глава одиннадцатая – маленькая пташка в пасти змея.

And I've been meaning to tell you I think your house is haunted, Your dad is always mad and that must be why, And I think you should come live with me, And we can be pirates, Then you won't have to cry Or hide in the closet.

Taylor Swift - seven.

𓅨 𓅨 𓅨

Задолго до того дня, когда трое бесстрашных слизеринцев отправились в запретный лес; задолго до того дня, когда судьба столкнула двух учеников факультета змей на астрономической башне, и задолго до того дня, когда на маггловскую деревню напал оборотень, что отнял десятки жизней и покалечил мальчика по имени Чан, в один день шестнадцатого августа солнце зашло за холм на севере Ирландии. На холме возвышался одинокий особняк. Туман плотно укутывал его, скрывая от лишних маггловских глаз. До чего же тихо было там, словно всю территорию дома накрыли огромным невидимым колпаком, который препятствовал любым звукам и не поддавался общим законам — казалось, время застыло и больше не двигалось. Однако особняк был переполнен людьми, они, подобно обеспокоенным пчёлам, не останавливались ни на минуту и сновали от одной комнаты к другой. Лишь один единственный ребёнок, которому едва исполнилось семь, неподвижно сидел возле матери, прислушиваясь к голосам и пытаясь понять, что всё-таки происходит. — А я говорила, что её чрево проклято, — удалось разобрать голос пожилой дамы, которая склонилась, по видимому, к своей дочурке. — Бедная! — воскликнула рядом стоящая девушка. — А что будет с ребёнком? — Если младенец переживёт эту ночь, он не проживёт и дня спустя десятилетие. Собеседница её громко ахнула и мальчик от неожиданности вздрогнул. Он никак не мог понять, почему у всех гостей такой печальный вид, и почему все они одеты в чёрное. Других людей, кроме мамы, тёти и отца он видел редко, только если в «особые дни», когда на пороге появлялись грозные высокие мужчины. Они с улыбкой трепали его по голове, а потом надолго пропадали в кабинете отца, обсуждая взрослые и важные дела. И мальчик искренне не понимал, всегда ли люди такие? Грустные и угрюмые. — Сунбин, — мама пригладила его по волосам. В этот день она изменила ярко красным нарядам и блестящим украшениям, одевшись в чёрное платье. — Иди, поиграй в саду, сынок. — Я хочу остаться с тобой, — незамедлительно ответил он. — Нельзя, Сунбин. Я буду занята гостями, — сказала женщина голосом, не терпящим возражений. — Люци, отведи его в сад и не своди с него глаз. В ту же секунду рядом появился домовой, и послушно закивал. Сунбин всегда смеялся, когда видел, что от этого движения уши эльфа забавно дрожали. Но сегодня смеяться совсем не хотелось. — Идёмте, маленький господин, — Люци потянул его за руку, вынуждая встать с дивана. Мальчик нехотя, но послушно, последовал за эльфом. Они пересекли гостиную, чтобы наконец оказаться в холле, что вёл во двор особняка. — Люци, — позвал Сунбин. — А где тётя Джису? — В своей комнате, маленький господин. — Я не видел её с утра, — задумчиво подметил мальчик. — Она тяжело больна, маленький... — Она умерла? — с внезапным осознанием сказал он. Глаза его от ужаса расширились, и сам он замер, не в силах сдвинуться с места. — Нет-нет, — испуганно пролепетал Люци. — С ней будет всё хорошо.... — Ты мне врёшь, — сердито ответил он, метнув на домового хмурый взгляд. Сунбин не любил, когда к нему относились как к ребёнку, от которого вечно надо всё прятать, с которым надо говорить загадками. — Нет, что вы, хозяин... — Хорошо, — неожиданно согласился мальчик, — Люци, я хочу шоколадное печенье. — Но маленький господин, откуда же Люци возьмёт печенье? Они остановились в центре комнаты, так и не дойдя до сада, где присвистывал и трепал ветки яблоневых деревьев солёный ветер. — Приготовь. — Но... — Ты сумеешь сделать это за несколько минут! Пожалуйста, Люци! Люци опасливо завертел головой, долгие секунды не решаясь ослушаться приказа госпожи. Однако вскоре привязанность к её сыну и желание обрадовать мальчика взяли верх, и домовой обречённо кивнул, соглашаясь. — Хорошо, маленький господин. Подождите Люци на заднем дворе. Взяв с Сунбина слово, эльф вскоре испарился в воздухе. Мальчик осторожно огляделся по сторонам, и удостоверившись, что ни единой души поблизости нет, не теряя ни секунды побежал к лестнице, ведущей на второй этаж. Он нёсся не останавливаясь, чтобы побыстрее добежать до заветной комнаты. Однако около неё оказалась преграда: у двери столпились трое мужчин и что-то обсуждали между собой. Сунбин резко поддался назад, прячась за громадной колонной. — Хансоль, поймите меня, человеческая сила здесь бессильна! — воскликнул целитель, взмахнув руками. Его