9. Предельно доверчиво

                    Трещину, что пролегла между главой и госпожой Цзян, видно невооруженным глазом. Никто в здравом уме даже не заикается о причинах размолвки: её обсуждают шепотом, убедившись, что рядом нет ничьих ушей. Благодаря таким предосторожностям о причинах за пределами дворца никому не известно, зато догадок за последние несколько дней выстроен не один десяток. Но все они невольно правдивы в одном — здесь есть вина Старейшины Илин.       Первые дни Цзян Чэн и Вэнь Цин избегают друг друга так старательно, что постоянно сталкиваются в самых неожиданных местах. При встрече оба неизменно кивают и расходятся, не обменявшись ни словом. Если кто-то оказывается при этом рядом, первое желание, которое возникает: провалиться сквозь землю или раствориться в воздухе. Цзян Чэн раздражён. Хоть раздражение направлено лишь на самого себя, окружающим это неизвестно. От Вэнь Цин веет пустотой, способной поглотить одним махом.       Цзян Бао, которого усадили за книги с тайными заклинаниями клана Цзян, сперва ничего не замечает. Заметив, не придаёт значения: родители и прежде ссорились, порой молчание затягивалось на несколько дней. Но время идёт, и тишина между ними начинает пугать.       Проходит ещё несколько дней, прежде чем Цзян Чэн впервые обращается к Вэнь Цин. Сам приходит в дом, где она работает. Задерживает дыхание на пороге, глубоко выдыхает и входит, стараясь сдержать гулкий, стремительный стук сердца.       Вэнь Цин поднимает глаза, но тут же опускает на разложенные на столе травы. Рядом кипит котелок на огне, в трёх фарфоровых пиалах плещется растительный сок разных оттенков.       — Я пришёл сказать, что завтра уезжаю.       Она молчит, сухо кивая. Рукава подкатаны по локоть, на запястьях багровые полосы — следы от Цзыдяня. Раны, оставленные им, всегда заживают долго. При виде их грудь сдавливает тисками, горечь поднимается к горлу.       — На совет Орденов, — уточняет, надеясь добиться хоть какой-нибудь реакции.       — Хорошо, — отвечает она, делая пометки в открытой книге. Недовольно смотрит на него: — Это всё?       — Да, — отвечает он, разворачивается и выходит. Его вина велика, и то, что происходит сейчас — естественный исход. Цзян Чэн винит себя, это так. Но и её винит тоже. За слова и поступки, за собственные подозрения и прошлое, которого не изменить. За собственную неуверенность и пошатнувшуюся веру в себя. За то, что больше не может быть рядом, не думая: неужели действительно сравнивает? Сравнивала всё это время?       — Остаёшься дома, — осаждает Цзян Чэн идущего навстречу сына, на ходу открывшего рот.       — Это матушка сказала? — с надеждой спрашивает Цзян Бао. Сейчас он готов принять любое её решение, лишь бы это послужило доказательством, что родители снова начали разговаривать. Он же видел, как отец заходил к ней. Правда, вышел слишком быстро.       — Нет, — остужает вспыхнувшую надежду Цзян Чэн. — Это говорю я. Останься с ней.       Он проходит мимо, привычно отстранённый, но Цзян Бао замечает, как крепко стиснуты кулаки — костяшки побелели, будто вот-вот порвут кожу. Отец переживает, видеть это даже страшнее, чем смотреть на лютых мертвецов. Лезть в их дела Цзян Бао не имеет права, но если бы знал причину, обязательно придумал бы план, как их помирить.       — Матушка! — он влетает в дом, не дождавшись разрешения. Спотыкается на ровном месте, пошатнувшись. С ужасом смотрит на её руки: следы Цзыдяня известны слишком хорошо. В этом всё дело? Отец наказал за что-то матушку? Но каким тяжким должен быть проступок, чтобы вывести его из себя настолько?..       Заметив его взгляд, Вэнь Цин спешно опускает рукава, грозно смотрит, пока сердце рвётся от растерянности в распахнутых глазах.       — Что? — спрашивает, принимая грозный вид. Пытаясь отвлечь.       — Я… — Цзян Бао не может сходу подобрать слова, все они вылетели из головы. — Я пришёл просить позволения отправиться с отцом на Совет…       — Это он тебя прислал?       — Нет, — сглатывает он. — Но может, ты попросишь его взять меня с собой?       — Если не берёт, значит, есть причины. Увидишь А-Лина в другой раз.       Цзян Бао тяжело вздыхает, понуро склоняет голову и уходит, смиряясь с поражением.                     Цзян Чэн не думал, что у Вэй Усяня хватит наглости заявиться на Совет. А ещё он не может понять, почему Лань Чжань доверяет ему и защищает. Почему, гуй его задери, Вэй Усянь обратился за помощью именно к нему? Обещал же когда-то, что всегда будет рядом…       Скандал у входа в Башню Кои быстро сходит на нет, но весь вечер Цзян Чэн смотрит на Вэй Усяня, в каждом жесте знакомого, несмотря на чужое тело. Так много хотелось ему сказать, когда погиб. Так о многом спросить. Теперь есть шанс, но желания больше нет.       Когда Цзинь Гуанъяо уходит вместе с женой, остальные заклинатели разбредаются по Башне Кои: кто сразу идёт в свои покои, кто собирается вместе, чтобы продолжить вечер. Цзян Чэн углубляется в сад, где, как он помнит, искусственный ручей перетекает в крохотное озеро, в котором цветут юньмэнские лотосы. Когда-то Цзинь Цзисюань посадил их специально для шицзе. Обоих давно нет в живых, а лотосы до сих пор цветут.       Всё так запуталось. Цзян Чэну не хватает сестры, все эти годы не хватало, но с возвращением Вэй Усяня ещё больше хочется услышать её голос. Хотя… Он горько усмехается: Цзян Яньли была бы счастлива не меньше, чем Вэнь Цин. Чем он их всех привлекал? Что есть у Вэй Усяня, чего нет у него?       Присев на круглый камень, лежащий у пруда, Цзян Чэн тяжело вздыхает и упирается ладонями в колени. Отчего Вэнь Цин нет рядом? Она лишь два раза была с ним в Башне Кои после свадьбы, и сейчас, с Вэй Усянем под боком, наверняка раздражала бы и без того воспалённые нервы. Но с ней спокойно и тепло. Не одиноко. Оттого так ранит неизвестность — что она чувствует к Вэй Усяню? Что чувствовала тогда? Он так ни разу и не спросил, теперь жалеет.       — Не думал, что здесь растут лотосы.       Вэй Усянь подходит к озеру, игнорируя вспыхнувший гневом взгляд. Садится рядом, опускает руку в воду.       — Откуда они здесь?       — Цзинь Цзисюань посадил, — нехотя отвечает Цзян Чэн. Сейчас он слишком устал для споров.       — Этот разряженный павлин оказался романтиком? Надо же. Кажется, он был неплохим мужем для шизце.       — Она не жаловалась.       Цзян Чэн не хочет на него смотреть. Проще просто слушать, представляя, что не было этих лет. Что они сидят в Пристани Лотоса, Аннигиляция солнца только что завершилась победой, и Цзян Яньли вот-вот выйдет и позовёт ужинать.       — Зачем ты вернулся? — Цзян Чэн поднимает глаза от пруда.       — Я не просил, чтобы меня возвращали. Хотя ты, наверное, в это не веришь.       — Не верю. Но думаю, пожелай ты вернуться, выбрал бы тело получше.       — В нём почти нет духовных сил! И выносливости! — тут же начинает жаловаться Вэй Усянь, поочерёдно поднимая руки и ноги. — Кто-то здорово подшутил, выбрав в жертву этого заклинателя.       Он замолкает, хитро смотрит и вдруг пихает плечом:       — Признайся, Цзян Чэн, ты по мне скучал?       — Нет. — Оттолкнув, Цзян Чэн встаёт, сцепляет руки за спиной в замок, возвышаясь над Вэй Усянем. Странно, что они разговаривают вот так, спокойно. Может, дело в отсутствии других людей, может, во всём виноваты лотосы и призрак Цзян Яньли, встающий в воспоминаниях.       — Цзян Бао смышлёный, — замечает Вэй Усянь. — Похож на тебя.       Цзян Чэн молчит. Стискивает руки сильнее, размеренно дышит, подавляя вспыхнувший гнев. Нынешний Вэй Усянь другой, но прежний… Прежний касался Вэнь Цин, был с ней близок, ближе некуда, и остался в её сердце. Но следующие слова заставляют эту уверенность пошатнуться.       — Наши отношения с Вэнь Цин… Это было похоже на помощь слепого хромому. — Вэй Усянь непривычно серьёзен и тих. Рассеянно водит по воде кончиками пальцев, вспоминая что-то, ему одному ведомое. — Между нами не было чувств. Тех, которые могли бы привести к свадьбе. Мы даже не знали, выживем завтра или умрём. Не вини её.       — Я не виню, — ровно отвечает Цзян Чэн. Нет, они не должны об этом говорить, но и молчать слишком сложно. — Это осталось в прошлом.       — Как ты узнал? Хотя, — Вэй Усянь тихо хмыкает, — неважно. Лучше, чем она, ты не смог бы найти.       — Спасибо, что одобрил мой выбор, — говорит Цзян Чэн едко.       — Наверное, ей можно посочувствовать, ведь ты не лучший кандидат в мужья. Не так красив, как Цзинь Цзисюань, не так возвышен, как Лань Сичэнь, и с силой Нэ Минцзюэ не смог бы сравниться… — перечисляет он весело, наблюдая за начинающим багроветь Цзян Чэном. — Хотя пятый в списке самых красивых молодых господ на тропе совершенствования, что в общем-то неплохо.       О том, что сам в этом списке был четвёртым, Вэй Усянь тактично умалчивает. Откуда взялся этот такт, Цзян Чэн догадывается, но развивать эту мысль не желает. Зато отчего-то хочется поговорить о Вэнь Цин, спросить, какой она была там, на горе Луаньцзан. Но вместо этого он внезапно говорит:       — Я обидел её.       — Вэнь Цин вспыльчивая, но отходчивая. Хотя, подозреваю, тебе об этом известно лучше меня.       — Сильно.       — После моего ухода? — спрашивает Вэй Усянь, посерьёзнев. Цзян Чэн молча кивает. Странный вечер, и разговор тоже странный. Что вообще до сих пор держит здесь и заставляет его продолжать? Проще уйти и продолжить ненавидеть, чем делать вид, что между ними всё может быть по-прежнему.       — Я больше не твой соперник. Ни в заклинательстве, ни с Вэнь Цин. Для первого у меня слишком мало духовных сил, а для второго… — он вдруг осекается и смущённо отводит взгляд.       — Для второго? — с нажимом спрашивает Цзян Чэн.       — Неважно, — беспечно отмахивается Вэй Усянь, поднимаясь. — Просто знай, что наши с ней отношения, какими бы они ни были, умерли вместе со Старейшиной Илин.       Не дожидаясь ответа, он исчезает, оставляя наедине с тяжелыми мыслями. Теперь то, что он сделал с Вэнь Цин, кажется ещё более уродливым, чем прежде…       Но эти мысли быстро отходят на второй план, когда все заклинатели собираются у покоев Цзинь Гуанъяо и осматривают его скрытую комнату. Обвинения в том, что Верховный заклинатель хранит у себя голову Нэ Минцзюэ, смерть госпожи Цзинь, меч Вэй Усяня, открывший всем правду о возвращении Старейшины Илин, а после — его бегство с Лань Чжанем… Башня Кои гудит, к утру заклинатели разъезжаются, не переставая обсуждать случившееся. Цзян Чэн, забрав с собой Цзинь Лина, по дороге домой тоже думает, нехотя признавая, что верит Вэй Усяню: слишком гладко всё складывалось у Цзинь Гуанъяо.       Он возвращается, погруженный в эти мысли, как локва в сироп. Не хватает сведений, не хватает возможности с кем-то поделиться и обсудить произошедшее. Не хватает Вэнь Цин, которая непременно выслушала бы. Она даже не вышла его встретить, хотя Цзян Чэн особо не надеялся. Ссора висит на шее огненным ярмом, и первым делом он идёт к ней, мечтая, чтобы в разлуке Вэнь Цин если не простила, то хотя бы начала оттаивать. Но чуда не происходит. Она смотрит сквозь него, холодно кивая, заметив. Цзян Чэн скрипит зубами с такой силой, что те могли бы превратиться в труху. И приходит к ней вечером, коротко выпроваживая служанок, расчёсывавших её волосы.       — Прости, — говорит, становясь за спиной и кладя руки на плечи. Ловит в отражении зеркала взгляд, такой равнодушный, что сердце рвётся. — Прости, что сорвался на тебе, — говорит, целуя в макушку. Вэнь Цин не пытается отпрянуть, вообще не двигается, когда он, ободрённый её молчанием, опускает ладони ниже, смещаясь губами к виску. Покорно позволяет целовать, а когда Цзян Чэн останавливается, сухо спрашивает:       — Мой господин желает сегодня остаться?       Его коробит её тон, её взгляд, её поза — руки на коленях сложены в замок, голова гордо поднята. Раздражение колет изнутри, но он не имеет права срываться.       — Только если ты этого хочешь, — выдыхает он, касаясь губами шеи. Внутри всё обрывается и падает вниз от короткого:       — Нет.       — Нет, — повторяет эхом, выпрямляясь. От неё веет холодом, замораживающим воздух вокруг. Цзян Чэн обходит её, берёт ладони, поднимает и целует едва заметные следы, оставшиеся на запястьях. — Прости, — снова шепчет, отпуская, и выходит, не обернувшись.       Постель кажется слишком пустой и большой для него одного. Проворочавшись половину ночи, Цзян Чэн выходит во двор и отпускает Цзыдянь на волю. Хлыст звенит, рассекая пустоту, сияет яркой молнией в темноте, рисует причудливые узоры на ночном небе. Но этого мало, чтобы выпустить всю ярость, с которой Цзян Чэн себя ненавидит. На рассвете он спускается к озеру и, не думая, как будет выглядеть, если кто-то не спит и решил прогуляться, заходит по пояс в воду, тянется к лотосам. Набирает целую охапку, выходит, не обращая внимания на прилипший к ногам ханьфу, игнорирует заспанную служанку, распахнувшую глаза при его виде. Тихо заходит в спальню и оставляет лотосы у кровати. Должен уйти, но не может — смотрит на спящую Вэнь Цин, тянется к груди — там, под рёбрами, тяжело стучит сердце, сжатое твёрдой рукой раскаяния.       Вэнь Цин о цветах не говорит ни слова, утром проходит мимо, приветливо машет рукой Цзян Бао, вышедшему навстречу. От её голоса, ласкового, тихого, сердце Цзян Чэна ноет сильнее.       — Отец! — кричит Цзян Бао, заметив его. — Иди сюда!       Вэнь Цин застывает — спина и плечи превращаются в камень. Цзян Чэн тщетно ищет слова, подходя к ним, но находит лишь приветствие, сцеженное сквозь зубы. Она игнорирует его, такой теперь будет вся их жизнь? Разве можно так легко перечеркнуть годы, проведённый вместе? Выходит, можно. Осознавать это физически больно.       — Дядя! — из дворца выбегает растрёпанный Цзинь Лин, за ним вылетает Фея, крутится вокруг ног, виляя хвостом. — Я слышал, за городом появилась пара неупокоенных мертвецов. Можно мы с А-Бао пойдём на ночную охоту?       — Ты себя в зеркале видел? — рявкает Цзян Чэн, хватая за хвост и дёргая. — Это что на голове, волосы, или гнездо? Забыл, что ты будущий глава Ордена?! Что бы сказал Цзинь Гуанъяо, увидев тебя? Мало того, что случилось, хочешь ещё больше его расстроить?!       — Прости, — тут же тушуется Цзинь Лин, опуская глаза. Зато Вэнь Цин, наоборот, поднимает, смотрит заинтересованно. О последних новостях не слышала: некому пока было рассказать. Надежда на то, что заговорит, вспыхивает ярким теплом в груди.       — Мама, ты ещё не знаешь? — влезает Цзян Бао, заставляя Цзян Чэна закатить глаза — всё испортил. — Мне А-Лин всё вчера рассказал. Представляешь, госпожа Цзинь покончила собой прямо на глазах у глав Орденов и кланов! А ещё, я думаю, он сам её до этого довёл, потому что…       — Нечего сплетни распускать посреди двора! — осаживает Цзян Чэн грозно. — Цзинь Гуанъяо та ещё… кхм. Как бы то ни было, он много лет глава Ордена и Верховный заклинатель. И всё ещё дядя А-Лина. Так что прояви уважение.       