10. Последний гвоздь

                    Открыть в себе и в своих чувствах новые грани — уже за гранью. Цзян Чэн смотрит на Вэнь Цин, будто видит впервые. А может, так оно и есть. Не знает, смог бы найти в себе великодушие для прощения? Скорее нет, чем да. Она другая, переменчивая и постоянная одновременно. Сейчас горячая, как пламя, а обидишь — остынет, превратится в лёд. Как это всё в одном человеке уживается, не может уложиться в голове. Он с детства привык к другому: матушка была огнём, отец льдом, и они с Вэй Усянем посредине. Вроде столько лет с их смерти прошло, а Цзян Чэн всё равно постоянно свою жизнь с родительской сравнивает.       — А-Чэн.       Вэнь Цин лежит на животе, подпирая подбородок ладонью. Кончиками пальцев водит по тонкому шраму, делящему грудь пополам.       — М? — бормочет он, разомлев от её касаний.       — Когда вы выступаете?       — Через два дня. — Цзян Чэн смотрит на неё сквозь ресницы, медленно опускаясь взглядом от ключиц вниз, к ямочкам над ягодицами. — А что? Хочешь спросить, не сделаю ли я что-то с Вэй Усянем или Призрачным генералом?       — Да.       — Хочешь услышать правду?       — Да.       Она смотрит спокойно, а у него в груди всё холодеет. Как поделить себя на две половины, когда одна хочет убить, а другая — любить и ничем не расстраивать? Это умение он едва ли когда-нибудь освоит.       — Если он на нашей стороне, я постараюсь его не трогать.       — Постараешься?       — Ты хотела услышать правду.       — Спасибо.       Потянувшись вперёд, Вэнь Цин мягко целует его и ложится на вытянутую руку. Говорит задумчиво:       — Я тоже раньше ненавидела и мечтала убить всех, кто повинен в смерти А-Нина. Только…       — Вэй Усянь сделал это за тебя. — Цзян Чэн тяжело вздыхает, накрывает её ладонь своей и коротко сжимает, давая понять: разговор сейчас не уместен. Он вообще никогда не уместен, а она, упрямая, поднимает тему Вэй Усяня и Вэнь Нина снова и снова. Чтобы услышать что? Что он простил? Что позволит вернуться? Этого никогда не будет, даже у Вэнь Цин не хватит сил переубедить. Ему сейчас спокойно, как никогда, и охота ей будить спящих демонов?       — Когда мы в последний раз лежали так? — спрашивает, отвлекая. Вэнь Цин тихо фыркает:       — Имеешь в виду голыми?       — Нет, днём. Хотя и голыми тоже.       Задумавшись, она отвечает озадаченно:       — Не помню. Кажется, когда А-Бао был маленьким…       — И не интересовался тем, что происходит в спальне, когда родители остаются там.       Они переглядываются и одновременно фыркают, вспомнив пятилетнего А-Бао, рыдающего под дверью покоев Вэнь Цин. Поначалу оба надеялись на силу уговоров няни и прислуги, которые найдут правильные слова и уведут сына. Но он рыдал только сильнее, и пришлось выбираться из постели, одеваться, выходить и пытаться докопаться до истины. Которая оказалась предельно проста: А-Бао, увидев, что родители пошли спать, решил лечь с ними, но служанка отказалась пускать. А потом папе стало плохо и даже мама никак не могла его вылечить, так сильно он стонал. А-Бао перепугался и попытался пробиться внутрь силой, но вместо этого пришло лишь ещё больше людей, и никто, никто не пытался помочь!       — Что ж, теперь он достаточно взрослый, чтобы понять, чем именно мы решили заняться помимо совместного сна, — пожимает плечами Цзян Чэн.       Бессмысленные разговоры, длинные паузы, ленивые поцелуи — он слишком давно не был так расслаблен и счастлив.       Приходится выбраться из постели и одеться, когда приносят еду и воду, чтобы обмыться. Когда Вэнь Цин вдруг смущённо отворачивается от распахнутых дверей, избегая встречаться взглядом с прислугой, Цзян Чэн хмыкает и, напротив, смотрит открыто. Ему стыдиться нечего.       