8. Прошлое по больному

                    Первая эмоция — радость, слепящая, как полуденное солнце, отражающееся от воды. Вторая — ненависть, жгучая, как юньмэнские специи, обжигающие глотку и желудок. Третья — страх, и ему нет ни сравнения, ни оправдания. Клубок эмоций сплелся под рёбрами и постоянно шевелится, вызывая тошноту. Цзян Чэн знает, что должен рассказать обо всём Вэнь Цин, но язык прилипает к нёбу, а слова рассыпаются в труху. Зачем он вернулся? Мало было того, что разрушил, решил забрать оставшееся?       Цзян Чэн ненавидит Вэй Усяня. Если постоянно повторять одно и то же, в конце концов это станет правдой, поэтому он верит — ненависть сильнее всего. Он знает, что должен ненавидеть, потому распаляет себя, вспоминая каждый промах, приведший Вей Усяня к концу. Вырывает из памяти оправдания, которые всегда находил его поступкам, комкает и швыряет в дальний угол, обещая сжечь, как представится возможность.       Но радость не слабеет. Робкая, она постоянно поднимает голову, напоминает о себе непрошенным теплом. Они с Вэй Усянем были вдвоём против целого мира, и Цзян Чэн наивно верил, что так будет всегда.       — Отец, это правда был Призрачный генерал, да?       Цзян Чэн пронзает взглядом сперва сына, потом племянника: сидят, вытаращив от любопытства глаза. Выросли на жутких рассказах о страшных «тёмных» временах, а тут ожившая легенда на пороге.       — Я его не видел, — отвечает Цзян Чэн нехотя. — Думаю, нет. Не забивайте головы этой чушью.       Об этом он тоже должен сказать Вэнь Цин. Что брат не погиб и до сих пор живее всех живых, несмотря на то, что умер четырнадцать лет назад. Где Вэй Усянь, там его верный пёс.       — Если это правда, надо сказать матушке, — насупившись, говорит Цзян Бао. — Вэнь Нин — её брат, она имеет право знать.       — Точно, — морщится Цзинь Лин. Он отлично ладит с Цзян Бао, но смириться с тем, что старший дядя женился на Вэнь, так до конца и не смог. Придумал для себя удобную версию, в которой желание заполучить земли сплелось с необходимостью завести наследника, и получился А-Бао. Цзян Чэн не пытается его переубедить — у самого причин ненависти к Вэням предостаточно. А-Цин исключение, подтверждающее правило.       — Ты не уверен, что это он, — отрезает Цзян Чэн. Давит тяжелым взглядом. — Если услышу, что кто-то из вас хоть заикнулся про Призрачного генерала, лично рот зашью. Обоим.       — Если Призрачный генерал вернулся, значит, Вэй Усянь тоже может. — Цзинь Лин сжимает кулак. — Я убью его! Пусть только появится!       Цзян Чэн хочет сказать, что и сам убьёт, но смысл лгать? Не смог тогда, и сейчас не сможет… Хочется стиснуть голову, чтобы выдавить из неё ненужные мысли, но теперь все они так или иначе крутятся вокруг возвращения Вэй Усяня. Как он смог это провернуть? Кто помог? И главное: зачем он вернулся?       Обещал Вэнь Цин, что вернётся к утру, но проходит два дня, прежде чем они с Цзян Бао опускаются перед воротами Пристани Лотоса. Вэнь Цин уже ждёт, скрестив руки на груди. Глаза скользят сперва по сыну, потом по мужу, отыскивая следы увечий. Только убедившись, что оба целы, она заметно расслабляется, хотя глубокая морщина между бровей красноречиво говорит сама за себя.       — Э-э, я, пожалуй, пойду к себе. — Цзян Бао пытается проскользнуть в ворота, но застывает под ледяным:       — Стоять!       Понуро опустив голову, он готовится выслушать упрёки за то, что не сообщил о задержке, но на помощь неожиданно приходит отец, хотя по недавней договорённости все заботы о новостях для матушки теперь лежат на Цзян Бао.       — А-Цин, остынь. Охота затянулась, времени послать весть не было.       Времени было предостаточно: они весь вчерашний день провели на постоялом дворе. Но отцу явно надо было подумать, и беспокоить его или напоминать о возвращении домой никто не решился. Вина Цзян Бао очевидна: он должен был предупредить матушку. Отчего тогда отец решил заступиться?       — Вы были так заняты, что успели привести себя в порядок после охоты, — щурит глаза Вэнь Цин. — Ты что-то скрываешь от меня?       Тяжело вздохнув, Цзян Чэн приглушённо говорит:       — Конечно. Я же обещал завести вторую жену. Мы с А-Бао как раз занимались её поисками.       Цзян Бао наклоняет голову ниже, чтобы матушка не заметила улыбку: эта угроза давно стала их семейной шуткой, хотя в первый раз напугала. Представить, что отец на самом деле смог бы привести в дом ещё одну женщину, а может, даже не одну, повергла в ужас. Цзян Бао знает, что ему повезло — родители относятся друг к другу с уважением, меж ними нет вражды, и среди браков, заключённых без любви, это настоящая редкость. Только Цзян Бао верит, что любовь у родителей есть. Она проявляется в мелочах, в неизменной заботе друг о друге, даже в перебранках. Цзинь Лин говорит, что отец просто привык к матушке, но Цзян Бао знает — это не так. Даже сейчас он защищает её от правды, которая может принести много боли.       — Лучше бы так и было, — отвечает Вэнь Цин, продолжая смотреть с подозрением. — Только мне кажется, ты скрываешь что-то другое, гораздо серьёзней.       — Тебе кажется, — ровно отвечает Цзян Чэн. — Так и будешь держать нас в воротах? Кто тут глава Ордена, ты или я?       — Простите, мой господин, — саркастично говорит Вэнь Цин. — Всё готово, приведите себя в порядок после дороги, пока будут накрывать столы.       Цзян Бао не надо упрашивать: сорвавшись с места, он убегает к себе. Цзян Чэн знает, что не отделается так просто. Надеется лишь отсрочить разговор. Вэнь Цин внимает его невысказанной просьбе и молчит вплоть до момента, когда двери его спальни закрываются за её спиной.       — Что на самом деле случилось на охоте? — прядь за прядью, она расчёсывает его волосы пальцами. — Или дело не в охоте?       — В ней. — Цзян Чэн сам когда-то поставил условие: говорить друг с другом прямо. Но сейчас охотно взял бы у Цзинь Гуанъяо пару уроков изящных блужданий вокруг да около в разговорах.       — А-Чэн, — тихо зовёт Вэнь Цин.       — Призрачный генерал. Его видели на горе Будды.       Руки замирают, но Цзян Чэн не может заставить себя обернуться и посмотреть на неё.       — Ты видел? — наконец тихо, очень спокойно спрашивает она.       — Нет. — Он рад, что на этот вопрос может ответить искренне. — Я его не видел. Он напал на младших адептов. Или помог — разное болтают, не поймёшь, кому верить.       — Вэнь Нин, — выдыхает Вэнь Цин, и от улыбки в её голосе сердце остро колет. — Значит, ему тоже сохранили жизнь.       — Жизнь, — невольно вырывается у Цзян Чэна. Хороша жизнь, когда ты лютый мертвец.       — Но если он не напал, а помог, — она вдруг разворачивает его за плечо, — это может значить, что Вэй Усянь тоже жив? Кто ещё мог его подчинить?       — Он умер, — тяжело роняет Цзян Чэн и смотрит прямо в её глаза. — Вэй Усянь умер тринадцать лет назад.       