Глава 24, разбивающая сердце

Нина готовила документы медленно, да и вообще собиралась в отпуск на дачу. Расчищать сугробы, жарить шашлык. В субботу она оказалась на рабочем месте чисто случайно, поэтому я, как могла, с нелёгким сердцем и периодически дрожащим подбородком способствовала Муратову в дооформлении академа. Две ночи он не появлялся у себя дома, а в моей квартире временно поселилась лакированная чёрная гитара, так хорошо вписавшаяся в угол между креслом и шкафом. Мы прощались. Как я и представляла, полуголый кудрявый Лекса спал в моей постели. Это свершилось. Он тихонько сопел, пока я разглядывала его подрагивающие ресницы и приоткрытые губы, беззвучно заходясь плачем. Почему так жалко? Очень жалко! И глупо! Вряд ли ему будет приятно узнать, что непробиваемая Вилка впала в уныние из-за его отъезда… Там, в актовом зале, — не считается, это первая реакция! И сейчас тоже не считается! Ерунда! Просто… Просто он уедет. И станет самым популярным музыкантом в стране. Я знаю. У него всё для этого есть: внешность, голос, талант и… желание. У него есть возможность! Муратов не упустит её, а я… Что я? Так и останусь преподавателем электротехнического факультета. Возьму ещё больше часов, чтобы свихнуться от переработок, а не от ожидания, стану организовывать мероприятия… А ведь Лёша даже не успеет попасть на бал! Но разве это сейчас важно?! У нас на первом этаже среди фотографий выпускников повесят и его, как гордость. Лекса переедет в Питер, рок-столицу, будет собирать восторженные полные залы и давать интервью. Вокруг него станут виться молодые красотки и швырять на сцену своё дурацкие лифчики. Однажды он, состоявшийся музыкант, приедет в наш университет навестить родные стены… И я, сорокалетняя, уже взрослая женщина, снова его увижу, а может, даже возьму автограф. В глазах помутнело от слёз. Из меня выросла плохая домохозяйка, но я умела делать бутерброды. Иногда даже вкусные, правда, наклоняющиеся, как башня в Пизе. Я накрыла их тарелкой и оставила для Муратова, уходя на работу. В университете за монотонными лекциями мне не удалось скрыться от зияющего в груди сожаления. Оно распространялось в рёбрах, обгладывая сердце по кусочкам. Моей душой будто сытно завтракали, а мне не удавалось этому воспрепятствовать. Я на работе. Трачу время. Лёша — у меня дома, разучивает музыку для новой группы. Боже, как же я смогу находиться в тысячах километрах от него, если трясусь в паре остановок?! Лекция, перерыв, лекция. Позже, Александр Вадимович! Уже в понедельник я смогу сделать всю вашу грёбаную отчётность! Я бегу на автобус, и мне немножко становится легче существовать. Ведь теперь я несусь по пустым перекрёсткам в направлении Муратова, а не бездействую. Но потом мы увиделись и… Удушающе больно наблюдать, как стрелка часов сжирает время. От поцелуев не становилось легче. Горько. Неунывающий милый Лекса уже пел мне свои песни о любви перед сном, а я не могла поверить, что завтра он окажется так недостижимо далеко. Он оставлял всё и, кажется, почти без сожаления. Местный коллектив, с которым вот-вот должен был выпустить альбом. Университет, маму… меня. Он оставлял меня на год, чтобы я силилась помнить его настоящий бархатный голос, не испорченный перебоями связи. Чтобы любовалась втихаря видео с Нового года и репетиций, которые скинула Ирка. Чтобы считала дни, проводя их в надменном одиночестве. Да что мне стоило, я ведь и жила раньше без отношений… Просто не верилось, что смогу это пережить, познав близость с Муратовым. Целый год. Затянувшиеся метели, февраль, морозы. Попытки надеть пальто и простуды. Почерневшие сугробы, океаны луж под ногами и лёгкие намёки на потепление. Без Лексы. Длинный семестр, пересдачи, пересдачи, толпы