Цзинь Лину бесполезно хранить гордый вид — Цзян Чэн прекрасно его читает. Только знает, что не должен говорить об этом. Напротив, лучше промолчать пока и сделать вид, что ничего необычного не произошло. Поэтому он выдыхает:       — Можете идти на ночную охоту. Только не одни, возьмите с собой пару адептов.       — Четверых, — поправляет Вэнь Цин, бросая на Цзян Чэна до боли знакомый предупреждающий взгляд. Но тут же, опомнившись, отворачивается.       — Спасибо! — кричит Цзян Бао. Вдвоём они кланяются и убегают, оставляя стоять посреди двора в тяжелом молчании.       — Расскажи мне обо всём, — говорит Вэнь Цин, глядя поверх его плеча.       — Не здесь, — отвечает Цзян Чэн, пока сердце срывается на стремительный бег. Заговорила!       Они проходят в беседку, Вэнь Цин садится, отворачиваясь к озеру, молчит, пока Цзян Чэн пересказывает случившееся. Тяжело выдыхает при имени Вэй Усяня, но это больше не тревожит спящую ревность. Об их разговоре Цзян Чэн умалчивает. Невольно смотрит на её грудь, думая о клейме, оставленном Цзинь Гуанъяо.       — Спасибо, — сухо говорит Вэнь Цин, поднимаясь. И уходит, оставляя провожать её взглядом, полным бессилия.       Сам бы с удовольствием сбежал как можно дальше, а приходится провожать детей завистливым взглядом. Ночь Цзян Чэн вновь проводит с Цзыдянем наперевес, так увлекается, что не замечает, когда возвращаются с ночной охоты. Подлетая и замечая искры внизу, адепты спешно прощаются и сбегают к себе. Цзинь Лин и Цзян Бао спускаются тихо, крадутся вдоль стены, боясь попасться под горячую руку.       — Они до сих пор не помирились, — горько замечает Цзян Бао, когда они оказываются в безопасности его покоев. — Отец переживает.       — Дядя переживает? — удивляется Цзинь Лин. — Мне показалось, он в ярости. И навряд ли из-за ссоры с твоей матушкой, скорее, из-за того, что случилось в Башне Кои.       — Может и так, — соглашается Цзян Бао. Но больше склоняется к мысли, что это из-за ссоры. Все следующие дни наблюдает, как отец смотрит на матушку, и всякий раз мороз проходит по коже. Кажется, что мир шатается — так страшно видеть родителей такими отстранёнными и чужими.       Цзян Чэну тоже страшно. Она дорога ему настолько, что трудно дышать. Неограниченную власть, которую взяла над его сердцем и разумом, с удовольствием отнял бы, но уже поздно. Целый месяц прошёл с того дня, когда всё сломалось. Если бы знал как, давно бы починил, только Вэнь Цин с каждым днём становится всё дальше. Он понимает одно: сам себя никогда не простит, тогда какого прощения можно ждать от неё?       — Заклинатели собираются в поход на гору Луаньцзан, — говорит Люй Мингли. Они неторопливо идут через террасу, опоясывающую дворец. — Мы тоже присоединимся?       — А у нас есть выбор? — откликается Цзян Чэн. Заложив руки за спину, он мягко ступает по деревянному настилу, раздражённо думая, что одно лишь возвращение Вэй Усяня уже свело всех заклинателей с ума. Любой, кто обменялся с ним хоть одним словом, понял бы, что никакого желания захватывать мир у него нет. Цзян Чэн согласился принять участие в облаве по одной причине: присмотреть за Вэй Усянем. Конечно, он может ошибаться и возлагать слишком большие надежды на его благоразумие, но и пустить всё на самотёк не может. Выступить собираются через три дня, и Цзян Чэн понятия не имеет, насколько тот может затянуться, если Вэй Усянь всё-таки поднимет против них мертвецов с горы Луаньцзан. Надо сосредоточиться на предстоящем походе, а у него все мысли только о Вэнь Цин. Он просыпается с ней в голове, засыпает тоже — если удаётся уснуть. Кусок в глотку не лезет, желчь постоянно стоит горле.       