Об эмоциях

      Медсестра ввезла кресло в палату. Шикарную, надо сказать. Просторная персональная пыточная Ксавье Торпа была не меньше комнаты Уэнсдей и Энид в Офелия-Холл. Здесь свободно могли бы ужиться двое, а при большом желании и скромности все трое. Сквозь панорамное окно, больше чем наполовину занавешанное жалюзи, лился серый зимний свет. Он освещал часть комнаты со столом справа от входа. На нем чего только не было: листы разных форматов, пара небольших холстов, скомканные бумажки, пастель, карандаши, краски. Слева Уэнсдей заметила мольберт с занавешенным белой простыней холстом. Прямо перед ней, у окна стояла койка, обставленная разными аппаратами. Как будто что-то из этого могло помочь. Кардиограф, измерительный монитор, стойка под капельницу. В остальном в палате больше ничего не было, поэтому огромное помещение казалось еще больше, а Ксавье в нем казался еще более жалким.       Медсестра хотела помочь Ксавье подняться, но он лишь качнул головой и слегка улыбнулся ей. Девушка, — молоденькая, с внешностью миловидной куколки, — обнажила свои зубки в очаровательной улыбке и ушла, скосив неодобрительный взгляд на Уэнсдей, которая так и замерла на пороге.       Честно? Вся ее решительность тут же улетучилась. Что она могла сделать для Торпа? Ровным счетом ничего.       Ксавье осторожно поднялся, опираясь о ручки кресла. Сделал несколько шагов и едва ли не рухнул на постель. Удержавшись, на трясущихся руках подтянулся и сел, поворачиваясь лицом к Аддамс.       Она выглядела как капля чернил на кристально белом листе. И казалось, что она пульсирует этой своей чернотой, заполняя комнату теменью и холодом. — Так и будешь стоять на пороге?       Уэнсдей моргнула. Сделала шаг в комнату и снова остановилась. — Да. Уже не на пороге, — пробормотал Ксавье.       Тишина между ними натянулась струной. Как будто настройщик сошел с ума и слишком сильно закрутил колок . Еще немного и струна лопнет от натяжения. И тут уж как повезет. Можно и по лицу схлопотать.       Ларч показался за спиной Уэнсдей, нагруженный парой чемоданов, кейсом с печатной машинкой и футляром с виолончелью. Ксавье поражался силищей этого высоченного, худощавого и явно полумертвого Аддамса. Одними глазами Ларч задал немой вопрос. Ксавье кивнул на угол. В палате стало больше черного, и Торп был рад разбавлению бесконечной белизны.       Ларч остановился рядом с Уэнсдей и молча посмотрел на нее. Аддамс повернула голову, едва заметно кивнула и, Ксавье был готов поклясться, мимолетно улыбнулась уголками губ.       Они снова остались одни. Ксавье задумался о том, какой Уэнсдей была со своей семьей. Определенно, командиршей. И определенно такой же холодной и безэмоциональной. Хотя с этим утверждением Торп был готов поспорить.       Она уважала отца, но умело скрывала это за брезгливой снисходительностью. Это было видно по ее выдержке рядом с ним и тому, как она с ним общалась — менее резко, чем с кем бы то ни было.       С Мортишей у нее были более прохладные отношения, но все же Уэнсдей к ней прислушивалась. Ксавье был уверен, что до ее подросткового бунта, у них были хорошие взаимоотношения, как у наставницы и ученицы.       Пагсли Уэнсдей безусловно любила. Мальчишка был единственным, кому она позволяла физический контакт без ограничений (хотя и бурчала без остановки). Она могла даже утешить его (в своей манере) и заступиться за него (например, запустить пираний в бассейн).       