7. Непредвиденные сложности

                    Цзян Чэн засыпает, едва закрыв глаза. Сон глубокий, тёмный, без единого просвета. Зато наутро голова ясна как никогда, словно и не было изматывающих суток, полных непрекращающейся тревоги. Приходится сдерживать себя, чтобы прямо сейчас не отправиться к Вэнь Цин, не узнать, как она. Но он и так вчера совершил тактическую ошибку, раскрыв перед своими людьми слабости, в которых и себе-то стыдно признаваться. Прошлое осталось в прошлом, и решения приняты верные, однако глава Ордена не имеет права показывать уязвимые места. Кто знает, кому об этом может стать известно?       Наскоро перекусив, Цзян Чэн выходит из покоев, но первым делом направляется на пристань, наблюдать за разгрузкой речных мидий. Вокруг уже крутится ребятня, таскает выпавшие из корзин раковины и прячет за пазуху.       — Глава Цзян, поздравляем с рождением сына! — голый по пояс рыбак с повязкой на голове низко кланяется. Его поздравление подхватывают все, кто слышал, а Цзян Чэн стискивает губы, чтобы не улыбнуться — значит, всё-таки сын. В хоре поздравлений уместно покинуть пристань и навестить, наконец, Вэнь Цин, чем Цзян Чэн и пользуется, оставляя рыбаков на Люй Мингли.       Циновки в покоях Вэнь Цин опущены, дымятся курильницы. Вместо солнечного света тени и тонкие полосы света на полу. Кан Бию подскакивает, заметив его — дремала, прислонившись к стене.       — Свободна, — отмахивается от поклона Цзян Чэн, входя и прикрывая за собой двери. Хватит, вчера устроил целое представление, сегодня хочется сохранить хрупкость первого взгляда и первого слова.       — А-Цин. — Он подходит к постели, поднимает тонкую занавеску, всматривается в бледное исхудавшее лицо. Она открывает глаза, слабо улыбается, пальцы, лежащие поверх одеяла, едва шевелятся, и Цзян Чэн моментально касается их, сплетает со своими, присаживаясь на край постели.       — Мне бы стоило тебя отругать, — хрипло говорит она.       — За что?       — За бездумную трату духовных сил. Как ты себя чувствуешь?       — Серьёзно? Это всё, что тебя сейчас волнует?       — Учитывая, что ты почти всегда ходишь на пределе истощения, да. — Вэнь Цин пытается нахмурится, но смех в глазах выдаёт с головой. — Ты уже видел его?       — Нет, — смущается Цзян Чэн, краснея. Мысленно отвешивает себе оплеуху: опять нарушил правила, опять выставил себя залезшим под юбку слабаком. Куда должен был пойти в первую очередь? Явно не к жене, которая благополучно разрешилась от бремени.       — Прикажи принести сына сюда, — подсказывает Вэнь Цин, с лёгкостью считывая причину досадливо поджатых губ. — Скажи, что хочешь показать его матери.       Кончики ушей начинает печь. Сухо кивнув, Цзян Чэн подходит к дверям, отдаёт приказ и, пока несут сына, больше к Вэнь Цин не подходит. Он вообще не имеет больше причин находиться здесь дольше положенного. Сделка выполнена, безопасности Вэнь Цин больше ничего не угрожает. Тогда почему от тоски так сильно тянет сердце?       — Прекрасный мальчик. Очень сильный, с крепкими лёгкими. Но глава Цзян наверняка и сам убедился в этом сегодня ночью.       