Они выходят к полудню следующего дня, удивляясь, почему до сих пор не нашлось ни одного спешного дела, которые обычно появлялись посреди ночи или на рассвете. Пристань Лотоса словно на носочках ходила всё это время, стараясь не потревожить своих господ.       — На завтра всё готово? — первым делом спрашивает Цзян Чэн, встретив Люй Мингли. Тот кивает, вызывая новую волну довольства: выходит, можно спокойно оставить дела на время и отдохнуть? Закрадывается мысль — а не сбежать ли в уединённый домик после того, как шумиха вокруг Вэй Усяня уляжется? Но мысль почти сразу съёживается и прячется под ворохом вопросов и просьб от тех, кого в эти сутки не пускали во дворец. С сыном Цзян Чэн видится только вечером, когда они собираются за едой.       — Отец, ты разрешишь нам присоединиться к походу? — спрашивает тот с надеждой, переглядываясь с Цзинь Лином.       — Даже не думайте, — отрезает Цзян Чэн. — Детям там не место.       — Мы уже не дети! — запальчиво восклицает Цзинь Лин. — И адепты из Гусу Лань тоже туда пойдут!       — С ними пусть Лань Сичэнь разбирается. Моё дело — за вами следить.       — Я говорил, что он не поменяет решение, — громко шепчет Цзян Бао, склоняясь к брату.       — Почему я должен был его поменять? — приподнимает бровь Цзян Чэн. Дети переглядываются и краснеют, заставляя его приглушённо хмыкнуть и переглянуться с Вэнь Цин.                     Утром Вэнь Цин провожает отряд, стоя в воротах. И лишь когда джонки скрываются в утреннем тумане, узнаёт, что Цзян Бао и Цзинь Лин сбежали ночью. Неугомонные мальчишки, — думает Вэнь Цин раздражённо. Преследовать бесполезно, Цзян Чэн встретит их быстрее, чем она организует погоню. Остаётся только ждать и надеяться, что на горе Луаньцзан не произойдёт ничего непоправимого. Что А-Нин и Вэй Усянь уцелеют, и Цзян Чэну не придётся снова сражаться со своим шиди.       Он смог поразить в самое сердце, опустившись на колени на глазах у всех. Вэнь Цин представить не могла, что Цзян Чэн способен на подобное. Что она дорога ему настолько, чтобы показать своё раскаяние, не заботясь о слухах. Давно его простив, ждала шага навстречу, но даже представить не могла, что тот окажется таким… Страх потерять теперь стал в разы больше, он душит, выворачивая наизнанку.       Идут дни, наполненные тревогой. Вэнь Цин заполняет их делами, стараясь отвлечься. Ждать всегда сложно, гораздо проще было бы встать на меч и мчаться к горе. Но теперь она госпожа Цзян и не имеет права вести себя подобным образом. Да и меч свой давно потеряла. Когда появляется посланник от Цзян Чэна, она успевает известись от нетерпения. Новости скудные: после бойни с сотнями мертвецов, заклинатели возвращаются с победой. Цзян Чэн велел разместить гостей, чтобы они могли перевести дух, прежде чем вернуться домой. Ни слова о Цзян Бао, ни слова о Вэнь Нине или Вэй Усяне. Но если бы что-то случилось, ей бы сказали — так Вэнь Цин успокаивает себя, распоряжаясь приготовить Большой зал для приёма.       Первые лодки появляются к вечеру, и Цзян Чэн, едва сойдя на причал, просит заклинателей рассаживаться, а сам подходит к Вэнь Цин.       — Не волнуйся, все живы, — отвечает на невысказанный вопрос. — Вэй Усянь тоже здесь.       — А… — начинает она, но он перебивает:       — Займись гостями. Я потом всё расскажу.       Даже спустя годы на неё до сих пор смотрят с любопытством. Для этих людей она всё ещё Вэньская собака, волею случая ставшая госпожой. Так считают немногие, но их яда достаточно, чтобы отравить воздух вокруг. Вэнь Цин делает вид, что не слышит. В пурпурных одеждах, с искусно убранными волосами, она скользит по залу, сохраняя невозмутимое выражение лица, высоко неся голову. Когда все занимают свои места, останавливается перед столом главы Ордена, с достоинством кланяется и произносит:       — Глава Цзян вскоре присоединится к вам, а пока прошу отдать дань блюдам и напиткам, приготовленным специально к вашему прибытию.       