гуляк выходят на улицу в поисках весеннего солнца, а я — жду одного его звонка. Проходят праздники, расцветают деревья, и парочки ходят за руки по коридорам политеха. У них концерты, студвесна. А преподавателей заставляют отсиживаться в зрительном зале и «наслаждаться». Их любительское творчество недостаточно впечатляет меня, ведь оно не сравнится с музыкой Муратова. Я бубню и по-прежнему жду. Неожиданно летняя погода застигает меня в пальто и пиджаке, ведь каждый год я попадаюсь на неточные прогнозы. Приходят томительная жара и экзамены. Все счастливы завершить учебный год, но не я. Муратов далеко. Очень. Зелёное цветущее лето, выпускной и каникулы у студентов, а должники всё ещё ходят. Я хоть как-то отвлекаюсь от ожидания. Потом и у меня начинается нежеланный отпуск. В слезах я отмечаю свой день рождения пирожком с вишней, и даже хлипкое самообладание вдребезги разбивается о стены душной квартиры. У меня не остаётся сил, чтобы терпеть разлуку, и я насильно стараюсь потеряться в книгах и фильмах. Я молюсь на свою работу и даже Богу… Он, наверное, и правда существует, ведь наступает новый семестр. Пережито всего лишь полгода вдали от Лексы. Тёплое время подходит к концу, а мы проводим его порознь, изредка созваниваясь. Муратов очень занят своей карьерой, у него всё складывается прекрасно. Я даже начинаю видеть его в новостной ленте. Узнаю, что мой парень теперь рок-звезда. А вот уже и грязная осень. Ледяные ветра стучат дверьми политеха, пока Лекса греется в лучах славы. В университете сотни новых лиц, но нет тех, кто целых четыре года мелькал прежде возле кафедры. Нет его. Всё ещё нет… На город снова обрушиваются метели. Ира со Стасом ведут меня в ресторан отмечать Новый год втроём. Разве возможно это стерпеть? Как?! Если бы я знала способ… Боже, Муратов, возьми меня с собой! Может, тебе нужен электрик для обслуживания гитары? Я умею хорошо паять! Или… может, устроиться преподавателем в питерский ВУЗ?.. Но ведь тогда придётся гоняться за ним по всем городам, в которые только взбредёт продюсеру! Лекса говорил, что и в Петербург он полетит через Москву… Ну какая же ты ИДИОТКА! Что ты несёшь… Зачем? ЗАЧЕМ?! Кому ты врёшь? Я не оставлю своё место. Никогда ведь не собиралась. Я любила наш политех, любила, может, вовсе и не издёвки над студентами, а редкое человеческое общение и шутки. То, как они ни хрена не знали математику с физикой, и мне приходилось им всё разжёвывать. Как бедняги дрожали перед экзаменом с Вилкой Сергеевной и, к сожалению, портили старые СССРовские вольтметры. То, сколько сама Вилка трудилась над своим образом, зубрила электрическое оборудование и охрану труда. Чтобы наводить ужас и уважение на окружающих, чтобы вынуждать их гордиться этим заведением! Я влюблена в свою работу — так же, как и Лекса в музыку. И в конце концов за мной оставалась организация зимнего бала. Нет, я не уеду. Да и кто меня звал? — Виолетт. — Вместо потолка перед глазами возникло выразительное лицо Муратова. На скулах лежали тени. Оказывается, струны стихли и в холодной комнате, освещённой одним торшером, повисла тишина. — Улыбнись. Он фальшиво нахмурился, видимо, передразнивая. — Хорошо. — Надеюсь, получилось… Лекса чмокнул меня в губы. — Засыпаешь? — Я не хочу ложиться сегодня, — пролепетала я, чувствуя, как слипаются веки. Нет, только не это! — Тебе нужно отдохнуть после рабочего дня. Первокурсники такие тупые, наверное, задают кучу дурацких вопросов. Откуда он знает? — Я не лягу. Сыграй ещё что-нибудь… Сыграй то, что сегодня разучивал. — Неприятно пошатываясь, я опёрлась о стену. Сжала в объятиях подушку. Лекса устало улыбнулся. Подмял под себя ногу и уселся на кровати с гитарой. — Знаешь… Не хочу. Тебе не понравится то, что я