Даже сейчас, вместо того, чтобы думать, кого из адептов взять с собой, посмотреть, кто из вассалов откликнулся, он невольно ищет её глазами. И находит. Вэнь Цин сидит в беседке, рядом служанки, кажется, с вышивкой. Она улыбается им. А он её улыбки больше не заслуживает. Кровь приливает к голове, пульсирует в висках. Цзян Чэн замирает, осекаясь на полуслове. Коротко, зло выдыхает и направляется к ней, перешагивая через несколько досок сразу, ступая с такой силой, что мостки шатаются. Заметив его, Вэнь Цин поднимает голову, что-то говорит служанкам, и те выскальзывают из беседки. Ветер колышет лиловые занавески, медовый запах лотосов щекочет ноздри, только Цзян Чэн не замечает этого, не думает ни о чём, кроме желания вымолить прощение.       — Мой господин, — тихо говорит Вэнь Цин, не делая попыток подняться. На коленях разложены травы, рядом — корзина, наполненная ими доверху. Цзян Чэн останавливается перед входом в беседку, жадно смотрит в глаза и вдруг вытягивает руки. Складывает их, опускается на колени и касается лбом досок.       — А-Чэн! — потрясённо восклицает Вэнь Цин. Травы летят на пол, она подбегает к нему, кладёт руки на плечи, трясёт, цедит сквозь зубы: — Поднимайся! Что ты творишь?!       Люй Мингли смотрит, открыв рот. Цзинь Лин и Цзян Бао, шедшие сообщить, что собираются в город, ошеломлённо моргают. Служанки, прижав к груди вышивку, боятся лишний раз вздохнуть. Несколько мгновений, и все, опомнившись, отворачиваются.       — Прости, — глухо говорит, не шевелясь. — Прости, что обидел тебя.       Она молчит, только пальцы, лежащие на его плечах, подрагивают. Потом выдыхает обречённо, берёт за виски и поднимает голову, ловит воспалённый, покрасневший взгляд. Склоняется и нежно касается губ. Он недоверчиво выдыхает, дрожа всем телом, а, когда она закрывает глаза, тянется, обнимая. Целует так, словно от этого зависит жизнь. Не поднимаясь с колен, с силой прижимает к себе, целуя снова и снова, между поцелуями шепча «прости».       Вэнь Цин приходит в себя первой. Смутившись, прячет голову на его плече, пытается подняться, но он опережает: перехватывает под колени и встаёт вместе с ней в руках. Она приглушённо ахает, машинально обвивает шею и, когда он разворачивается, шепчет на ухо:       — На нас все смотрят.       — Плевать, — бросает Цзян Чэн, неся её ко дворцу. В солнечном сплетении печёт. Внутри сейчас столько эмоций, что кружится голова.       Только оказавшись в спальне, он отпускает её и тут же тянется к губам, замирая от страха — вдруг не ответит? Но Вэнь Цин отвечает с жаром, сжигая его изнутри. Одежды много, она путается, трещит, нехотя поддаваясь и падая на пол. Кровать проседает под двойным весом, руки жадно шарят по обнажённому телу, губы целуют всё, до чего могут дотянуться. Вэнь Цин сладко выдыхает, чувствуя его глубоко в себе. Обхватывает ногами, запрокидывает голову, подставляя шею под поцелуи. Шепчет его имя сбивчиво, задыхаясь, подаваясь навстречу. Цзян Чэн двигается медленно, мощными, размеренными толчками, каждый из которых пронзает острым, ничем не замутнённым наслаждением. Сплетает их пальцы, ловит губы, прижимается лбом ко лбу.       После оба молчат, восстанавливая дыхание. Лежат на спине, не размыкая руки. Перекатившись на бок, Цзян Чэн убирает с её лица прилипшие к вискам пряди волос, нежно целует, тихо говорит:       — Я тебя люблю.       Она распахивает глаза, лениво улыбается, кладёт ладонь на его щёку, шепчет:       — Скажи ещё раз.       — Я тебя люблю, — улыбается он в ответ, и сердце пропускает удар, когда она отвечает:       — Я тебя тоже люблю.