глаза были полны сожаления и сочувствия. Он был в белом халате, что от и до был перепачкан в чужой крови. Единственный человек сегодня, не одетый в чёрный. — Я старался как мог, я правда старался... — А девочка? — вмешался другой голос и Сунбин в нём узнал отца. — Она выживет? — Сомневаюсь, господин Хаджон. Проклятие, что убило её мать, передалось и ей. Оно слишком сильно, чтобы ребёнок смог бы с ним справится. Сунбин почувствовал, как в жилах застыла кровь. Тётя Джису умерла. Правда умерла. Как и его сестра, которую он так долго ждал. Он ведь всегда хотел себе сестру, всегда хотел себе друга. А теперь, в один миг, все его прелестные мечты разбились о скалы реальности. — Хансоль? — позвал Хаджон. — Идём, Хансоль, тебе нужно присесть. Хансоль оттолкнул руку брата, и немигающим взглядом уставился на дверь, где ещё недавно лежала улыбчивая, живая Джису. А не мёртвое тело, покрытое белой простынёй. Весь мир вдруг замер, а затем расплылся и исчез. Теперь существовала лишь одна, чуть приоткрытая дверь и ощущение нереальности происходящего. — Оставь меня, — ледяным тоном произнёс Хансоль и пошатнулся. Хаджон подхватил его за плечи. — Я не уйду, я останусь с ней!.. Я должен... — с надрывом раздавались крики. Сунбин зажал руками уши, только бы не слышать эти вопли. Но с каждой минутой голоса всё больше отдалялись от Сунбина, а вскоре и вовсе растворились в тишине. Долго он стоял так, уставившись в одну точку, пока не осмелился выйти из-за колонны. Он неслышными, маленькими шагами подкрался к двери и осторожно открыл её. Встретила его мёртвая тишина, тошнотворный запах крови и целебных зелий. Сунбин опасливо пробежался глазами по помещению, словно притаившийся монстр за окном, который появлялся только с наступлением темноты, спрятался за шкафом или под кроватью — да где угодно — и готовился к прыжку. Но никакого монстра не было. Оглядев комнату, к нему пришло лишь осознание того, как за жалкие часы она успела перемениться до неузнаваемости и пропитаться чудовищем чудовищ — смертью. На огромной кровати, укрытой балдахином, лежало безжизненное тело. Покрывало было слегка откинуто, открывая вид на одно плечо, и Сунбину удалось рассмотреть ужасный ожог по всему участку не скрытой кожи. Хоть он и не был уверен, что увечье нанёс именно огонь. Он пришёл попрощаться с тётей, встретиться с нею в последний раз. Но его внимание приковала к себе колыбель рядом с окном. Он медленно двинулся к ней, и вытянув голову, увидел крохотного младенца, лежавшего с закрытыми глазами. Сунбин вспомнил, как мама объясняла ему, что младенцы обычно часто плачут, и вскоре он наверняка устанет от сестрёнки, однако девочка не плакала. Она просто молчала. «Вдруг она тоже умерла?» — с ужасом подумал Сунбин. Он испуганно наклонился к ней, чтобы затем дотронуться до её пальчика и с облегчением заметить, что она тёплая. Встревоженный неожиданным контактом ребёнок завертел головой, точно пытался найти того, кто посмел побеспокоить его сон. Сунбин же с нежностью улыбнулся, любуясь ею. И почему та женщина сказала, что его сестра не выживет? Девочка выглядела здоровой и желание, чтобы она жила, стало его другом. Оно так сильно завладело его сердцем, что мальчик почувствовал бессилие и давящую на горло злость. Он попытался полностью сжать её кулак, однако в следующий миг неожиданная, резкая боль пронзила его руку вплоть до самых костей, и мальчик отшатнулся, беспомощно хватая воздух ртом. Он согнулся пополам, стены вокруг словно качнулись, грозясь придавить Чхве. Его взгляд помутнел, а глаза защипало. Сунбин не помнил, сколько просидел на ковре, пока не осознал, что боль отступила. Он осторожно посмотрел на свою руку и в следующую секунду ахнул от ужаса. Палец правой руки, той, которой он коснулся сестры, изуродовался и почернел. Мальчик с испугом прижал ладонь к себе. Вдалеке вдруг послышались приближающие голоса лекаря и отца. Сунбин опрометью кинулся к двери и не оглядываясь побежал вниз. Все мысли мгновенно вылетели из головы. Мальчик бежал до тех пор, пока не врезался в чью-то пышную юбку. Он пугливо поклонился и на выдохе пролепетал извинения. — Сунбин? — позвал его знакомый голос. Он поднял голову, встретился глазами с мамой и тут же почувствовал облегчение. Её взгляд, выражавший только материнскую нежность и тепло, всегда успокаивал. — Ты что здесь делаешь? Разве я не просила подождать тебя в саду? — Прости, мама... — Что с твоей рукой? — недоумённо спросила она, когда заметила, как отчаянно он прижимает её к себе. — А где Люци? Что за эльф! Никогда не может проследить за тобой! Сунбин выставил ладонь перед собой и, округлив глаза, заметил, что ожог пропал.