разучивал. Мне самому не нравится. Лучше «Снежную королеву»… — Эй, почему? — Мной пытался завладеть тревожный сон, но я вздрогнула, когда Муратов недовольно поморщился. Что он говорит такое?! — Лёш, почему не понравится? Ты замечательно играешь. Честно. Это не потому, что я тебя люблю… С его припухших покрасневших от поцелуев губ слетела улыбка, а в отчуждённом взгляде просияла нежность. — Спасибо, Виолетт. Но это… из-за жанра. Просто я не слушаю такую музыку. — Он пожал плечами и ухмыльнулся. — Пожалей своих соседей, они и так весь день страдали. Лекса собирался целый год посвятить себя нелюбимому направлению?.. Лекса Муратов? Непредсказуемый своевольный цыган? А что за жанр, из-за которого нужно жалеть людей?.. — Я… я не… — Не знала, как аккуратно спросить, действительно ли ему это необходимо. Наверное, он догадался. Вилка, ты же не думаешь, что «вразумишь» его одним очевидным вопросом? Он знает, что делает. — Сначала я потерплю немного, а заодно наберусь опыта. Потом смогу исполнять то, что хочется. По договору нужно… подыграть одной известной группе в туре. Это моя первостепенная задача. А потом они помогут мне продвинуться. Похвально. Я насупилась и отвернулась к торшеру, у которого валялась наша одежда. Откуда у двадцатилетнего парня столько мудрости? Я же знаю, так не бывает: наивные студенты, едва получив диплом, хотят ничего не делать за триста тысяч рублёв. Кажется, они не туда поступали… Пока я думала, Лекса сыграл мелодичный отрывок, от которого на шею закрались мурашки, и отложил гитару на кровать. Струны ещё продолжали звенеть. — Виолетт, а ты? Хотела стать преподавателем или однажды решила… потерпеть? — Всегда хотела. Мне легко давалось объяснять одноклассникам точные науки. А ещё мой папа электрик. Это он как-то раз собрал в гараже устройство со своими друзьями и подозвал. Сказал дать ему руку. Ну мы и замкнули круг… — Муратов усмехнулся. Да, вот такой у меня весёлый папочка. — Нас так тряхнуло!.. Я в восторге рассказала маме, а она накричала на отца. В общем-то, это самый любимый фокус у нас на кафедре. Я называю его «посвящение в электрики». Эх, Муратов. Мы могли бы столько всего обсудить в перерывах между любовью. Видимо, придётся довольствоваться минутными созвонами по телефону… Что-то подсказывало мне, что из тура он будет звонить ещё реже, чем со своих местных репетиций. Лекса, ухмыляясь, прикусил губу, продолжая томно на меня смотреть. Мы ещё немного помолчали. — Я очень люблю свою работу, — будто оправдываясь, пробубнила я в завершение воспоминаний. Наверное, стоило преподнести всё иначе. Так, что я терпеть не могу ВУЗ и мечтаю свалить отсюда. Может, тогда бы у нас появился шанс? Но это стало бы ложью. — Мне льстит, что ты такая. — Какая? — Я шарахнулась от холодной стены навстречу его светлым мерцающим глазам. Он смотрел чуть сверху, нескромно и не отстраняясь ни на миллиметр. — Не знаю… Целеустремлённая? Характерная. Думаю, не каждому мужчине с тобой удастся совладать. Эй! По ощущениям, лицо вспыхнуло жаром. — А у тебя, то есть получится? — Конечно. Я этим и занимаюсь. Лекса склонился ближе и обернул меня горячими руками, прижимая к груди. Его сердце гулко и размеренно стучало. Он обнял меня так крепко, словно в последний раз перед рейсом в его лучшее будущее. Наступил тот самый момент, который я не желала прерывать и испытывать тоже. Чувства захлёстывали с головой, и я просто захлёбывалась горечью. Быстрее оказаться одной… Быстрее знать, что время приближает нас к тому нереально далёкому моменту, где нам больше не придётся расставаться. Он ведь настанет? Цыганке, предсказывающей будущее по руке, можно верить?! Весь мир замедлился, а я застряла в предчувствиях конца чего-то слишком для нас важного.

