6. Не целитель

                    Белоснежный гравий, которым усыпаны дорожки огромного сада Башни Кои, шуршит под ногами. Пионы цветут на каждом шагу, соцветия идеальные, одно к одному. Всякий раз, видя их, Цзян Чэн невольно задаётся вопросом: куда девают неугодные цветки? Безжалостно срезают и выбрасывают? Из всех резиденций глав Ордена Башня Кои кажется самой роскошной, и этой роскошью она кичится, не скрываясь. В Облачных Глубинах строгая простота, почти даосский аскетизм. В Нечистой Юдоли суровая строгость, и сами камни дышат мощью и силой. В Пристани Лотоса простоватая небрежность, а воздух пахнет свободой. Башня Кои с виду открыта и радушна, но принимает лишь тех, кто достоин. И безжалостно изгоняет всех остальных. Здесь невозможно чувствовать себя в безопасности и позволять себе расслабиться. Цзян Чэн не представляет, как здесь жила Цзян Яньли. Как жила бы до сих пор, если бы не погибла…       — Дядя! — трёхлетний мальчик вырывает руку и бежит прочь от переполошившейся няни. Золотые одежды укорочены, но Цзян Чэн невольно выставляет руки, готовый подхватить, если он оступится.       — Дедушка не говорил, что ты приедешь.       Цзинь Лин вытянулся с их последней встречи, но щёки по-прежнему круглые, а пальцы по-детски пухлые. И всё же, глядя на него, Цзян Чэн всякий раз давится комком, находя знакомые черты шицзе. А, присмотревшись, со скрипом признаёт, что на отца племянник похож гораздо больше.       — Удивил? — улыбается Цзян Чэн и протягивает руку, но Цзинь Лин сцепляет ладошки за спиной и важно проходит мимо, подражая чьей-то походке.       — Второй дядя сказал, что ты женился на женщине из рода Вэнь. Это правда?       Для трёхлетнего ребёнка Цзинь Лин слишком смышлён, — думает Цзян Чэн. Пытается вспомнить себя в этом возрасте, но в памяти только любимые собаки, которых прогнал отец из-за Вэй Усяня. Сколько им тогда было лет? Вроде постарше Цзинь Лина…       — Правда, — отвечает Цзян Чэн, приноравливаясь к коротким шагам.       — Её брат убил моего папу. — Цзинь Лин останавливается, в глазах дрожат слёзы. Резко обернувшись, он кричит: — Зачем ты сделал её своей госпожой?!       На языке вертится множество ответов, только все они обращены к Цзинь Гуанъяо. Вот кому Цзян Чэн с удовольствием высказал бы за то, что дал ребёнку так много лишней, в данный момент, информации. Племянник слишком мал для серьёзных разговоров, и объяснить ему что-то едва ли получится.       — Она не виновата в смерти твоего отца, — отвечает он наконец. Тяжело вздохнув, добавляет: — Со временем я всё тебе расскажу.       — Я знаю, что убить папу Призрачному генералу приказал Вэй Усянь. — Цзинь Лин отворачивается, выпячивает губу, сжимает руки в кулаки. — Будь он жив, я сам бы его убил!       Отличный разговор после долгой разлуки, лучше просто не придумаешь. Цзян Чэн пришёл поговорить о жизни в Пристани Лотоса, а вместо этого выслушивает детские планы мести. Ещё полгода назад Цзинь Лин понятия не имел о случившемся. Желание свернуть Цзинь Гуанъяо шею постепенно возрастает.       — Он уже давно мёртв. А я пришёл поговорить о другом. — Поняв, что разговаривать, глядя сверху вниз неудобно, Цзян Чэн присаживается перед Цзинь Лином и серьёзно смотрит в глаза: — Я хочу, чтобы несколько месяцев в году ты проводил в Пристани Лотоса. Со мной. Согласен?       Глаза поначалу вспыхивают радостью, но быстро гаснут, подёргиваясь обидой. Губы Цзинь Лина дрожат, он несколько раз с силой сжимает их, пытаясь остановить слёзы.       — У тебя теперь есть госпожа, зачем я тебе нужен? Здесь мой дом.       — Юньмэн Цзян тоже твой дом. Неужели не хочешь пожить там, где родилась и выросла мама?       Это запретный приём, и Цзян Чэн не собирался к нему прибегать, но что-то подсказывает — если оставить племянника на полное воспитание Цзиням, ничего хорошего из этого не выйдет. Наверняка он тут ест из золотой посуды и гадит в золотой горшок. Одного разряженного петуха хватило, чтобы не желать такой участи единственному племяннику.       — Хочу, — коротко выдыхает Цзинь Лин и вдруг обнимает за шею, и та моментально становится мокрой. Сквозь отчаянные всхлипы с трудом можно разобрать: — Я думал… больше не нужен… и эта Вэнь… а ты не приезжал… думал, ты меня забы-ыл…       Поначалу опешив, Цзян Чэн неловко гладит его по спине, мысленно убивая Цзинь Гуанъяо всеми известными способами. Начать лучше со сдирания кожи. Потом прижечь раскалённым маслом. После посадить в бочку с солью, предварительно отрубив руки и ноги. Сверху подвесить бамбуковую трубку, чтобы крохотные капли капали на макушку…       — Мы договоримся с главой Цзинь о времени, которое будешь проводить со мной, — сдавленно говорит Цзян Чэн, отодвигая Цзинь Лина от себя и вытирая его слёзы. — И, на будущее, не плачь на людях. Никогда. Не показывай свои слабости.       Цзин Лин серьёзно кивает, и остаток встречи проходит так, как и должен был начаться: за перечислением детских побед и поражений и замечаниями Цзян Чэна. Но, оставив племянника на попечение няне, Цзян Чэн проходится по саду, прежде чем вернутся в отведённые покои. Просто успокоиться, унять гнев, который, по сути, не обоснован. Так или иначе Цзинь Лин бы всё узнал. Да и какой толк Цзинь Гуанъяо сеять между ними раздор? Заключайся в этом цель, он бы дождался, пока Цзинь Лин подрастёт. Нет, Цзинь Гуанъяо, конечно, не вызывает доверия, но и считать его порождением зла не выходит.       Перед Советом Цзян Чэн уже полностью собран и спокоен, хотя спокойствие моментально идёт трещинами при первом же, после сказанных приветствий, обращении Цзинь Гуаншаня:       — Глава Цзян, вы прибыли один? Мы думали увидеть и госпожу Цзян.       — Не вижу госпожи Цзинь рядом, — парирует Цзян Чэн. — Но если вам так не терпится познакомиться с госпожой Цзян, в следующий раз обязательно возьму её с собой.       — Глава Цзян поступает верно, — неожиданно вступается Нэ Минцзюэ. — Чтобы смыть все грехи, мало запереть её в Юньмэн Цзян.       Разговор ведётся в полголоса, но всё равно привлекает внимание прибывшей свиты глав Орденов. Цзян Чэн сжимает кулак, успокаивая искрящийся Цзыдянь, собирается ответить, когда подходит Лань Сичэнь. Пока обмениваются поклонами и приветствиями, приходит время начинать Совет, и неудобных тем на нём никто не поднимает. Обсуждают, кто проведёт Большую охоту в следующем году; примут ли Облачные глубины адептов, достигших нужного возраста, на обучение; что ответить императору на требование присылать больше заклинателей в столицу… Цзян Чэн слушает вполуха, отмечая, что Нэ Минцзюэ выглядит так, будто прямо сейчас проводит сложные подсчёты в голове, но скорее, представляет сражение и просчитывает свои ходы; Лань Сичэнь явно спит с открытыми глазами — Вэй Усянь всегда говорил, что Лани рождаются с этим навыком; Цзинь Гуаншань откровенно скучает и посматривает на застывшую с кувшином служанку, и только Цзинь Гуанъяо, который, собственно, и ведёт Совет, сосредоточен и следит за всеми. Неприятные мысли о правде, раскрытой Цзинь Лину, поднимаются со дна, закручиваясь в водоворот раздражения. Цзян Чэн надеется, что все важные вопросы разрешатся за сегодняшний день, но отчего-то глава Нэ вдруг изъявляет желание провести охоту в Цинхэ, и на него тут же сыплются возражения и предложения перенести её в другие земли.       Цзян Чэну продолжить нечего: Юньмэн не может себе позволить Большую охоту, которая означает множество ртов, которых надо кормить, и кучу нечисти, которую надо найти. Если со вторым избыток, то с первым явный недостаток — Орден Цзян не готов принимать гостей. Не в будущем году. Для начала надо укрепиться и как следует встать на ноги. Благо, никто и не лезет с предложениями. Ожидаемо к концу дня единогласного решения добиться не выходит. Возвращаясь в покои, Цзян Чэн вспоминает — это была идея Цзинь Гуанъяо: предложить главе Нэ провести Охоту в Нечистой Юдоли.       