Больше Вэнь Цин не произносит ни слова, занимая своё место за столом. К ней никто не обращается, заклинатели обсуждают произошедшее на горе Луаньцзан, и остаётся лишь ловить обрывки разговоров, пытаясь составить картину произошедшего. Мнения разделились: кто-то считает, что Вэй Усянь поднял мертвецов, желая уничтожить заклинателей, кто-то, напротив, спорит, доказывая, что в таком случае ему не было смысла спасать их. Вэнь Цин не сомневается в невиновности Вэй Усяня. Отчаянно хочется обсудить всё с Цзян Чэном, но он задерживается.       — Госпожа Цзян, — за спиной возникает Люй Мингли. Спокойный внешне, но голос дрожит от волнения: — Вам срочно нужно в храм предков! Боюсь, там может случиться что-то непоправимое.       — Прошу извинить гостей, что приходится оставить вас, — тут же говорит Вэнь Цин, с лёгкостью перекрывая гул в зале. — Прошу, продолжайте.       Сердце стучит быстрее, пока Вэнь Цин, стараясь не сорваться на бег, идёт к храму. Ещё не дойдя, видит лиловые вспышки Цзыдяня и, наплевав на всё, бежит, подхватив полы ханьфу. Первое, что видит — Вэй Усянь, без сознания повисший в руках Лань Чжаня. Рядом стоит разъярённый Цзян Чэн, а между ними — сердце пропускает удар — Вэнь Нин. Склонив голову, он смотрит незнакомым тяжелым взглядом, готовый защищать Вэй Усяня до конца. В руке он сжимает меч и вдруг протягивает его.       Вэнь Цин не успевает раскрыть рот, когда внутри всё обрывается, а желудок прилипает к позвоночнику.       — Как думаете, почему мне известны эти подробности? Почему Суйбянь послушался вас? Вы сами догадывались, откуда у вас взялось золотое ядро.       — Мне его восстановили! — рычит Цзян Чэн. Вэнь Цин прижимает руки к груди, боясь, что сердце выскочит прямо в ладони.       — Золотое ядро невозможно восстановить! — безжалостно продолжает Вэнь Нин. — Его вам отдал господин Вэй! А пересадила моя сестра!       — Неправда! — кричит Цзян Чэн, пошатываясь.       — Достаньте Суйбянь! — Вэнь Нин буквально вталкивает меч в руку, и Цзян Чэн машинально хватает рукоять, с ужасом смотрит на появившееся лезвие.       — Неправда, — шепчет он, и слёзы градом катятся из глаз. — Ты лжёшь. — Голос трескается, дрожит. Вэнь Цин делает шаг навстречу, и он наконец замечает её. Смотрит безумно, отшатываясь.       — Ты!.. Ты с самого начала всё знала!       — А-Чэн…       — Знала! — Губы Цзян Чэна дрожат. Он тщетно пытается успокоиться, но слёзы текут непрерывно, блестят на щеках.       — А-Чэн! — Сердце готово разорваться от боли за него и необъятного чувства вины за молчание. Вэнь Цин страшно даже представить, что именно он чувствует сейчас. Краем глаза она замечает, как уходит Лань Чжань, придерживая Вэй Усяня. Как следом исчезает А-Нин. Но это сейчас неважно. Ничто не важно, кроме Цзян Чэна, растерянного и растоптанного правдой. Вэнь Цин хочется броситься к нему, но примёрзла к месту.       — Я… Я не хочу тебя видеть. Я больше никогда не хочу тебя видеть!       Не замечая, что до сих пор сжимает в руке Суйбянь, он пролетает мимо, и полы её ханьфу колышутся от поднятого ветра. Вэнь Цин безвольно опускается на колени, смотрит на дощечки с именами родителей и сестры Цзян Чэна. Всё плывёт и дрожит, имена расплываются, смешиваясь со светом горящих свечей.       Люй Мингли отшатывается, когда Цзян Чэн проходит. Но тот вдруг останавливается, протягивает меч, приказывая:       — Достань!       — Но… глава Цзян…       — Достань этот гуев меч из ножен!       