***

Рано утром мы запаковали гитару в чехол. Лекса попил кофе со злополучными бутербродами, потому что это всё ещё то единственное, на что я оставалась способна. А мне не хотелось класть в рот ни крошки… Мама Муратова точно проснулась от звонка в дверь. Она встретила нас в домашнем халате и с заспанным лицом, неприятно исказившимся при виде незваной гостьи. Сюрприз в моём лице оказался для неё только первым по списку, ведь Анна Дмитриевна не имела понятия, что задумал её сын. Я осталась в глубоком шоке от того, что он рассказал ей про академ и отъезд на год прямо на моих глазах, за пару минут до такси в аэропорт. Да что уж там! Спустя столько лет искусного вранья она узнала, что Лекса — музыкант… Мама потеряла дар речи, пока Лёша наспех набивал чемодан вещами. Я думала, Анна Дмитриевна останется немой до конца жизни. Не станет провожать сына. Как только по её щекам потекли слёзы, побледневшая женщина быстро оставила нас наедине. Но когда мы выбегали из прихожей, она вышла из дальней комнаты в наспех натянутой одежде с уже припухшим красным лицом и схватила с вешалки первую попавшуюся куртку. Лекса буквально сбегал из дома. — Во сколько самолёт? — мертвенно протянула мама, когда мы втроём запихнулись в такси. — Через полтора часа. Правда, женщина из телефона водителя учтиво нам сообщила, что время в пути составит час и три минуты. Я никогда не летала на самолётах, но мне казалось, что регистрация занимает много времени. И как бы я ни тряслась с пяти утра, норовя выйти раньше, Лекса ни в какую не соглашался. Он довёл меня до крайней степени умиления и тревоги, когда сказал, что хочет потратить каждую возможную секунду на меня одну. — Ты хоть будешь звонить? — с дрожащим подбородком выдавила Анна Дмитриевна. Я обещала себе не плакать, но на неё невозможно было смотреть равнодушно. В груди всё клокотало. — Я постараюсь, — вполоборота сухо бросил Лёша с переднего сиденья. — Если что, спрашивай новости у Виолетты. Мама одним враждебным взглядом покосилась в мою сторону. Мне стало не по себе. Должна признаться, несмотря на ощутимое презрение, Анна Дмитриевна завоевала моё уважение. Она держалась молодцом, и я лишь стыдливо отвернулась к окну. Уж такой у неё вырос упрямый сын. Очевидно, она пыталась воспитать его совершенно иначе, но Лекса унаследовал волевой темперамент отца. За исключением этих двух вопросов, брошенных мамой с упрёком, мы трое молчали до конца дороги. Перед безустанно слезящимися глазами пролетали заснеженные поля и голые деревья. А чем чаще встречались дорожные указатели на аэропорт, тем противнее колотилось сердце в горле. На парковке аэропорта стояли грязные и реже чистые автомобили, а ещё похороненные сугробики, дожидающиеся владельцев. Лёша расплатился с таксистом нехилой суммой за дорогу туда и обратно, попросив его дождаться нас. Водитель очень обрадовался заработку. Горячие слёзы в глазах быстро остывали на морозе, а под ногами хрустел мокрый снег. Мы шли с Лексой вместе, Анна Дмитриевна предпочитала плестись позади. Мне и самой не хотелось идти этой дорогой. Ноги отяжелели, промокли и стали ватными. Может, он скажет, что передумал? Пожалуйста… — Попрощаемся здесь? Мы едва спрятались от ветра в холле, преодолев металлоискатели. Муратов прислонил гитару к стене и припарковал чемодан. — Ещё чего! Дойдём до паспортного контроля! — прорычала мама. Спасибо ей… Голубые глаза Лёши стали почти прозрачными. Он мельком прошёлся взглядом по Анне Дмитриевне. Не смог спрятать грусть, когда остановился на моём лице. Ничего, Лекса. Это ведь твоя