𓅨 𓅨 𓅨

Сунбин вспоминал, как одним зимним заснеженным вечером он с родителями сидел за столом внушительных размеров. Перед ним стоял десерт, который он с неохотой ковырял вилкой, ведь его отчаянно клонило в сон. Ян Ёнджи обязательно поругала бы его за дурной тон, но тогда она была полностью поглощена беседой с мужем, не замечая сына, тихо сидящего подле. — Она больше похожа на дикую кошку, чем на человека, — недовольно поджав губы, поделилась Ёнджи, — С ней сложно общаться. Словно она изъясняется на каком-то другом, не ведомом людям языке. Хаджон пожал плечами, его это совсем не удивляло. — Квоны в принципе загадочная династия. Хоть они и почитаемы, но каждый хоть раз слышал об их искусности в ядах и зельях, — Чхве поддел курицу в сливочном соусе вилкой и отправил в рот. — Неужели ты говоришь о любовном зелье?... — удивленно вскинув бровь, спросила Ян. Она действительно считала Джису странной. Выросши в светском обществе, Ёнджи была необыкновенно изящна и нежна, и ей всё никак не удавалось понять Джису, точно живущую в другом, принадлежащем только ей мире. Но разве способна была эта девушка на преступление против законов природы? — Ох, нет, Ёнджи, — поспешил успокоить её Хаджон. — У Хансоля нет признаков приворота. Ян облегчённо выдохнула, и коротко посмотрев на сына, вернулась взглядом к мужу. — И всё же, все вокруг твердят, что она проклята. Её бабушка скончалась двадцать лет назад, а со смерти матери прошло десять лет. Видимо, так они расплачиваются за тёмную магию... — Сунбин резко поднял голову, и озадаченно заморгав, смотрел то на маму, то на отца. — Зачем она ему сдалась? — Он верит, что ребёнок избавит Джису от проклятия, — Хаджон понизил голос, но выражение лица осталось всё таким же непроницаемо безразличным. — Но как? Это безумие. От родовых проклятий просто так не избавляются... — Ребёнок родится до того, как проклятие перестанет дремать, — Чхве замолчал на долгие мгновенья, а Сунбин, вертя головой, впитывал каждое слово. — И смерть придёт именно за ним, обойдя Джису. Ёнджи ахнула, прикрыв аккуратные губы рукой. — Этот ребёнок изначально обречён на смерть! Служит только выкупом!? Какой же твой брат жестокий и глупый.... Что, если ничего не сработает, Хаджон? — Любовь свойственна ослеплять, Ёнджи. В тот вечер после ужина Сунбин сразу побежал в комнату Джису, не дожидаясь мамы. Она запрещала заходить ему без её сопровождения, боясь, что тётя плохо повлияет на него или, того хуже, что-нибудь сделает с её единственным сыном. Мама всегда была осторожна и недоверчива к Джису. А мальчик же искренне любил тётю, он любил, когда она ему рассказывала сказки наизусть, которые мама считала жестокими и совсем не детскими. Он любил заглядывать к ней по вечерам, потому что ему нравилась её комната: в ней не было ни одного символа золотого дракона, даже шторы, что во всём доме были тёмно-бордовыми, здесь