Противоречия

— Пожалуйста, Уэнс. — Я вырву тебе язык, если ты еще раз меня так назовешь. — Ладно-ладно, мисс Аддамс, — Ксавье замолчал, и Уэнсдей уже понадеялась, что надолго. — Пожа-алуйста, Уэнсдей.       Для умирающего, он был слишком бодр и энергичен. Девушка слегка нахмурилась и задумалась. Зачем ему это надо и почему ей так хочется? Аддамс беззвучно вздохнула, успокаиваясь. — Мой роман — чтиво не для слабонервных. А ты как раз из таких. — Грубо. — Честно, — поправила его Уэнсдей. — А еще ты забрызгаешь листы кровью. — Так прочитай мне.       Уэнсдей сжала кулаки, пытаясь успокоится. Он издевается? Она посмотрела на него. Лицо было умоляющим, без капли усмешки. — Я не буду ничего читать. И ты тоже. Ищи меня на книжных полках, когда меня примут в печать. — Не в обиду, — я безусловно верю, что ты попадешь в бестселлеры номер один по версии Нью-Йорк Таймс, — но я к тому времени буду кормить червей.       Уэнсдей замерла, впервые в своей жизни сталкиваясь с тем, что не знает, что сказать. Ее никогда не пугала смерть, она относилась к ней спокойно, даже с радушием. Но когда она думала о том, что следующие похороны, которые она посетит, будут для Торпа, то становилось как-то странно. Она представила, как наблюдает за тем, как его холодное тело исчезает из виду под крышкой гроба. Как этот гроб опускают. Винсент Торп кидает первую горсть земли. Обычно в этот момент она уходит. Но на этих похоронах продолжает стоять и тупо пялиться на лакированный ящик, исчезающий под слоем грунта. На этих похоронах она тоже кидает горсть земли. Мокрой, ведь, конечно же, по закону жанра идет дождь. На этих похоронах по ее щекам текут горячие слезы.       Аддамс моргнула. Она злилась на себя как никогда. Слезы? Сбрендила? Но неприятное тягучее чувство продолжало с наслаждением выворачивать ее наизнанку. В плохом смысле. — Самоирония не может скрыть тот факт, что ты в отчаянии, — произнесла она наконец.       Она отвернулась. Думала колкий ответ последует сразу. Но ей в спину, словно нож, прилетел усталый голос: — Да, Уэнсдей. Я в отчаянии. Может я похож на вечного страдальца и короля драмы, но я не хочу умирать.       Уэнсдей даже не шелохнулась. Хотела что-то сказать. Но что? Она одернула себя. Что-то странное творилось с ней. — Жаль, что тебе все равно, — на грани слышимости прошептал Ксавье.

