправлюсь в Ланьлин Цзинь. По воде. Хочу, чтобы ты отправилась со мной и дожидалась моего возвращения на границе Юнмэнь Цзян.       — Хорошо. — Вэнь Цин вновь улыбается, на этот раз с благодарностью — Цзян Чэну нет причин брать её с собой хоть куда-то. А тут — целое путешествие, пусть и недолгое. Возможность вырваться из Пристани Лотоса чуть дальше.       Три джонки отчаливают на рассвете, рассекая утренний туман. Цзян Чэн впереди, Вэнь Цин на другой, чуть в стороне. Он посматривает на неё весь день, ловя каждую реакцию: на город, раскинувшийся вдоль берега, на взлетающих в воздух цапель, на кряжистые корни, под которыми прячутся мелкие гули. И жалеет, что не может просто посадить в маленькую лодку и показать это всё только ей одной. Терпению Цзян Чэна приходит конец к закату. Дождавшись, пока Вэнь Цин перейдёт на его джонку, он подводит её к носу, становится рядом.       — Как тебе путешествие?       — Спасибо за эту возможность. — Она отворачивается от него, смотрит вперёд и хитро улыбается: — Ты привёл сюда, чтобы показать закат?       Цзян Чэн смотрит на реку впереди с таким видом, словно она — его личный враг. Солнце садится в воду, окрашивая её в розовый, лотосы по берегам растворяются в дымке. Тихо плещет вода за бортом, небо над головой кажется бескрайним.       — Нет, — отвечает сухо.       — Раз так, мне лучше вернуться к себе.       Вэнь Цин делает шаг, когда он резко выбрасывает руку, хватает за запястье и рывком ставит перед собой. Кладёт руки по обе стороны от неё на борт. Она шевелится, делает вид, что хочет уйти, и ладони смыкаются на животе, держат крепко. Когда становится темно, и последний отблеск солнца скрывается в воде, они ещё долго стоят, не шевелясь, и никто не решается подойти и зажечь носовой фонарь. Больше Вэнь Цин не спорит. Молча идёт в его каюту, так же молча помогает раздеться и привычно уже распустить волосы. Оставшись в нижних одеждах, садится на кровать, ловит его взгляд, когда он опускается рядом. Между ними не произнесено ни звука, зато мысли перекрикивают друг друга, и сердце стучит в горле.       — Хочешь меня поцеловать? — шепчет Вэнь Цин пересохшими губами.       — Нет, — отвечает Цзян Чэн, склоняясь к ней.       Раз поцеловав уже не может остановиться. Злится — почему тянул так долго? Почему до сих пор не узнал, какова она на вкус? Целовать её сладко, голова идёт кругом. Влажные звуки поцелуев наполняют тишину, заставляя воздух звенеть.       Глаза в глаза, Цзян Чэн не может оторвать взгляд, двигаясь медленно, сплетая пальцы, глубоко целуя. Шумно дышит, глушит стоны губами, мягко толкается бёдрами. Никакого обмена силой, но в этих движениях открывается гораздо больше. Глубокое, распирающее изнутри чувство, заполняющее каждую клетку. Восторг, разделенный на двоих, непрерывное скольжение, сладкие выдохи. Он целует кожу вокруг клейма, обнимает обеими руками, возвращается к губам, врываясь резче, чувствуя, как она откликается на каждое движение, как сжимает внутри.       Общее, принадлежащее только им двоим, как последний кусочек цветного калейдоскопа, наконец собранного в единое целое — Цзян Чэн смотрит на неё, раскрасневшуюся, ещё слабо дрожащую, и нежно целует, поочерёдно прихватывая губы. Слов так много, что он путается в них, не зная, что сказать. Пока не понимает — ничего говорить не надо, взглядов достаточно.