Он тянет за рукоять, поднимает испуганные глаза на главу, но тот, злобно цыкнув, вырывает меч и спешит дальше, останавливая всех, кого встретит на пути, и заставляя достать меч. Люй Мингли спешит следом, готовый остановить, если глава Цзян ворвётся в Большой зал. Но тот направляется прямиком в свои покои. Захлопывает за собой дверь. Отчётливо слышен стук сердца, но тот быстро заглушается треском Цзыдяня. Лиловые вспышки озаряют стены, грохочет ломаемая мебель. Протяжный, полный бессилия вой становится последним звуком перед наступившей тишиной.       Убедившись, что глава Цзян не собирается прямо сейчас выскакивать из покоев и крушить всё вокруг, Люй Мингли спешит к храму, но по дороге встречает медленно идущую навстречу Вэнь Цин. Бледная, она смотрит сквозь него, проходит в Большой зал и извиняется за главу Цзян, у которого появились неотложные дела, связанные с Орденом. Зал постепенно пустеет: заклинатели разъезжаются, кто по реке, кто верхом, кто на мечах. Пристань Лотоса стихает. Цзинь Лин и Цзян Бао, забравшись на стену, с жаром обсуждают мертвецов, Старейшину Илин и Призрачного генерала. Цепочка факелов дрожит на воде, бесшумно скользят слуги, убирая со столов. Тяжело вздохнув, Люй Мингли накрывает глаза ладонью, моля богов дать сил на следующие несколько дней. А может, и месяцев.                     Цзян Чэн уже столько раз умирал внутри, что научился отлично различать симптомы. Полная опустошённость и ощущение, что ты один против целого мира. Только с условием, что теперь действительно один. Как смотреть на Вэнь Цин и Вэй Усяня, не представляет. Даже имён их слышать не может, но они, как назло, кружатся в голове. Лица всплывают в воспалённом подсознании, громкий смех звучит в голове. Помочь? Они хотели помочь? Лучше бы сразу убили.       Всем, что есть, Цзян Чэн, выходит, обязан Вэй Усяню.       Силами, поставившими на один ряд с сильнейшими заклинателями: почему ни разу не подумал, что, получив новое золотое ядро, стал гораздо сильнее? Горделиво считал, что это из-за того, что ядро новое.       Жизнью, которую Вэй Усянь с такой лёгкостью ему подарил. Он даже права проклинать его лишил. Права ненавидеть. Насколько нужно быть неблагодарным, чтобы желать смерти своему спасителю?       В груди печёт. Цзян Чэн непрерывно трёт её, чувствуя чужой огонь внутри. Как просто было думать о чуде! И как же сложно теперь осознавать, что он никто. Ничтожество, пустота. Вэй Усянь в очередной раз обошёл его, но это соревнование Цзян Чэну никогда не выиграть. Он устал сражаться. Все эти годы презирал Вэй Усяня за то, что тот встал на тёмный путь. Встал ради него и его спасения. Тошно понимать это, принимать ещё хуже. Всё, чем жил эти годы, вмиг стало незначительным. Всё, чем подпитывал себя, заставляя двигаться дальше, обратилось в прах. Даже Призрачный генерал благороднее его, главы Ордена Цзян.       Придя в себя к утру, Цзян Чэн смотрит на разрушения вокруг себя и горько усмехается. Он сидит на полу, согнув одну ногу в колене. Под рукой лежит Суйбянь: горькая правда, от которой нет спасения. Цзян Чэн знает, что должен простить Вэй Усяня, знает, но не может. Теперь не сможет никогда. Он не просил такой жертвы, кто дал право её делать?       И Вэнь Цин… О ней думать особенно больно. Сколько раз она касалась шрама на груди, никогда не спрашивая, откуда появился. Сколько раз ругала за истощение, ворча, что надо беречь золотое ядро. Её он тоже ни о чём не просил. И долг перед ней непомерен. Цзян Чэн не представляет, как им жить дальше. Если бы только она сразу сказала… Он бы понял. Не жил бы годы во лжи.       — Глава Цзян, — тихо зовёт слуга за дверью. — Пришла госпожа Цзян.       — Вели ей уйти, — громко отвечает он, отлично зная, что Вэнь Цин слышит. Видеть её сейчас выше его сил.       Обида мешается с неуверенностью в собственных силах. Кем бы он стал, если бы его ядро осталось целым? Кем стал бы Вэй Усянь? Вэнь Цин была рядом, потому что он — её удачный эксперимент? Никогда прежде Цзян Чэн не чувствовал себя настолько уязвимым. Словно кожу содрали, и даже лёгкое дуновение ветра приносит боль.       