***

      Уэнсдей молчала весь остаток дня. Это было обычным делом, она не любила много говорить. Но молчал и Ксавье. Бедный Вещь бегал между ними двумя, но в конце-концов понял, что единственным его собеседником на сегодня было чучело белки-будильника, восседающее на электрическом стуле. Оно выглядело поразговорчивей, чем двое обиженных подростков, сидящих в разных углах комнаты.       Хоть Аддамс и был обижен на родственницу, свои обязанности он выполнял исправно. Время близилось к десяти вечера. Вещь взобрался на стол и остановился рядом с печатной машинкой. Уэнсдей прожигала белый лист, пальцы замерли на клавишах. Вайпер попала в тупик, как и ее создательница. — Время.       Уэнсдей скосила взгляд на Вещь. После — на футляр с виолончелью в углу за дверью. На душе, если она у Уэнсдей вообще существовала, было паршиво.       Она повернулась. Ксавье лежал на койке с закрытыми глазами. Провода от наушников путались с кабелями мониторов и кислородного концентратора. Уэнсдей знала, что он не спал. Она знала, что он злился. Знала, что ему было больно, он задыхался. — А сейчас готова ответить на мой вопрос? — Вещь встал в позу. — Я и так сейчас собираюсь сделать глупость. Не отвлекай меня, — девушка поднялась и взяла футляр.       Она положила его на койку. Защелки гулко ударились о пластик. Вещь развернул стул и подтащил пюпитр. Уэнсдей мотнула головой. Сегодня ноты не нужны.       Она бережно достала виолончель и смычок. Села. Еще раз задалась вопросом, зачем она это делает. Прикрыла глаза, и вот уже не она ведет смычок, а инструмент в ее руках становится живым и руководит ею.       В наушниках Ксавье давно тишина. Плейлист кончился пару часов назад, и парень то падал в забытье, то думал, то дремал. Так что когда он услышал тягучую и приглушенную мелодию, то подумал, что ему кажется. Хотя звук виолончели он научился различать в любом виде. С трудом разлепив глаза, он сдернул наушники и тяжело сел.       Ксавье был уверен, что он спит. Что Уэнсдей Аддамс, играющая на виолончели в его палате, в больнице Филадельфии — это мираж. Иллюзия, созданная воспаленным сознанием. Но цепкие пальцы Вещи, взбирающегося на его плечо, казались настоящими. И то, что подручный маэстро Аддамс изящно захлопнул ему открытый в удивлении рот указательным пальцем, тоже было реальным. Значит и Уэнсдей, разрывающая ему душу очаровательной в своей скорби мелодией, была самой что ни на есть живой.       Она сидела к нему почти что в профиль. Босая, в свободном худи, наброшенном поверх полосатой майки, и пижамных штанах. Он даже не заметил, как быстро привык к ее, можно сказать, домашнему виду. Ее волосы все же по-прежнему были заплетены, хотя и немного растрепаны. Косы двигались в такт ее движениям.       Ксавье смотрел на нее, не мигая. Она прикрыла глаза, играла почти в слепую. Губы приоткрыты. Периодически с них срывались короткие вздохи, когда мелодия достигала все новых вершин и все более проникновенной тональности.       Ксавье прикрыл глаза. Безостановочно по его телу бегали мурашки, все его существо содрогалось. Казалось, что даже болезнь ненадолго его оставила. Дышать стало легко настолько, что его глаза заслезились. Он улыбнулся и вновь посмотрел на Уэнсдей. Она была совершенно в другом мире. Точно не в этой палате, больнице, штате, стране. Где-то выше. Далеко от него — человека, который стал ее обузой.       Ксавье вообще-то не думал, что Уэнсдей Аддамс умеет сожалеть, но иного объяснения ее пребыванию здесь он не находил. Или не хотел лишний раз надеяться на что-то большее, чем просто жалость.       И все же, сейчас она играла для него. Уже третьи сутки находилась с ним в больнице. Огрызалась, злилась на него, игнорировала, молчала, но была здесь. Пропускала учебу, быть может, упускала возможность начать новое расследование или побаловаться с набором юного таксидермиста. Она заявила Винсенту Торпу, что хочет спасти его сына. Но Ксавье знал, что есть только один способ. И Уэнсдей это знала. Верить в то, что она решила попробовать его полюбить, он просто не мог себе позволить.       Устав думать, Ксавье просто слушал. Слезы тихо катились по его щекам. Он даже не знал, что оплакивал. Свои сложные и запутанные чувства. Или же жизнь, покидающую его тело. Или же то, что совсем скоро ему придется попрощаться с Уэнсдей, и он никогда больше не увидит ее лица. Только в том случае, если то, что говорят про жизнь после смерти правда.       Тогда, он уверен, каждую ночь, засыпая, он бы слышал эту мелодию. Видел бы хрупкую девочку, одетую в черное. Эта девочка сидела бы на стуле, в кристально белом помещении больницы. Заполняла бы собой и своей чернотой всю эту комнату, весь чертов мир. И играла бы на виолончели. С чувством, наслаждением, которое эта девочка в реальном мире получала лишь от пыток. Играла бы эту мелодию, которую, возможно, сыграла бы и на его похоронах. Довела бы всех до слез. Может быть, заплакала бы сама? Но Ксавье никогда не видел ее плачущей. Ему казалось, она просто не умеет. Так что, наверное она бы осмотрела толпу и улыбнулась, наслаждаясь их страданиями. Она бы не стала его оплакивать. И ушла бы прежде, чем первая горсть земли стукнулась о крышку его гроба. Потому что это была Уэнсдей Аддамс.       И все же, Ксавье казалось, что за последние несколько дней он резко разучился понимать ее. Девушка превратилась в сплошное противоречие, и парень не знал, хороший это был знак или плохой. Она становилась более непредсказуемой, хотя тщательно это скрывала.       Мелодия, до того шедшая предсказуемо, резко начала набирать оборот. Короткий взрыв, всплеск, пик эмоций. Ксавье снял ненавистную канюлю и поднялся. Мелодия начала затихать, приближаясь к завершению. Уэнсдей возвращалась обратно в мир людей. На лбу между бровей снова возникла морщинка. Глаза распахнулись, приняв свое безразличное выражение. Губы плотно сомкнулись. Магия исчезла, но образ играющей Уэнсдей горел на сетчатке Ксавье. Уэнсдей отняла смычок от струн. Когда звук затих, отпустила гриф. Ксавье уже стоял рядом с ней. Но она даже не посмотрела на него. Поднялась, аккуратно убрала виолончель на свое место. Примостила рядом смычок, закрыла кейс и защелкнула застежки. Только потом подняла взгляд. Ксавье стоял почти вплотную. Глаза покраснели, а на щеках были видны дорожки от слез. И все же он улыбался. Пришлось задрать голову, чтобы это увидеть. Девушка впервые так явно ощутила их разницу в росте. — Спасибо, Уэнсдей, — почти прошептал он.       Она кивнула. Против ее воли глаза моргали и все пытались смотреть куда-то еще, помимо его лица. Уэнсдей отвесила себе мысленную пощечину. Глупо. — Можно… я тебя обниму?       Уэнсдей моргнула еще раз, вглядываясь в его глаза. Просящие, умоляющие. Опустила голову, с интересом рассматривая свои пальцы на ногах. Какая-то немыслимая и явно дьявольская сила заставила ее кивнуть. Слабо и едва заметно, но этого ему хватило.       Медленно, будто он обнимал дикое и испуганное животное, Ксавье обнял ее за плечи и прижал к себе. Уткнулся носом в ее макушку и вздохнул. От нее пахло холодом, сандаловым деревом и чем-то терпким и едва уловимым.       Уэнсдей чувствовала, как та же неведомая сила, что заставила ее согласиться на эту пытку, расслабляет ее плечи, успокаивает сердцебиение и прикрывает глаза.       А потом она услышала стук сердца Ксавье. Размеренный и спокойный. Сильный.       Это значило, что цветы еще не добрались до него.