Вэнь Цин молчит, то ли соглашается, то ли не верит. И ночью, обнимая её спящую, Цзян Чэн думает, что ошибся. Должен ошибиться. Воображение сыграло злую шутку. Цзыдянь не лжёт. Вэй Усянь умер, а он похоронил всё, что их связывало.                     О том, что Старейшина Илин возродился, спустя месяц не говорит только ленивый. Слухи жужжат над головой назойливыми мухами, от которых невозможно отмахнуться: отгонишь — разлетятся, но вновь возвращаются. Вэнь Цин не глухая, но благоразумно молчит, замечая, как мрачнеет с каждым днём Цзян Чэн. За прошедшие годы узнала обо всём — он рассказал. И как бы ни пытался скрыть и сделать вид, что забыл, Вэй Усянь по-прежнему слишком ему дорог.       Для неё же новость о воскрешении Вэй Усяня перекрывается новостью о Вэнь Нине. Это слишком хорошо, чтобы быть правдой, но Вэнь Цин теперь живёт надеждой снова увидеть брата. Цзян Чэн пропадает чаще, возвращается, запираясь на сотни засовов. Вэнь Цин чувствует себя виноватой, хотя не может разобрать, в чём именно её вина. Он перестал с ней делиться, а она не спрашивает, не желая становиться причиной ссоры. Напряжение между ними растёт, копится плотным клубком невысказанных надежд и сомнений, расползается трещинами под ногами. Когда Цзян Чэн отбывает в Башню Кои, прихватив с собой А-Бао, Вэнь Цин вздыхает с облегчением. На собраниях Орденов и кланов так и не стала своей, но это не волнует — она не покидает Юньмэн Цзян по доброй воле.       Дни, занятые повседневными делами, обычно пролетают быстро, но не в этот раз. Что-то сгущается, тяжелое и тревожное, путается во влажных простынях душными летними ночами. В очередной раз проснувшись от смутного, не запомнившегося сна, Вэнь Цин выходит из спальни и идёт к озеру.       Вода успокаивает, так Цзян Чэн сказал когда-то. Теперь она полностью разделяет это чувство, обращаясь к ней, как к живому существу. Едва заметно трепещут круглые лотосовые листья, волны бегут по водной глади, потревоженной рыбами и мелкими гулями. Пристань Лотоса спит, только горят фонари на стенах, да слышна редкая перекличка стражи. Сквозь этот шум слух не сразу различает инородный звук. Тихое позвякивание цепей, от которого кожа покрывается мурашками.       В самом сердце Юньмэня бояться ей нечего, и всё же Вэнь Цин копит ци в ладонях, собираясь ударить первой в случае опасности.       — А-Цин, — прилетает с ветром, и ци развеивается в ночи, а тело обмякает, словно разом лишившись костей. Не раздумывая, Вэнь Цин бросается в темноту, моментально подхваченная ледяными руками. Крепко-крепко обнимает, счастливо всхлипывая.       — А-Нин! Ты пришёл! — она глушит собственный голос, зная, что могут услышать, заметить, поднять тревогу. Призрачный генерал — совсем не призрачная угроза. Но они не знают его так, как знает она. Не знают, какой он робкий, стеснительный и нежный. Даже сейчас едва касается спины, боясь поранить железными оковами на запястьях.       — Пойдём, — Вэнь Цин увлекает его в беседку, держа за руку. Боясь отпустить — вдруг исчезнет.       Разговор не вяжется, но в нём нет необходимости: Вэнь Цин просто держит брата за руку, смотрит в родные черты и захлёбывается от счастья. А он смущённо прячет глаза под длинными спутанными прядями чёрных волос, отвечает скупо на редкие вопросы, и слабо улыбается на её заботу.       — Значит, Вэй Усянь жив, — заключает Вэнь Цин, вытянув у Вэнь Нина всё, что он смог вспомнить и рассказать.       — Жив, — раздаётся знакомый голос. Резко обернувшись, Вэнь Цин широко улыбается: Вэй Усянь сидит на перилах беседки, подогнув одну ногу и свесив вторую. Не Вэй Усянь — другой человек, только улыбка точно та же, и прищур глаз. И интонация, с которой он говорит:       — Ну же, А-Цин, не рада видеть? Если это не так, я расстроюсь!       — В чьё тело ты залез? — выдыхает Вэнь Цин, подходя к нему.       — Мелкий извращенец, адепт из клана Цзинь добровольно пожертвовал его. Я не просил! — Вэй Усянь выставляет ладони, округляя глаза. — Честно, А-Цин, мне и за чертой неплохо жилось! Каждая частичка разорванной души отлично себя чувствовала!       — Это было ужасно, да? — тихо спрашивает она.       — Бывало и лучше, — криво улыбается он, и на миг серьёзность пробивается сквозь шутливую маску.       — Рада, что ты вернулся.       — Я тоже. Рад.       Вэй Усянь легко соскакивает на пол, смотрит на застывшего Вэнь Нина, потом на светлеющее небо.       — Тебе лучше уйти. Своё появление в Пристани Лотоса я ещё смогу оправдать, но тебе Цзян Чэн точно рад не будет.       Вэнь Нин кивает. Обменивается с сестрой последним взглядом, покорно позволяет обнять и скрывается в темноте.       — Тебе тоже лучше уйти, — говорит она, когда Вэнь Нин растворяется в опускающемся на озеро тумане.       — Ты вышла замуж за Цзян Чэна. Эта новость стоила того, чтобы вернуться. Всегда говорил ему, что требования к идеальной жене отпадут, когда появится та, кого он полюбит.       — Требования к идеальной жене? — Вэнь Цин приподнимает бровь.       — Он тебе не рассказал? В этом весь Цзян Чэн — сначала выест мозг, а потом забудет рассказать. Сама у него как-нибудь спроси, только меня не сдавай.       — Куда ты теперь?       — Я? — Вэй Усянь ерошит волосы на затылке и вдруг смущенно улыбается. — В Гусу Лань.       — В Гусу? — восклицает Вэнь Цин. — Зачем? Решил сдаться?       — Нет. — В слабом свете зарождающегося утра его щёки окрашиваются в розовый. — Лань Чжань ждёт меня на границе Юньмэн Цзян.       — Какие у тебя дела с кланом Лань? Что вообще происходит, зачем тебя вернули?       — Пока не знаю. — Вэй Усянь вздыхает, но тут же лукаво улыбается: — Но, когда узнаю, обязательно тебе расскажу. Знаешь, — он пристально смотрит на неё, — я рад, что ты жива.       — Я тоже — что жив ты.       Они смотрят друг на друга, тянутся навстречу и крепко обнимаются. Вэнь Цин счастливо выдыхает: хорошо, что сложилось именно так. Вэй Усянь заслуживает второй шанс как никто.       — Ты стал ниже, — шепчет на ухо.       — Угу. — Он весело хмыкает. — Неудачное тело.       Слёзы дрожат, заполняя глаза, и Вэнь Цин не пытается их смахнуть. Слегка отстранившись, счастливо улыбается, пока Вэй Усянь стирает их большими пальцами.       — Спасибо, что заботишься о Вэнь Нине.       — Спасибо, что заботишься о Цзян Чэне.       Они одновременно фыркают и застывают от ледяного:       — Не помню, чтобы приглашал гостей. Может, приглашала ты, Вэнь Цин?       От обращения, давно ставшего непривычным, мороз бежит по коже. Отпрянув от Вэй Усяня, которого обнимала всё это время, Вэнь Цин смотрит на Цзян Чэна, но он в её сторону даже не взглянул: мерится взглядом с Вэй Усянем. Тот лишь улыбается беззаботно, закидывает руку за голову, тянет:       — Цзян Чэн! Наконец ты пришёл!       — А ты и рад был, что меня нет! — выплёвывает Цзян Чэн, делая шаг навстречу. — Тебе запрещено появляться в Пристани Лотоса! Но на запреты всегда было плевать, да?!       — Я просто пришёл проведать Вэнь Цин, не думал, что тебя это так разозлит. Она всё-таки нам жизнь спасла и…       — Заткнись! — Цзян Чэн дрожит от ярости, вены на висках вздулись, глаза мечут молнии. — Не смей даже имя её произносить, пока я не затолкал каждое слово в глотку!       — С заталкиванием в глотку у тебя проблем никогда не было, — смеётся Вэй Усянь, медленно отступая к перилам. — Помнишь Ван Линзцяо? Не скажу, чтобы это было весело, конечно, но… Ты же рассказал Вэнь Цин, как забил ей в горло ножку от стола? Или это был стул? Уже не помню.       — Вэй Усянь! — взрывается Цзян Чэн, занося руку с искрящимся Цзыдянем над головой.       — А-Чэн! — невольно вырывается у Вэнь Цин. Он посылает ей гневный взгляд, презрительно кривит губы:       — А ты и счастлива, что он пришёл! Долго ждать пришлось?       — Уходи! — бросает Вэнь Цин Вэй Усяню. Его глаза расширились от понимания — знает. Всё о них и их общем прошлом знает. Мгновение, и Вэй Усянь отталкивается ногой от перил и прыгает в воду. Цзян Чэн дёргается, собираясь прыгнуть за ним, но Вэнь Цин хватает за локоть, останавливая.       — Он приходил, чтобы рассказать про Вэнь Нина. Просто сказать, что с братом всё в порядке, что…       — Иди к себе, — выплёвывает Цзян Чэн, выдёргивая руку. — Расскажешь там, зачем именно он приходил.       Вэнь Цин только сейчас замечает, что солнце уже встало, и пристань постепенно заполняется лодками и людьми. С бешено колотящимся сердцем она спешит во дворец, едва кивая на приветствия, чувствуя тяжелую, тёмную ци, волнами расходящуюся от Цзян Чэна, идущего следом. Страха нет. Вэнь Цин давно научилась гасить его ярость или пережидать, когда она утихнет. Поэтому спокойно отпускает служанок и входит в свои покои, сама полыхая гневом.       — Обязательно было устраивать скандал? — заявляет, встав посредине комнаты и скрестив руки на груди.       — Скандал?! — уголок рта Цзян Чэна дёргается. — По-твоему, я должен был принять его с распростёртыми объятиями?       — Ты мог хотя бы спокойно поговорить.       — Ты поговорила с ним за нас обоих. Ваш нежный разговор слышала вся Пристань Лотоса!       — И хорошо, если слышала! Значит, все знают, что это был просто разговор!       — Во время которого ты прижималась к нему, как к родному!       — Вэй Усянь — часть моей семьи, нравится тебе это или нет!       — Как это может нравится любому, кто хоть немного в здравом уме?! Ты — моя жена, а не уличная девка, что вешается на шею без разбора!       — Вот как ты это видишь? — сузив глаза, Вэнь Цин делает шаг навстречу, но замирает, глядя на плавно стекающий под ноги Цзыдянь.       — Ты знала, о чём я могу подумать. Но это тебя не остановило.       — Я не знала, что ты придёшь!       — Вот как? — Рот Цзян Чэна кривится в оскале. — Значит, я вам помешал?       — Да! — дерзко отвечает Вэнь Цин и невольно вскрикивает, когда кнут, сверкнув в воздухе, опускается на плечо, полосуя ханьфу наискось до живота. Едва задев кожу, он вспарывает ткань, оставляя тонкий розовый след. Тысячу раз Вэнь Цин видела, как обращается с Цзыдянем Цзян Чэн, но никогда не представляла, что он может испробовать его силу на ней. Страх мешается с гневом. Не помня себя, она кричит:       — Это всё, на что ты способен?!       Новый удар приходится крест-накрест, ханьфу расходится в стороны, но Вэнь Цин не замечает. Стиснув висящие вдоль тела руки в кулаки, она продолжает безжалостно:       — Почему я должна прятаться от встречи с другом? Почему должна тайком видеться с братом? Только потому, что ты не желаешь их видеть?!       — Встречайся с Призрачным генералом где угодно, кроме Юньмэн Цзян! — рычит Цзян Чэн. Кисть руки подрагивает, и Цзыдянь окутывает ноги пурпурным сиянием.       — А с Вэй Усянем? — краем сознания Вэнь Цин понимает, что перегибает, но остановиться не может. Подхваченная волной обиды и несправедливости, она обрушивается на Цзян Чэна, выплёвывая: — Или ты до сих пор сравниваешь себя с ним?! Хочешь знать, кто лучше?       — Нет, — выдыхает Цзян Чэн, стремительно взмахивая рукой. Цзыдянь обвивает её запястья, и Цзян Чэн, в два шага оказавшись рядом, толкает на кровать, поднимая руки высоко над головой. В его глазах чистая тьма, голос срывается, когда он прижимает запястья ладонью и склоняется над ухом: — Мне плевать, кто для тебя лучше.       Удерживая на кровати весом тела, он проталкивает колено между ног, распахивает разодранный ханьфу и нижние одежды, подтягивает её к себе. Тяжело дыша, Вэнь Цин смотрит на него, впервые начиная по-настоящему бояться. То, что казалось обычной ссорой, переходит грань, вырастая в нечто уродливое и неотвратимое. Когда он развязывает штаны, она дёргается, пытаясь вырваться, хочет заговорить, но Цзян Чэн затыкает рот грубым поцелуем-укусом, с силой всасывая её язык.       — А-Чэн, — сбито шепчет Вэнь Цин в широко раскрытый рот. — А-Чэн, не надо так.       Он не слышит. Или просто игнорирует, шаря по телу, сминая груди, оставляя на плечах и шее алые пятна. Дышит как загнанный зверь, царапая вышивкой на ханьфу нежную кожу. Вэнь Цин задыхается, пальцы пульсируют от слабого притока крови. Паника бьётся в горле. Она пытается брыкаться, но может только слабо пинать его ноги в сапогах.       — А-Чэн, — просит, застывая, когда его ладонь накрывает лобок и спускается дальше. — Остановись, А-Чэн!       Первый толчок резкий, выбивает воздух из груди вместе с невольным болезненным стоном. Слёзы обжигают глаза, Вэнь Цин закрывает их и больше не произносит ни звука. Ей больно, да, но гораздо больнее не телу, а душе. Все эти годы он так и не смог довериться до конца. Делал вид, что прошлое не имеет значения, но оказалось — хранил в памяти, нёс в себе, сравнивал. А теперь унижает, ломая обоих одновременно, доказывая себе, что лучше, причиняя ей боль.       Его дыхание надсадное, движения резкие, рваные, словно сам хочет покончить со всем поскорее. Словно начал приходить в себя, но останавливаться поздно. Коротко излившись, он сразу откатывается в сторону, зло выдыхает и садится. Приводит в порядок одежду. Цзыдянь соскальзывает с запястий, несколько ударов сердца, и Вэнь Цин остаётся одна. Перекатившись на бок, она подтягивает колени к груди, машинально растирает онемевшие запястья, морщится от покалывания в пальцах. Кое-как натягивает на оголившиеся бёдра полы ханьфу и только тогда открывает глаза.       Спальня осталась прежней, мир не рухнул. Только внутри пусто, и сердце всё ещё колотится, постепенно замедляясь.                     Перед глазами плывёт, его шатает, словно пьяного. Натыкаясь на стены, помогая рукой, Цзян Чэн идёт в свои покои, не обращая внимания на разбегающихся в стороны слуг. Тошнота подпирает кадык, желудок сжимается, и за новым поворотом он сгибается пополам, рвёт желчью. Кровь пульсирует в голове, капает из носа, и он, не думая, стирает её рукавом, размазывая по лицу. Распахнув двери, едва удерживается на ногах, по инерции устремляясь вперёд. Захлопывает её, с глухим стуком впечатывается спиной и сползает вниз. Горло сжимается в спазмах сухих рыданий, рот кривится в беззвучном крике. На этот раз не в чем винить Вэй Усяня, во всём только его вина.