Вэнь Цин пытается поговорить снова и снова, но он отвергает эти попытки, не желая слышать, отлично зная, что она скажет. Каждое слово будет справедливым и верным, Цзян Чэн и сам отлично понимает, что сделал для него Вэй Усянь, что сделали они оба. Но его никто не спросил, с его мнением никто не стал считаться! Для одного он стал великодушным жестом, для второй — амбициозным планом, обернувшимся удачей. Цзян Чэн должен быть благодарен, и слово «должен» жжётся и горчит на кончике языка.       Цзинь Лин вернулся в Башню Кои, Цзян Бао постоянно занят учёбой, а Цзян Чэн топит себя в делах Ордена днём и в вине ночью.       Очередной кувшин подходит к концу вместе с мыслью, что Вэй Усяня ему всё равно не перепить. Пошатываясь, Цзян Чэн выходит к озеру, замечает одноместную лодчонку, покачивающуюся на волнах. Бездумно бредёт к ней, придерживая кувшин за горлышко, и останавливается, различив шаги за спиной.       — Уходи, — бросает, не оборачиваясь.       — Нам надо поговорить.       — О чём? — Цзян Чэн расправляет плечи, смотрит в темноту. — Я знаю, что ты скажешь. И не хочу это слышать.       — Почему?       — Почему? — он холодно усмехается. — Потому что я не хочу слышать тебя.       — Ты имеешь право злиться, но…       — Надо же, — он всё-таки поворачивается к ней, смотрит сверху вниз, склоняя голову набок, — здесь ты даёшь мне это право. Как странно… Когда ты решила провести операцию по пересадке ядра, такого права мне никто не дал.       — Без него ты бы умер. — Она такая спокойная, что хочется схватить за плечи и встряхнуть. И она права, отчего боль в груди становится в разы ярче.       — Какая тебе была разница? Я был для тебя никем, почему ты согласилась? Какие слова Вэй Усянь подобрал, чтобы ты пошла на такой риск?       — Это неважно. — Вэнь Цин обхватывает себя руками, дрожит — от воды тянет холодом.       — Неважно, — горько выплёвывает Цзян Чэн. — Вам обоим было неважно, что я подумаю об этом. Неважно, что человек, которого я считал братом, добровольно отдал самое ценное, что есть у заклинателя. Неважно, что до конца своих дней мне жить с этим долгом, который я никогда не смогу вернуть!       — Тебя никто не просит! Это было его решение!       — Его, — тянет Цзян Чэн, — не моё. А теперь я должен благодарить и отвешивать поклоны за подаренный шанс.       Не выпуская кувшин, он складывает перед собой руки и насмешливо кланяется:       — Спасибо тебе, великая Баошань Саньжэнь, за то, что вырастила мне новое ядро.       — Не надо так. Я не собиралась над тобой смеяться.       — Конечно. — Он выпрямляется. — Поэтому вы придумали историю, в которую поверил бы мальчишка, мечтающий о чуде. Историю о великой затворнице, совершающей невозможное.       — У нас не было выбора. — Глаза Вэнь Цин горят слишком ярко, слепят. Цзян Чэн допивает вино, болтает в воздухе кувшином и отбрасывает его в траву.       — Его не было у меня, — отрезает он. Обходит её по дуге, не желая коснуться хоть рукавом.       — Ты никогда не простишь меня? — доносится вслед. Цзян Чэн не отвечает, потому что сам не знает, сможет ли. Должен. Снова должен.              Утром Цзян Бао врывается в спальню, тяжело дыша. Трясёт за плечо, заставляя проснуться, и выпаливает:       — Отец, матушка! Матушка ушла!       — Куда? — не оправившись от тяжелого мутного сна, Цзян Чэн не сразу понимает, что говорит сын. — В город?       — Нет! Она ушла насовсем, понимаешь?       Цзян Бао едва не плачет, за руку вытягивая из кровати. Тянет за собой в её покои, показывает сложенный на пустой кровати клановый ханьфу.       — Почему она ушла? Она ведь вернётся?       Цзян Чэн смотрит, смотрит, смотрит, и не находит внутри ничего: ни горя, ни сожаления. Возможно, это единственно верный исход. Он ему даже рад.