были цвета первого снега. Отец очень гордился фамильным гербом, и об этом вопил весь дом — вазы, стены, двери, всё золотом расписано драконами. Даже у ворот особняка сторожили не привычные горгульи, а статуи четырёхлапого, бескрылого дракона. Сунбин не любил драконов, и Джису тоже. Он никак не мог свыкнуться с мыслью, что её поразило нечто тёмное, что взрослые называли проклятием. Ведь Джису была доброй и хорошей. Разве болеют такие люди, как она? Иногда Сунбин, со свойственным детям обидой, думал о том, что лучше бы вместо неё заболели маги, которые сейчас переполнили весь дом и назвались её родственниками. — Они пришли попрощаться с твоей тётей, — сказала ему мать. Она сочувственно сжала его маленькую ладошку, и предложила пойти к себе, если ему грустно. Но Сунбин отказался, хоть и горькая тоска нахлынула на него лавиной. Они сидели в прихожей — в большой, просторной комнате, с панорамными окнами, что в другие дни всегда освещали дом, но не сегодня. Погода словно скорбела вместе с одиноким поместьем. Сунбин глубоко вздохнул, опуская взгляд к коленям. Рядом сидела мама, вцепившись в свою чёрную кожаную перчатку так, словно от этого зависела её жизнь. Вуаль обрамляла её лицо, но Сунбин мог прочитать все эмоции, которые отражались в её глазах цвета тёмного золота. Она резко приподнялась, когда увидела как её муж спускается по лестнице в компании целителя и Хансоля. Мужчины что-то бурно обсуждали, а вот Хансоль молчал, невидящим взглядом смотря в пол. — Это чудо! На девочке нет заклятия, она будет жить. — воскликнул лекарь. Этот человек на вид был совсем старым, однако жизнь в нём кипела, а энергия выливалась через край. — Я за всю свою жизнь никогда не сталкивался с этим... — Вы уверены, мистер Кэролл? — Хаджон недоверчиво прищурился, хотя внутри потеплел огонёк надежды. — Абсолютно, господин Чхве, — заверительно закивал старик. — Это родовое проклятие, с ним рождаются, но активируется оно только после смерти предыдущего носителя. Мать девочки умерла в день её рождения. Я предполагал... — он запнулся и кинул на Хансоля осторожный взгляд, прежде чем продолжить, — что ребёнок родится мёртвым. Или умрёт в первый час. Хаджон задумчиво хмурил брови. Квон Джису умерла сегодня утром, а сейчас же на улице пели цикады, оповещая о том, что вечер совсем скоро сменится ночью. — У госпожи Джису был шрам на правом плече, он охватывал всю руку. — продолжал целитель, — У ребёнка такой метки нет. Мужчины, не отвлекаясь от беседы, вышли на улицу. Когда массивная дверь, украшенная золотом захлопнулась за ними, по залу прошёлся шёпот голосов, твердивших одно — Бог даровал Хансолю чудо-ребёнка взамен на жизнь жены. На следующий день Сунбин слёг в постель с плохим самочувствием. Ян Ёнджи списала это на ливень, что обрушился на холм впервые за всё удушливое лето. В том году сезон дождей начался раньше, чем обычно.