Он словно специально затягивает Совет — когда решено провести Большую охоту в Ланьлин Цзинь, вдруг всплывает вопрос о количестве заклинателей от каждого клана, которых следует отправить в столицу. Новый виток споров заканчивается криками. Цзян Чэн обречённо закатывает глаза.       На исходе четвёртого дня глава Цзинь приглашает глав Орденов провести вечер за музыкой, вином и неспешными разговорами. Хочется отказаться. Приходиться идти.       Подобные вечера, в понимании Цзинь Гуаншаня, включают в себя множество женщин: танцовщиц, музыкантов, прислужниц… Много вина, звонкого смеха и чувства, что ты здесь лишний.       — Глава Цзян, — говорит Цзинь Гуаншань, развалившись на подушках, — вам не нравятся наши красавицы? Или наш вкус слишком утончённый для жителя Юньмэня?       — Отчего вы не спросите о том же главу Лань? — спрашивает Цзян Чэн, отпивая вино. — Ему, судя по всему, ваш вкус тоже не по нраву.       — Глава Лань известен своими высокими нравственными и моральными качествами.       — Я, значит, не высоконравственен и явно аморален?       Цзин Гуаншань перебрал, лицо раскраснелось. Но речь связная, и каждое слово — оскорбление, почти неприкрытое.       — Простите, глава Цзян. У меня не было цели оскорбить вас.       — В таком случае вы явно удачливый лучник, если не целились, но попали в яблочко.       — Не злитесь, глава Цзян, — хмыкает Нэ Минцзюэ. — Думаю, глава Цзинь имел в виду ваш выбор спутницы на тропе совершенствования.       «Которую вы сами мне навязали», — думает Цзян Чэн, меряя главу Нэ ледяным взглядом.       — Вы правильно заметили: выбор сделан, и спутница есть. Предложение главы Цзинь звучит оскорбительно по отношению к ней.       — Глава Цзян боится оскорбить чувства госпожи Цзян? — хохочет Цзинь Гуаншань. — Вы и правда очень похожи на Цзян Фэнмяня! Он так боялся госпожу Юй, что даже не смотрел в сторону других женщин.       Цзян Чэн вспыхивает, сжимает пиалу в руке с такой силой, что фарфор изнутри покрывается трещинами. Что бы там ни болтали, отец любил матушку. Не старому развратнику, не пропускающему ни одной женщины, судить о чужих отношениях!       — Госпожа Юй была великой женщиной, — не замечая гневного взгляда, продолжает Цзинь Гуаншань. — Холодная, неприступная и слишком красивая для смертной девы… Если бы она ответила взаимностью, я мог бы быть вашим отцом, глава Цзян.       — Рад, что это не так, — бросает Цзян Чэн, отставляя испорченную пиалу. Невольно пересекается взглядом с Цзинь Гуанъяо и внезапно встречает в нём понимание и схожую затаённую злобу.       — Мы породнились благодаря браку вашей сестры и моего сына. И Юньмэн Цзян всё равно когда-нибудь присоединится к Ланлинь Цзинь.       — Вы преувеличиваете, глава Цзинь, — вмешивается Лань Сичэнь, бросая на побледневшего от гнева Цзян Чэна короткий взгляд. — Глава Цзян лишь недавно вступил в брак, уверен, совсем скоро нас ждёт радостная весть о наследнике.       — Слышал, на горе Луаньцзан слишком большое сосредоточие тёмной энергии, — неожиданно вступает Цзинь Гуанъяо. Смотрит с преувеличенным сочувствием. — Должно быть, госпоже Цзян будет сложно подарить наследника Ордену.       — Не сомневаюсь, глава Цзян активно старается разрешить этот вопрос. — Цзинь Гуаншань притягивает к себе танцовщицу и сажает на колени.       — К гуям всё! — Цзян Чэн резко встаёт, едва не уронив стол. — Вы говорите о моей жене, а не о продажных девках!       — Успокойтесь, глава Цзян, — взмахивает рукой Нэ Минцзюэ. — Мы лишь выказываем общее беспокойство судьбой вашего Ордена.       — Засуньте это беспокойство себе в з… под ханьфу! — Цзян Чэн уходит, не оборачиваясь. Останавливается, лишь оказавшись под открытым небом, несколько раз глубоко вздыхает. Беспокоятся. Спят и видят, как прибрать к рукам Юньмэн?! Подавятся!       — Глава Цзян, — шелестит тихий голос Лань Сичэня, — вы ведь понимаете, что они нарочно провоцируют вас.       — Должно быть, от их разговоров ваши высоконравственные уши завяли, — огрызается Цзян Чэн, не оборачиваясь.       — Глава Цзинь перебрал, простите его. А глава Нэ, — говорит Лань Сичэнь, — всё больше охвачен тёмной ци и всё реже может ясно мыслить.       — Отличное оправдание, — цедит Цзян Чэн сквозь зубы. Искры, разлетевшиеся от Цзыдяня, остывают, растворяясь в темноте. — Сплетники, сующие нос в чужую постель. Хороши главы!       — Они проверяют вас на прочность. Вы для них пока загадка, которую хочется разгадать.       — Мальчишка, вот что вы хотите сказать, — горько усмехается Цзян Чэн. — Глава Лань, вы ненамного старше меня.       — Верно, — тихо отвечает Лань Сичэнь. Улыбается грустно: — Вы для них слишком живой.       Цзян Чэн внимательно смотрит на него, кривит губы.       — А вы, значит, слишком мёртвый.       На следующее утро Цзинь Гуаншань приглашает пройтись по саду и приносит извинения за несдержанность. Соглашается, что Цзинь Лину стоит чаще бывать в Пристани Лотоса. На этом Цзян Чэн считает свой долг перед Советом и Орденом исполненным и покидает Башню Кои, твёрдо обещая в следующий раз появиться лишь по особому случаю.       Путь до границ Юньмэня занимает меньше времени: Цзян Чэн подгоняет отряд и, почти добравшись, оставляет седло и поднимается на мече. Кажется, будто спину печёт сотня чужих взглядов, а в ушах до сих пор звенит издевательский смех. Не секрет, что заклинатели, будь то главы Великих Орденов или мелких кланов, их вассалы и адепты те ещё сплетники. Что кости перемывают почище речной воды, и обтачивают не хуже зубов гуев. Цзян Чэну не привыкать становиться объектом чужих сплетен: заклинатель, по слухам лишившийся золотого ядра, но каким-то образом восстановивший силы втройне; названный брат великого Старейшины Илина, защищавший его, но поднявший против целое войско; самый молодой глава Великого Ордена, глава без дома, почти без клана… Да мало ли, что говорят, ко всему можно привыкнуть. Но никто не смеет говорить о Вэнь Цин, обсуждать её и осуждать. Не теперь, когда она стала его женой.       Так Цзян Чэн объясняет себе невнятное чувство обидной злобы, заставляющее сердце биться быстрее. Она принадлежит Ордену Цзян, оскорбить её — оскорбить весь Орден. Единственное, что может заткнуть очередную волну ядовитых языков — появление наследника. Хоть на время, но от них отстанут, а там и другие поводы для сплетен найдутся, благо, их всегда достаточно.       Для Вэнь Цин он выбрал самый приличный постоялый двор, у ворот ещё издалека замечает охрану, снижает скорость, неторопливо спускаясь. Сухо кивает на низкие поклоны хозяев. Ему надо просто её увидеть, чтобы убедиться: вся грязь, которой облили, к ней не пристала.       — Глава Цзян!       Служанки замечают первыми. Склоняют головы, пятятся, оставляя супругов наедине. Вэнь Цин поднимается навстречу, и внутри всё трепещет. Хочется с силой ударить себя в живот, чтобы успокоилось.       — Я ждала тебя раньше, — говорит Вэнь Цин, встревоженно хмурясь. — Всё в порядке?       — Да, — морщится Цзян Чэн, моментально вспоминая прошедший Совет. Садится, подложив под себя ногу, облегчённо выдыхает, когда Вэнь Цин встаёт за спиной и с силой надавливает на загривок.       — Приятного было мало? — понятливо спрашивает она, распуская волосы.       — Слишком мало. Договорился с Цзинь Гуаншанем, что А-Лин будет приезжать в Юньмэн раз в полгода.       Вэнь Цин красноречиво молчит, ожидая продолжения. Смирившись с её любопытством, он продолжает:       — Большая охота пройдёт в Ланьлин Цзинь. Император потребовал увеличить число придворных заклинателей. Облачные Глубины снова набирают учеников.       — Это всё?       Её пальцы медленно скользят по прядям, нежно массируют голову.       — Всё.       Об остальном ей знать не обязательно. Цзян Чэн позволяет себе короткую слабость: насладится каждым прикосновением, позволить мурашкам рассыпаться по спине.       — Хочешь посмотреть на город? — спрашивает, когда она вновь собирает волосы в высокий хвост. Без мужа жена просто так не выйдет, Вэнь Цин просидела здесь все эти дни.       — Сейчас?       — Да. — Цзян Чэн смотрит на неё через плечо, ловит взгляд. — Или ты против?       Вечером на улицах народа ещё больше, чем днём. Горят фонари на вторых этажах питейных заведений, громкий женский смех растворяется в пропитанном запахом вина воздухе. Кивком отпустив свиту и служанок, Цзян Чэн ведёт Вэнь Цин через главную улицу к реке. На тёмной глади пляшут отблески кормовых фонарей, рыбаки, вышедшие на ночную рыбалку, изредка перекрикиваются в ночи.       — Что бы ни случилось, ты всегда приводишь меня к воде, — усмехается Вэнь Цин.       — Она успокаивает, — просто отвечает он. Заложив руки за спину, смотрит вдаль, не пытаясь ничего разглядеть. Тихо добавляет: — Как ты.       — Что «я»?       — Ты тоже успокаиваешь.       Она стоит рядом, он чувствует её взгляд, но не может посмотреть: боится, что даже в темноте разглядит, как покраснели его щёки.                     Осень в Юньмэне мягкая, наступает почти незаметно. Постепенно отцветают лотосы, и вода из голубой становится серой. Всё чаще дует ветер с реки, надувая занавески парусами, шелестят пучки заготовленных трав, подвешенных под потолком в доме, где Вэнь Цин проводит почти всё своё время. Полки постепенно заполняются книгами и свитками, исписанными аккуратным каллиграфическим почерком. Цзян Чэн заходит к закату, запылённый и взъерошенный — почти неделю гонял по горам неупокоенных духов, не желающих называть причину смерти. Прислонившись к дверному косяку, он смотрит на склонённую голову, на лицо, освещённое фонарём, разгоняющим тени, и дышит покоем, который пропитывает всё вокруг Вэнь Цин. Отложив кисть, она потирает уставшие глаза и лишь тогда замечает его. Радостно улыбается, поднимается, разминает затёкшую спину и смотрит слишком хитро.       — Что? — с подозрением спрашивает Цзян Чэн. Этот взгляд не сулит ничего хорошего. В прошлый раз Вэнь Цин улыбалась и смотрела также, а потом выбила позволение набрать адептов, которые будут у неё обучаться. Но сейчас она молчит. Приближается медленно, не сводя глаз, подходит почти вплотную, и он подавляет желание отшатнуться. Порой эта женщина его пугает.       — Ты задержался, — говорит мягко.       — Не в первый раз, — осторожно отвечает он.       — Скоро твой день рождения.       — Это важно? — Волнение охватывает против воли, заставляя сердце биться быстрее. Дыхание перехватывает, воздух останавливается под кадыком, не желая выходить.       — Хотелось сделать тебе подарок. Но, — она берёт его ладонь и кладёт на живот, — не страшно, если подарю его раньше.       — Вэнь Цин?.. — он хмурится, глаза перебегают от ладони к лицу и обратно. — Это?..       — Да. Чуть больше двух месяцев. Кажется, — она краснеет, — мы зачали его во время путешествия.       — О, — только и может выдать Цзян Чэн. В голове шумит. Что должен чувствовать в таких случаях мужчина? Радоваться? Гордиться? Он не понимает, потому что не чувствует ничего, кроме облегчения — слухи о бесплодии оказались лишь слухами. Когда-то удача должна была оказаться на его стороне.       — Ты не рад? — теперь хмурится Вэнь Цин. И спрашивает требовательно, упирая руки в бока. Цзян Чэн успевает заметить, как мелко дрожит подбородок, успевает удивиться её внезапной чувствительности, и мудрость, вложенная веками в мужчин, получающих такие новости, заставляет обнять и подтвердить, что рад. Очень рад.       Но проходит не один месяц, и даже не три, прежде чем он наконец начинает понимать: внутри Вэнь Цин растёт новая жизнь. Неизведанная и от того пугающая. Вэнь Цин спит с ним — с самого начала пожаловалась, что плохо засыпает одна, и он купился. Теперь Цзян Чэн думает, что это был план, разработанный заранее, ведь Вэнь Цин пришлось лечь у стенки, чтобы было удобнее ворочаться, а ему приходится постоянно вставать: принести воды или посреди ночи приказать приготовить что-то. Цзян Чэн понимает, что этого можно избежать, стоит лишь отправить Вэнь Цин к себе. Но когда она прижимается спиной к его спине, или просит помассировать поясницу, или просто тихо спит, дыша в затылок, он и сам засыпает спокойно.       — Безумный день!       Вернувшись из купальни, Цзян Чэн расхаживает по спальне, раздувая крылья носа. Сегодня его решили взбесить решительно все, от помощника кухарки, плеснувшего помои под ноги, до Люй Мингли, попавшего под горячую руку с советом, какие дары лучше послать Цзинь Гуанъяо, который объявил о скорой свадьбе. Так привычно высказывать всё Вэнь Цин, зная, что выслушает, не упрекнет и не будет лезть с ненужной заботой! Она и сейчас слушает, молча поглаживая выпирающий живот. Тот стал таким огромным, что смотреть порой страшно.       — Цзян Чэн, — вдруг зовёт она тихо. Он слышит не сразу, делает ещё два круга, прежде чем она повторяет, заставляя остановиться. — Подойди.       К капризам беременной женщины привыкнуть сложнее, чем к криворукости адептов, гораздо сложнее, ведь на неё не сорвёшься. Цзян Чэн пробовал пару раз, но, когда Вэнь Цин, к его ужасу, едва не заплакала, пообещал себе молчать. Плачущие женщины всегда выбивали из колеи. Плачущая Вэнь Цин — что-то за гранью. Такие, как она, не льют слёзы по поводу и без, не делают из них оружие. Тем страшнее было видеть, как влажно блестят её глаза. Позже Люй Мингли заметил, что женщина в положении особенно уязвима, и Цзян Чэн нашёл десяток новых причин ненависти к себе за толстокожесть. Поэтому сейчас он безропотно подходит, тяжело вздыхает, садится рядом.       — Толкается, — улыбается Вэнь Цин, светясь изнутри. Ребёнок давно толкается, но показываться отцу явно не желает — стоит подойти, тут же затихает. Недавно Вэнь Цин сказала, что чувствует, как начало формироваться золотое ядро, и с души упал огромный груз — Цзян Чэн боялся до последнего искажения горы Луаньцзан.       — Посмотри, — шепчет она, и он послушно опускает взгляд. Вздрагивает всем телом, замечая, как по животу прокатывается шар. Моргает, присматриваясь, когда движение повторяется. Робко, почти не дыша, касается и чувствует ощутимый толчок в раскрытую ладонь.       С этого дня страхов становится не меньше, наоборот, они растут. А ещё зреет внутри что-то огромное, новое. Когда смотрит на застывающее выражение её лица, на слабую улыбку, понимает — скоро у него будет семья. Настоящая. Не ненужный слабый сын отстранённого отца и властной матери, растущий в тени шиди — теперь он сам станет отцом и воспитает ребёнка, не повторяя чужих ошибок. Дочь или сын — сейчас это совершенно неважно. Невольно ночами Цзян Чэн начинает гадать, на кого будет похож ребёнок, чей у него будет характер. Представляет, какой у него будет голос, и дрожит от предвкушения, желая поскорее увидеть, услышать, посмотреть в глаза. Вспоминает, как впервые взял на руки А-Лина, но племянник — одно. А тут…       Лето в этом году особенно душное и влажное. Вэнь Цин почти не спит, вертясь на кровати, и Цзян Чэн раздражённо вздыхает, думая, что неплохо бы перебраться на пол.       — Глава Цзян, — слышится тихий голос Люй Мингли. — Глава Цзян, это срочно.       Он поднимается, благодаря богов за возможность уйти и потом выспаться в кабинете. Набрасывает нижнее ханьфу, убирает влажные волосы, прилипшие к спине, и выходит, щурясь от света фонаря.       — Срочное послание из Ланьлин Цзинь, — тихо говорит Люй Мингли.       — Что случилось? — Вэнь Цин выходит следом. Тонкое ханьфу не сходится на животе, выставляя напоказ нижнее платье.       — Глава Ордена Цзинь умер.       — Как? — выдыхает Цзян Чэн.       — Неизвестно. Говорят, нашли мёртвым в собственной кровати. Никаких следов ядов или заклятий. Остановилось сердце.       — Глава Цзинь, конечно, не был молодым юношей, но оставался сильным заклинателем. С его духовной силой он мог прожить ещё не один десяток лет. Он даже стареть ещё не начал, — растерянно говорит Цзян Чэн.       — Это случилось три дня назад. Теперь Орден возглавил Цзинь Гуанъяо, и он собирает Совет, чтобы назначить Верховного заклинателя.       — Это не может подождать? — с досадой говорит Цзян Чэн. Смотрит на Вэнь Цин, вздыхает. — Выступим на рассвете. Надеюсь, в этот раз не придётся задерживаться. Цзинь Гуанъяо или Лань Сичэнь. Мне откровенно плевать, кто это будет.       Выбирают Цзинь Гуанъяо. К удивлению Цзян Чэна главы кланов голосуют практически единогласно. Он торопится домой, подгоняемый тревогой, и она находит подтверждение, едва мечи опускаются на землю.       — Глава Цзян, — навстречу выступает одна из служанок. — Госпожа Цзян рожает.       — Давно? — он заставляет себя стоять на месте и дышать ровно, хотя сердце разрастается в размерах.       — Нет, всего два часа, — успокаивает служанка. — С ней целитель, повитуха и личная прислуга.       Цзян Чэну отлично известно — роды могут длиться не один час и даже не один день. К вечеру целитель говорит то же самое, уверяя, что всё будет в порядке. Цзян Чэн даже уснуть пытается — не выходит, слишком сильно колотится сердце, и мысли наползают одна на другую. От нетерпения хочется всё бросить и бежать в её покои, откуда не доносится ни одного звука.       Когда небо сереет, он теряет терпение. Идёт к ней, но по пути встречает целителя, по-прежнему спокойного.       — Госпожа Цзян — сильная молодая женщина, первые роды могут длиться не одни сутки. Наберитесь терпения, глава Цзян.       И он терпит. Пока пытается запихнуть в рот хоть что-то, пока разбирает скопившиеся дела и наблюдает за тренировкой. Пока выслушивает очередную жалобу на местных детей от уставшего хозяина озера и просматривает отчёт об урожае семян лотоса. Но мыслями слишком далеко отсюда. Отчего так долго?       — Глава Цзян, — осторожно говорит Люй Мингли, — всё в порядке. Будь иначе, вас бы уже известили.       Цзян Чэн согласен. Конечно, согласен, нет смысла спорить и доказывать обратное. Всё в порядке. Всё идёт так, как надо.       — Да что б вас! — выплёвывает в сердцах, швыряя письмо от Лань Сичэня и выходя из кабинета. Люй Мингли спешит следом, и волнение, охватившее главу, передаётся ему тоже.       — Глава Цзян! — целитель выскакивает навстречу, низко кланяется. — Мы можем поговорить?       — Я уже здесь, к чему спрашивать?       — Наедине.       Цзян Чэн косится на Люй Мингли, бросает коротко:       — Говори.       — Дело в том… — целитель переминается с ноги на ногу, опасливо косясь на главу, — госпожа Цзян — сильная заклинательница, но… её духовных сил недостаточно. Она почти всё отдала ребёнку и…       — Мне из тебя клещами слова тянуть? — голос Цзян Чэна дрожит от едва сдерживаемой ярости.       — Понимаю, что это скорее традиция, ведь всем известно, что выберет глава Великого Ордена, но я должен спросить…       Цзян Чэн багровеет, вены на висках вздуваются и отчётливо пульсируют, уголок глаза начинает дёргаться. Зная, как он ненавидит разговоры вокруг да около, Люй Мингли с жалостью смотрит на напуганного целителя.       — Скоро нам придётся решать, кого спасать: госпожу Цзян или ребёнка. Понимаю, выбор очевиден, потому…       — Госпожу Цзян, — перебивает Цзян Чэн. Две пары глаз поражённо впиваются в него.       — Госпожу Цзян? — переспрашивает целитель, оторопев.       — В моих словах что-то неясно? — терпение лопается, словно мыльный пузырь. Одной рукой схватив целителя за воротник, Цзян Чэн склоняется над ним и шипит: — Если встанет такой выбор, спасайте госпожу Цзян.       Отпускает так резко, что целитель едва не падет, но Люй Мингли вовремя подхватывает и моментально о нём забывает, глядя на застывшего главу.       