судьба, а не мамина. Хотелось бы думать, что наша. — Ладно. — Он нервно сглотнул и, тряхнув головой, схватил вещи. Нам оставалось лишь поторапливаться за разбежавшимся парнем. Я сразу поняла, что у гордого цыгана тоже сдают нервы. Ему хотелось быстрее распрощаться, чтобы не показаться слабым на виду у дорогих ему женщин. Лекса столько раз впечатлял меня дерзкими изречениями и тем, насколько глубоко он позволял стихам, музыке раскрывать его чувства. Он был достаточно мужественен, чтобы слёзы не превратили его в ребёнка. Но, кажется, он об этом не знал, хоть и тщетно пытался совладать с печалью. Моё же лицо щипало от жара, переменившегося с холода, и безбожно растекающихся слёз. Организм предательски выставлял меня на всеобщее обозрение слюнтяйкой. Анна Дмитриевна ревела не смущаясь. Её бледные, как у сына, глаза раскраснелись и опухли... Мы взбежали по движущимся эскалаторам. Спортивный кросс наперегонки с секундной стрелкой хорошо сочетался с тревогой, что похитила все разумные мысли. «Он должен делать то, к чему лежит душа», «Год — не так уж и много» — всё это совсем не работало, а только нажигало пробирающую боль. Ведь на задворках сознания я думала: «Существуют же пары, что выбирают идти по жизни рука об руку. И для самореализации им не нужно лететь на край земли как можно дальше от своих любимых». Существуют, наверное. Конечно. Но мы с Лексой другие… Наверное, поэтому мы тянулись друг к другу. Машинно-строгий женский голос разлетелся по аэропорту: — Рейс. Су. Двенадцать-Семнадцать, Москва. Терминал А. Заканчивается посадка. Я превратилась в один большой гонг, по которому задрожал нечеловеческого ритма пульс. Лексе нельзя опаздывать! Мы подскочили к совершенно пустой стойке регистрации. Боже, нет! Я не готова расставаться… Сейчас? Суровый Лёша достал из кармана куртки паспорт с билетом, а я ловила каждый его беглый взгляд, словно от этого зависело теперь моё существование. Девушка с галстучком лишь посоветовала Муратову поторапливаться. И когда он обернулся к нам, я ощутила, что на этом заканчивается самый счастливый период в моей жизни. Я просто не знала, что последует дальше, и это оказалось всепоглощающе страшно. — Всё? — пискнула мама. Мне не было видно Муратова и Анны Дмитриевны. Горячие слёзы душили за пересохшее горло и закрывали обзор. Я задержала дыхание, чтобы не разреветься в голос, и растёрла глаза. Он уже обнимал маму, пытаясь её утешить, но сам сожалеюще сжал рот. Нет, нет! Не надо… Только не это! Наставала моя очередь. — Виолетт. — Он дотянулся до моего окостеневшего тела и с силой сжал. — Я при первой же возможности прилечу увидеться. Ты же будешь ждать? Или ты всё ещё не веришь в отношения на расстоянии? Муратов отстранился, чтобы заглянуть мне в глаза. А в его промелькнуло столько неуверенности и надежды, что отяжелевшие ноги подкосились. Я осталась стоять, удерживаемая только благодаря ему. Он побледнел, а я чуть не упала в обморок. Всё это время Лекса думал над теми словами… Боже, как же ему не повезло со мной! Я всегда озвучивала столько жестоких вещей своим близким… Лексе не позавидуешь. — Лекса… Я… лю… Лёша, я… — Обернулась к маме, которая, видимо, не понимала, плакать ей или истерично смеяться. — Я буду ждать тебя. Не пропадай, пожалуйста… Я громко всхлипнула. Нащупала его руку на своём плече и сжала крепко-крепко, пытаясь так неловко объясниться в любви. Он утёр большим пальцем очередную стекающую по моей щеке слезу. Склонился, пристально осмотрев лицо. Порывисто чмокнул в губы и, не оборачиваясь, кинулся вглубь аэропорта.