Няня, немолодая женщина из городских, протягивает завёрнутого в вышитые лотосами ткани младенца. Нет, Цзян Чэн не слышал, потому что спал так крепко, как не спал уже очень долгое время. Невольно он переглядывается в Вэнь Цин и читает в её глазах схожее чувство вины и сопричастности. Хороши родители, в первую же ночь жизни ребёнка напрочь о нём забыли…       Сын крохотный, брать его страшно, но Цзян Чэн решительно принимает свёрток из рук няни, стараясь унять дрожь в руках. Всматривается в крохотное красное личико, пытаясь отыскать в нём хоть что-то знакомое. Когда впервые взял на руки А-Лина, рядом была Цзян Яньли. Она ещё смеялась над выражением его лица и подшучивала, что, когда придёт время держать собственного сына, опыт уже будет. Но Цзинь Лину было три месяца, а здесь… На негнущихся ногах, боясь сделать лишнее движение, Цзян Чэн подходит к кровати, не дыша садится и передаёт сына Вэнь Цин. По вискам градом течёт пот, от напряжения мышцы сводит.       — Он — вылитый ты, — шепчет Вэнь Цин, и Цзян Чэн невольно хмурится — она только что сравнила его с этим крохотным красным уродцем? Но её лицо так и светится от счастья, и охота спорить или злиться моментально пропадает.       — Цзян Бао , — говорит Вэнь Цин тихо. — Ты согласен?       Цзян Чэн думал о Цзян Шэнли , но думает, что его можно приберечь до времени, когда придёт пора сменить детское имя. А пока… Пусть будет Цзян Бао, если ей так хочется.       Он идёт на уступки, со временем начиная сознавать, что этих уступок в жизни становится слишком много. Для начала Цзян Бао отбирает у него всё свободное время Вэнь Цин. Каждая её минута принадлежит сыну, каждая улыбка — тоже. Всё её внимание направлено на него, и только, словно Цзян Чэна вовсе не существует. Поначалу это кажется логичным и оправданным, но со временем Цзян Чэн начинает закипать.       Множество предлогов, которые по сути не предлоги вовсе, мешают просто провести время вдвоём. Вэнь Цин не избегает его общества, но всякий раз, оставшись наедине и услышав плач, моментально сбегает. Волнуется. За что там можно волноваться, когда за Цзян Бао приглядывает целый отряд нянек, кормилиц и всех, кто желает развлечь юного господина? Зачем ребёнку, который только ест, спит и кричит, столько людей вокруг?       Злость делает раздражительным. Цзян Чэн выплёскивает её на всех вокруг, с каждым днём становясь вспыльчивей. Вэнь Цин удавалось сглаживать углы его характера, но сейчас они снова заострились, о них бьются адепты, вассалы, слуги и все те, кому не повезло попасться под горячую руку. Он не делит её с сыном — тот попросту забрал Вэнь Цин целиком на неопределённый срок.       Цзян Чэну страшно: он не может найти в себе любовь к тому, кого должен любить безоговорочно, безо всяких условий. Сколько ни смотрит на него, растущего на глазах, ничего, кроме раздражения, не чувствует. Сон стал редкой роскошью: всё чаще Цзян Чэн лежит в темноте, думает о Цзян Бао и сравнивает себя со своими родителями. Отец чувствовал к нему то же самое? Поэтому так легко полюбил Вэй Ина? А в матушке, что же, вовсе не было любви?       Не с кем обсудить свои чувства, не к кому обратиться за советом, но Цзян Чэн отлично помнит, как неподдельно радовался Цзинь Цзисюань, когда смотрел на сына, говорил о нём. Что же тогда не так с ним?       К осени в Пристань Лотоса приходит весть о смерти Нэ Минцзюэ, последняя ниточка, связавшая их с Вэнь Цин браком, обрывается. А следом прибывает Цзинь Лин. Страх разрастается, ведь к племяннику Цзян Чэн относится иначе. Его хочется оберегать, наставлять, проводить как можно больше времени. Может, Вэнь Цин чувствует его холодность, потому отдаляется с каждым днём всё сильнее?       — Значит, тут родилась и выросла мама? — спрашивает Цзинь Лин, рассматривая дворец и всем своим видом говоря: не слишком красиво. Мелкий высокомерный засранец. Цзян Чэн глотает эти слова, понимая, что впереди долгий путь излечения племянника от фамильного недуга Цзиней — заносчивости.       — Прости, дядя, — опомнившись, Цзинь Лин вспоминает о манерах и низко кланяется. Протягивает резную шкатулку: — Это подарок для моего двоюродного брата.       — Ты можешь передать его госпоже Цзян, — говорит Цзян Чэн. — Ты ведь с ней ещё не знаком.       На лице Цзинь Лина отражается множество эмоций, но главная из них — отвращение. Багряная злость застилает глаза: Цзинь Гуанъяо, видимо, не прекратил настраивать племянника против Вэнь Цин.       — Тебе в любом случае придётся с ней познакомится, — сурово говорит он. — Это не обсуждается.       — Но я не хочу!       — Не хочешь, значит, — зловеще повторяет Цзян Чэн. — Хорошо. Я распоряжусь, чтобы тебя отправили в Башню Кои на рассвете.       — Ты!.. — Цзинь Лин задыхается от возмущения. Смотри недоверчиво, явно прикидывая, насколько реальна угроза.       — Моя семья — это ты, Цзян Цин и А-Бао, — отрезает Цзян Чэн, подчёркивая Цзян в имени Вэнь Цин. — Они и твоя семья, хочешь ты этого или нет.       Вечером Цзинь Лин покорно сидит за столом и бросает хмурые взгляды исподлобья на Вэнь Цин. Та отвечает спокойной улыбкой. На следующий день, впервые увидев Цзян Бао, он поражает внезапной робостью и тихой просьбой:        — Можно взять младшего брата на руки? — А потом добивает счастливым: — Получается, я теперь шисюн?       — Да, — серьёзно говорит Вэнь Цин, переглядываясь с застывшим Цзян Чэном. Он в свою очередь не может найти слов, пытаясь разгадать магию, с помощью которой А-Бао покоряет всех вокруг, кроме родного отца.                     — Они отлично поладили.       Вэнь Цин задумчиво смотрит на Цзинь Лина, который терпеливо и рассудительно объясняет пятимесячному А-Бао принцип накопления энергии в золотом ядре, пока тот играет с погремушкой. Цзян Чэн нехотя кивает, всё больше чувствуя себя чужим в собственном доме.       — Ты недоволен этим? — Они стоят в стороне от беседки, под старой, усыпанной плодами хурмой.       — С чего ты взяла? — холодно спрашивает Цзян Чэн, не сводя глаз с детей.       — Я давно заметила, что с тобой что-то не так.       — Ты ошибаешься.       Обида детская и глупая, но зрела слишком долго, чтобы просто взять и забыть. Он не вмешивается, а становится только хуже. Цзян Чэн устал снова чувствовать одиночество среди других людей.       — Прости, — вдруг говорит Вэнь Цин, пытаясь поймать его взгляд. — Я должна была уделять тебе больше внимания.       — Ты уделяешь его А-Бао, этого достаточно.       — Выходит, я права? Ты больше не видишь причин проводить со мной время, потому что родился А-Бао?       — Не вижу причин? — Цзян Чэн зло усмехается. — Мне кажется, наоборот. Это у тебя больше нет причин искать моё общество.       — Неправда! — вспыхивает Вэнь Цин.       — Разве? Подумай, сколько раз оставалась со мной в эти месяцы, найдёшь ответ на свой вопрос.       Обида всё-таки прорвалась, но Цзян Чэн слишком зол и устал от неопределённости, чтобы искать оправдания и прощать. Сын постепенно становится ближе, роднее, а жена отдаляется, и никаким способом её не приблизить и не удержать. Не было бы так горько, не чувствуй он к ней ничего, но чувства есть, больше нет никакой возможности их игнорировать. Месяцы, проведенные так близко и так далеко одновременно, позволили разложить их по полочкам, принять и смириться.       