Они ждали ребёнка, это так. Но он — неясное нечто, а Вэнь Цин — его семья. Цзян Чэн не готов снова терять родных, в эту самую секунду признавая, что она стала родной, ближе уже не будет. Ребёнок — их общая кровь и плоть, но как Цзян Чэн сможет жить без неё? Потеряв всех, кто был, разве может добровольно лишить себя Вэнь Цин? Родителей и сестру убили, это был не их выбор. Вэй Усянь сам выбрал смерть. И что, теперь он, Цзян Чэн, должен обречь на смерть ту, кого однажды от неё спас?.. Жестоко.       — Глава Цзян, — озарённый догадкой, вдруг говорит Люй Мингли, — глава Цзян, разве лекарь не говорил, что у госпожи Цзян не хватает духовных сил?       — Говори, — отвечает Цзян Чэн, напряженно сверля взглядом двери, за которыми скрылся целитель. В голове становится пусто, тонко звенит глубоко внутри.       — Вы ведь можете поделиться с ней своими духовными силами.       — Я не целитель, — тяжело роняет Цзян Чэн, сжимая кулаки — руки начинают дрожать, дрожь постепенно охватывает всё тело. Кости размягчаются, ноги не держат. — Не целитель, — повторяет тише. Всё что может — передать немного силы тяжело раненному, чтобы продержался.       — Вам и не нужно им быть, — настойчиво говорит Люй Мингли, осмеливаясь схватить за локоть, чтобы заставить прислушаться. — Вы… вы ведь разделили совместное совершенствование. А значит, с передачей силы не возникнет труда. Золотое ядро госпожи Цзян откликнется и примет вашу ци.       Звон в голове постепенно нарастает, слова долетают с трудом, но, когда Цзян Чэн понимает их смысл, резко стряхивает чужую руку и почти бежит к дверям. Распахивает одни, проходит через пустые покои, открывает вторые и едва не отшатывается от густого запаха крови и близкой смерти.       Вэнь Цин серая, на лице выделяются лишь огромные пустые глаза. Волосы облепили виски, рот застыл в беззвучном крике.       — Вам лучше выйти, глава Цзян, — замечает целитель, но спорить не решается. Стараясь не задерживать взгляд на окровавленных тканях вокруг живота и согнутых ног, Цзян Чэн подходит к Вэнь Цин, опускается на колени и кладёт ладонь под грудь, туда, где начинается живот. Склоняется к уху, шепчет тихо:       — А-Цин. А-Цин, я здесь, я помогу.       Он не может чувствовать её ядро. Ничьё, кроме своего, чувствовать никогда не умел, не целитель ведь, ясно сказал. Но ци льётся ровным пурпурным потоком, впитываясь в кожу. Цзян Чэн прислоняется лбом к виску и шепчет что-то, не думая. Она не видит, не узнаёт и не слышит. Только дышит тяжело, изредка застывает, и вены на лице и шее кажутся канатами. Свободной рукой Цзян Чэн убирает облепившие лицо волосы, ловит пустой взгляд и снова шепчет. Остальные звуки отодвинулись в сторону, слышны как сквозь толщу воды. Даже первый крик ребёнка различается не сразу.       — Глава Цзян! — Кто-то трясёт за плечо. — Глава Цзян, можете остановиться. Ваша помощь больше не понадобится.       — Что? — он понимает не сразу. Растерянно смотрит на Вэнь Цин, но её лицо неподвижно, взгляд застыл в одной точке.       — С госпожой Цзян всё будет в порядке. Сейчас мы дадим ей отвар, чтобы поспала и набралась сил.       Целитель настойчиво тянет, заставляя подняться. Цзян Чэн послушно встаёт, отмирает, лишь когда Вэнь Цин закрывает глаза и выдыхает. От облегчения ноги снова подкашиваются, но в этот раз он стоит ровно. Не глядя по сторонам, почти лениво говорит:       — В Ордене Гусу Лань применяют одно заклинание… Оно запечатывает губы и заставляет молчать тридцать минут. Тем, кто попытается заговорить до истечения срока, приходится разрезать рот. И знаете, — поворачивается, поочерёдно смотрит на целителя, повитуху и слуг, — я могу попросить главу Ордена Лань усовершенствовать заклинание и запечатать рты на полгода. Или на год.       — Мы будем молчать, — поспешно говорит целитель. Остальные быстро кивают.       Цзян Чэн медленно бредёт по пристани до самого конца. Глубоко вздыхает, мечтая прямо сейчас рухнуть на колени. Не может — слишком много глаз наблюдает. Его шатает, одежда облепила тело, сердце бьётся с перебоями. И нет никаких чувств, кроме облегчения. Усмехнувшись, Цзян Чэн запоздало понимает, что даже не узнал, кто у них родился.