Вещь, который так кстати забежал в палату и уже начал обследовать каждый уголок, а потом и вольготно расположился на койке Ксавье, беспрестанно о чем-то болтая, был верным другом Уэнсдей. Она его ценила (она никогда не признается) и дорожила им (она плакала из-за него, хотя и укоротила бы ему пару фаланг, если бы кто-то об этом узнал. Особенно Ксавье)       Ларч, видимо, был кем-то за кулисами. Кем-то, к кому девушка могла относиться с теплотой. Ксавье был готов побиться об заклад: все из-за того, что Ларч не разговаривал. — Тебе хуже.       Парень даже слегка вздрогнул. Настолько задумался, что не заметил, как Уэнсдей прошла в палату и величаво уселась на кресло у стола. — О, правда? Я и не заметил.       Уэнсдей слегка нахмурилась, и Ксавье усмехнулся. — Аддамс, тебе знакомо слово «сарказм»? — Один из видов сатирического изобличения, язвительная насмешка, высшая степень иронии, основанная не только на усиленном контрасте подразумеваемого и выражаемого, но и на немедленном намеренном обнажении подразумеваемого, — выдала девушка без запинки. — Да уж…       Ксавье ойкнул, когда Вещь ущипнул его. — Как давно ты здесь? И почему не отвечал на сообщения? — Я тут почти полторы недели. Сообщения? Какие сообщения?       Ксавье посмотрел на Уэнсдей, но та была занята испепелением взглядом одного очень болтливого обрубка. — Уэ-эндсей? — Скрой эту самодовольную ухмылку со своего лица и ответь на вопрос этого шпиона-болтуна, — в секунду к Уэнсдей вернулось самообладание, и она обожгла его безразличным взглядом. — Телефон отец отобрал, — Ксавье пожал плечами. — Наверное, думал, что чем меньше я с тобой контактирую, тем выше шанс на то, что я… вылечусь.       Конечно же, от Уэнсдей не укрылась заминка в его голосе. Она даже сама не поняла, как ее плечи напряглись. К откровениям со стороны Торпа она была явно не готова. Но Ксавье вроде как ничего не заметил, снова внимая речам Вещи. Тот как раз повествовал о спонтанном решении своей родственницы резко повернуть на полпути к Невермору и приехать сюда. — Вещь, — в голосе девушки послышались стальные нотки. — Нет-нет, пусть продолжит. Мне интересно, — с ухмылкой произнес Ксавье.       Вещь задним ходом ретировался и спрятался за спиной Торпа. — Безмерно рада, что ты не потерял своего чувства юмора, — процедила Уэнсдей, прожигая Ксавье своими бездонными глазами. — А я-то как рад.       Уэнсдей не понимала почему ее так бесит его язвительность. Бесит. Это что, чувства? Черт, она размякла. Стала эмоциональной. Эмоции — слабость. Нельзя, они слишком непредсказуемые.       Аддамс нарочито медленно моргнула и встала. Направилась к своим вещам, но на полпути остановилась. В дверях стоял Винсент Торп. Взбешенный Винсент Торп, не слишком хорошо скрывающий свою злость. Уэнсдей посмотрела на Ксавье, и, — о все известные в мире боги! — она улыбнулась. Слегка. Совсем уголками. Нагловато и дерзко. Парень чуть не поперхнулся от бури мыслей, которая резко атаковала его мозг. — Мисс Аддамс, — с нажимом произнес Винсент, — я нашел вам аппартаменты… — Я передумала, — она повернулась к нему, — Я останусь здесь. — Что?       Уэнсдей должна была признать, что Торпам можно было сколачивать дует. Ларчу бы понравилось, ему как раз нужно было скорбное двухголосье под орган. — Нужна только койка и еще один стол. — Уэнсдей… — Мисс… — У кого-то есть возражения? — она посмотрела пронзительно холодным взглядом на Винсента Торпа, а после на новоиспеченого соседа по комнате.       Ксавье хлопал глазами, пытаясь полностью осознать абсурдность ситуации. Его лицо приобрело более здоровый оттенок серого, на губах медленно показалась улыбка. Он опустил голову, мотая ею из стороны в сторону, но Уэнсдей успела заметить огоньки в его глазах.       Она никогда, даже под угрозой пожизненного ношения розового и радужного, не признается никому и даже себе, что готова была бесить Винсента Торпа бесконечно, если глаза его сына будут смотреть на нее с этим огоньком.