Разговор ложится горьким осадком. Оставив её одну, Цзян Чэн уходит, не оборачиваясь, жалкий и, как всегда, никому не нужный. Это будет с ним всегда, слишком глубоко въелось: страх быть отвергнутым, страх, что в любой момент тебя могут заменить. Цзян Чэн вырос, и страх вырос вместе с ним, следует неотступно, влияет на каждое слово, каждый поступок. Заставляет двигаться дальше быстрее, принимать решения сходу, доказывать всем, что достоин. Чтобы ни у кого не возникло и капли сомнения. За короткий срок он добился многого. Возродил клан, а вскоре приумножит его славу, в этом нет сомнений. Увеличивает богатства, наращивает мощь, набирает и воспитывает сильных заклинателей. Но никогда, как ни пытайся, Цзян Чэну не добиться ни всеобщей любви и почёта, как Цзинь Гуанъяо, ни уважения и восхищения, как Лань Сичэню, ни преклонения перед мощью и силой, как Нэ Минцзюэ. Его уважают и боятся, а за глаза зовут вспыльчивым и непредсказуемым. Прежде это льстило, теперь вызывает ещё больше сомнений: Вэнь Цин, наверное, рада, что всё закончилось именно так. Не лучшие качества для того, чтобы называться хорошим мужем.       Вечер он встречает за кувшином вина в компании мрачных мыслей. В ставшем привычным одиночестве. Смотрит на спящее озеро, слушает шелест листвы и тихий плеск воды, но не может поймать ускользающую гармонию, очистить разум и успокоиться.       — Зачем ты пришла? — спрашивает, не оборачиваясь. Пусть шаги Вэнь Цин беззвучны, но он почувствовал её приближение задолго до того, как открылись двери в спальню.       — Мне уйти? — вопреки словам, она подходит ближе и опускается на колени за спиной.       — Да, — отвечает Цзян Чэн, прикрывая глаза, когда пальцы ложатся на виски, тянутся вверх, к заколке, освобождают волосы.       — Я должна была догадаться, что ты ревнуешь. — Её шёпот льётся прямо в ухо, вызывая неконтролируемую дрожь.       — Я не… — он осекается, когда губы касаются шеи.       — Прости, — шелестит тихо. Руки ныряют подмышки, Вэнь Цин прижимается к нему, горячая, и сопротивление, даже если зачатки его были вначале, тает под её напором. — Прости, что пренебрегла долгом жены перед мужем.       — У тебя теперь есть не только муж, — отвечает он, не шевелясь, не открывая глаз.       — У А-Бао, кроме меня, рядом есть много людей. А ты один.       Слово за словом она находит каждую занозу, зацепившуюся за сердце, и извлекает с аккуратностью истинного целителя.       — Ты каждый день заходишь ко мне и А-Бао, а я… Находила столько причин, сама того не понимая, избегая тебя.       — А-Цин, ты… — он накрывает ладони, лежащие на груди, своими. Слова теснятся в горле, их слишком много, и ни одно из них не может выразить то, что он чувствует. Знакомое чувство полной обнажённости делает счастливым.       — Прости, — повторяет она и тянется к его губам. Цзян Чэн тянет её за руку, сажает на колени, глубоко целуя, слепо шаря по спине и плечам. Можно дойти до постели, но обоих охватила жажда, которую надо унять здесь и сейчас. Не сняв до конца одежды, они отдаются друг другу прямо на полу, одинаково жадные и нетерпеливые. После долго не могут отпустить, остановиться. Целуются неторопливо, ловят взгляды, путают дыхание.       Мир окончательно приходит в Пристань Лотоса, и кажется, что это теперь навсегда.                     — Ты разрешила им пойти на охоту за пожирающим души духом? Серьёзно?!       Цзян Чэн сверкает глазами и Цзыдянем, прожигая взглядом сидящую за столом Вэнь Цин. Не поднимая на него глаза, она продолжает спокойно писать. Отвечает также спокойно, почти скучающе:       — Да. Почему тебя это разозлило?       — Почему? Ты ещё спрашиваешь почему?! — взвивается Цзян Чэн. — Мало того, что А-Лин нахватался у Цзиней привычек действовать при помощи артефактов, а не собственной головы, так ещё и А-Бао этому учит! Какая общая охота, пусть для начала своими кривыми руками хоть одного мертвеца уложат!       — Так тебе жаль денег, что А-Лин потратил на сети божественного плетения? — хитро спрашивает Вэнь Цин.       — Ты же знаешь, что нет, — огрызается Цзян Чэн. — А-Лину скоро отправляться в Облачные Глубины на обучение, а А-Бао вообще рано ходить на охоту без сопровождения! Вместо того, чтобы бегать по горам, им стоит лучше учиться и работать над собой.       — Кто бы говорил, — ехидно говорит Вэнь Цин. — Разве ты сам не подаёшь им пример, скача по горам и лесам, едва придёт новость о нечисти в округе? Скоро адепты начнут жаловаться, что им не на ком тренироваться, всё уничтожил глава Цзян. Скажи честно: тебе скучно?       — Нет. — Он поджимает губы, резко заинтересовавшись пучком каких-то трав под потолком.       — Тогда не мешай мальчишкам развлекаться. А-Лину тринадцать, А-Бао скоро десять. Они уже во многом умелые заклинатели, но им нужна практика.       — Которой полно в Облачных Глубинах.       — Я помню твои рассказы об обучении там. А-Чэн, порой ты бываешь слишком жесток.       — А ты — слишком жалостлива. Признай, просто ты мечтаешь, чтобы обоих покалечил какой-нибудь лютый мертвец, а ты лечила бы и приговаривала, что надо было оставаться дома.       — Угадал, — хмыкает она, поднимаясь и подходя к нему. Обнимает, запрокидывает голову, заглядывая в глаза. — Ты разгадал мой коварный план по воспитанию. Доволен?       — Нет, — отвечает он, подцепляя её подбородок указательным пальцем. — Уже очень давно не доволен, между прочим.       — Это намёк на то, что я слишком много работаю?       — Это прямой упрёк. — Взгляд опускается на приоткрытые губы, дыхание согревает кожу.       — Мой господин упрекает в пренебрежении супружеским долгом?       — Моя госпожа слишком увлеклась местными травками и забыла обо всём остальном.       — Как я могла забыть, что ты чрезвычайно раним, когда речь заходит о моём внимании.       — Забываешься.       — Разве? — Вэнь Цин склоняет голову набок, смеряет смеющимся взглядом и вдруг, вздохнув, делает вид, что хочет отойти. — Что ж, тогда вернусь к своим травкам.       — Только попробуй. — Он резко притягивает её к себе одной рукой. Грозит наполовину в шутку, наполовину всерьёз: — Возьму вторую жену. И пару наложниц.       — В десятый раз эта угроза уже не сработает. — Вэнь Цин обнимает его обеими руками и привстаёт на носочки, почти касаясь губ.       — Глава Цзян, все выстроились во дворе и ждут приказаний.       Люй Мингли тактично не входит в домик, наученный горьким опытом.       — Иду, — вздыхает Цзян Чэн, выпуская Вэнь Цин. Почти доходит до двери, но останавливается, оборачивается и говорит: — Вернусь к утру.       — Я всё равно не успею заснуть. Работы много.       — Надеюсь по возвращении найти тебя в спальне, а не здесь.       — Как получится, мой господин. Как получится.       — В спальне, — с нажимом говорит Цзян Чэн, пригибает голову и выходит наружу. Люй Мингли отворачивается, чтобы тот не заметил красные щёки. Сколько лет прошло, а он так и не научился реагировать на подобные фразы, услышанные от главы Цзян.       Самого Цзян Чэна мало заботит душевное равновесие окружающих, достаточно того, что собственное пребывает в гармонии долгие годы. И рассыпается в дребезги на горе Будды. Потому что худший кошмар, что мог стать явью, ею становится. Цзыдянь может ошибаться, Цзян Чэн уверен — ошибки никакой.       Вэй Ин переродился.