Зачем?

      Ксавье всегда чувствовал себя уютно в тишине. Он мог часами находиться в мастерской и творить в молчании, хотя в последнее время предпочитал включать на фон что-то. Неважно что. Просто чтобы не дать мыслям разъесть его сознание и душу.       Сейчас близился вечер, и Ксавье никогда в жизни не думал, что тишина может быть такой громкой. И все из-за одной готки с косичками.       Уэнсдей по-турецки сидела на койке со спиной прямой как стрела и читала книгу. Обложка выглядела мрачно и в духе ужастиков восьмидесятых, поэтому Ксавье даже не отважился спросить, о чем книга. Тем более, что у Уэнсдей в глазах горел кровожадный огонек.       Они вообще никак не контактировали за последние часы. Ксавье сидел на подоконнике со скетчбуком и в сотый раз зарисовывал одни и те же пейзажи за окном, пока не стемнело. А сейчас пытался украдкой нарисовать его новую соседку, всеми силами стараясь не забрызгать кровью девственно белые листы. Хотя, возможно брызги красного отлично вписались бы в портрет Уэнсдей Аддамс. — Ты рисуешь меня.       Ксавье закатил глаза и усмехнулся. Он следил за ней битых полтора часа, и она ни разу не оторвала взгляд от страницы и даже не шелохнулась. И все равно эта зараза все знает. — Да. — Почему? — Ты красивая, Уэнсдей Аддамс, — усмехнулся Ксавье.       Внутренне Уэнсдей чуть не поперхнулась от наглости и отвращения. Смертельная болезнь и безнадега слишком сильно развязывали Торпу язык. — Я предпочитаю «ужасающая».       Ксавье тихо рассмеялся. — Смех без причины — признак шизофрении, биполярного расстройства и маниакального психоза, — Уэнсдей весьма театрально захлопнула книгу и покосилась на него. — Или того, что ты забавная, Уэнсдей. — Повтори, что ты сейчас сказал, — она посмотрела на него взглядом, способным убить, — и я покажу, что такое забавно.       Ксавье широко улыбнулся и поднял руки в сдающемся жесте. Возможно, у него начиналась истерика, но он продолжал смеяться через кашель, сотрясавший его плечи. Уэнсдей развернулась к нему и уже свесила ноги с койки, чтобы встать. Но Вещь коротко простучал и ткнул пальцем на часы. Уэнсдей посмотрела на него, на циферблат, а после на футляр с виолончелью. — Я бы помог тебе вынести ее на крышу. Но боюсь, я не смогу даже ее поднять. — Я сама справлюсь, — нахмурилась Уэнсдей.       Она уже была на пороге палаты, когда Ксавье вдруг произнес тихим и мягким голосом: — Останься. Пожалуйста. Сыграй здесь.       Она остановилась, и Ксавье почувствовал, как внутри что-то резко и неожиданно вспыхнуло, разливаясь теплом по телу. Но это ощущение Уэнсдей задула как спичку, когда, не оборачиваясь, вышла из палаты и захлопнула за собой дверь.       Торп тихо выругался да так крепко, что в пору рот с мылом полоскать. Прежде, чем раскашляться, он успел открыть форточку. Спустя какое-то время тягучая и печальная мелодия оповестила о том, что Уэнсдей без помех пробралась на крышу здания. Ксавье прикрыл глаза, всем телом прижимаясь к холодному стеклу. Его сердце вздрагивало от каждой новой неожиданно отчаянной и грустной ноты. Мурашки бесстыдно бегали по всему телу, и это явно было не от холода.

***

      Когда Уэнсдей вернулась, Ксавье дремал на подоконнике. Методично раскладывая вещи по местам, Уэнсдей старалась дышать и делать все как можно медленнее, чтобы сохранить вечерний мороз, залезший под кожу. Она любила зиму, потому что та была единственной, кто не хотел ее согреть. Наоборот, чаще всего пыталась стремительно убить ночами, когда Уэнсдей оставалась на кладбище рядом с могилой Нерона. Место было подходящим, она хотела быть похоронена именно тут. Да и в принципе смерть от обморажения — это приятно, долго и мучительно. Не то что от несуществующей болезни.       Аддамс кинула быстрый взгляд на скрючившегося на подоконнике Ксавье. Он дрожал, ему явно снилось что-то. Возможно, очередное видение. И конечно же он кашлял. Капельки крови осели на губах, попали на волосы. Долго он не протянет. — Парень окочурится. За окном заморозки, — не без намека простучал Вещь. — Какая разница от чего он умрет: от пневмонии или от удушья.       Уэнсдей расплела косы. Благо Ксавье спал, а то ляпнул бы чего лишнего. А у девушки было настроение, можно сказать, средневековое. Хотелось резать языки и вырывать ногти. Кстати, о вырывании ногтей…       Уэнсдей злобно посмотрела на лепечущий обрубок. — Тогда к чему все это, гадкая девчонка? Зачем мучить парня и пытаться его обнадежить? — Как видишь, он не шибко обнадежен. Он знает, что я не могу дать ему то, что он хочет. — И снова мы ходим по кругу. Тот же вопрос: зачем ты тогда здесь? Не понимаю. — Я сама не понимаю, — злобно пробормотала Уэнсдей.       Она резкими и рваными движениями сняла с кровати Ксавье покрывало и на удивление осторожно укрыла им его. Часть беспокойных морщинок на его лбу разгладилась. — Доволен? — прошипела Уэнсдей.       Вещь показал класс и хитро простучал несколько раз. — Еще. Одно. Слово.       Уэнсдей легла, не расправляя постели, и скрестила руки на груди. — Свет.       Вещь недовольно простучал по полу, но ловко подпрыгнул и хлопнул по выключателю. Уэнсдей притворилась, что заснула. Но на самом деле еще долго не могла провалиться в забытье, копаясь в ворохе своих мыслей.       Ксавье Торпа ее домочадцы сочли бы забавным и очаровательным в своей глупой нормальности. Для Уэнсдей он был слишком добрым, слишком открытым. Слишком легко прощал, был слишком самоотверженным. Он был слишком. Она с легкостью читала его. Он был простым и кристально безобидным.       Но почему-то он привносил в ее жизнь неконтролируемый хаос, и девушка не знала, хорошо это или плохо.