𓅨 𓅨 𓅨

В кабинете Хансоля царил мрак. Двум единственным свечам, горящим на столе, не удавалось осветить комнату целиком. А из открытых нараспашку окон неприветливо глядела луна, частично спрятавшись за облаками. Казалось, и она не хочет делиться светом с опустевшим особняком. Хансоль сидел в кресле, обтянутом бордовым бархатом, спиной к Хаджону, который прожигал своим взглядом дыру в брате. Наконец, его голос неприятно разрезал тишину. — Что ты будешь делать с дочерью? — осторожно спросил он. — Найму сиделок, — безразлично отозвался Хансоль, не отрывая взгляда от чернеющего неба. За несколько дней он словно постарел на годы. Его красивое лицо потускнело и не выражало ничего, кроме усталости и внутренней опустошённости. — Мы с Ёнджи вполне справимся с ней. — Я не хочу обременять вас. — Не важно... Нам не трудно. Ёнджи и Сунбин успели полюбить её. — после долгой паузы, Хаджон продолжил. — Но я не про это. Квоны хотят забрать девочку себе, ты же не позволишь этому случиться? — Правда?.. Я не знал, — Хансоль удивлённо поднял брови. — Впрочем, пусть делают, что хотят. Уверен, они позаботятся о ней не хуже меня. — Она твоя дочь, — резко отрезал Хаджон. Хансоль упёрся локтями о колени и поджал губы. Воображение перенесло его в комнату, что только недавно была ему милее целого мира, а сейчас напоминала безмолвное кладбище. Кладбище, в котором родилась его дочь. — Хорошо, — выдохнул он, — Делай что хочешь. — Как ты хочешь её назвать? — спросил Хаджон, напоминая, что с момента рождения прошло больше недели, а ребёнок до сих пор не получил имени. Хансоль с горечью вспомнил, как Джису с особым трепетом выбирала ей имя, как она меняла своё мнение каждый раз, когда ей казалось, что имя не подойдёт ребёнку. Кажется, за неделю до смерти она поделилась с ним, что имя Мёнхи прекрасно? Как бы он не хотел, он не мог вспомнить. Или не желал вспоминать. Ибо сейчас это стало абсолютно неважным. Всё было не важно. — Джиу, — мужчина повернулся к брату через плечо, — В честь матери.

𓅨 𓅨 𓅨

Из беседки, окружённой тихим зачарованным садом, доносился весёлый детский смех. Деревья, укрывавшие своей тенью от лучей солнца, слегка раскачивались на ветру, однако птиц, расположившихся там, это совсем не беспокоило. Они без устали пели известную только им песню с утра и до самого вечера. Ёнджи сидела на мягкой подушке, держа в руках иголку и пяльцы. Волны каштановых волос струились по плечам и опускались на бордовое платье. На тончайшей ткани выстраивался силуэт красивого, сказочного дракона. Вышивала она столь же красиво, какой и была сама. — Как тебе, милая? — Ян наклонилась к девочке, что, свесив ноги, сидела рядом, но совсем не обращала внимания на Ёнджи. — Может, ты тоже попробуешь что-нибудь вышить? Золотой дракон вдруг ожил, и прямо на ткани зашевелились его изящные лапы. Но Джиу это никак не впечатлило. — Нет, тётушка, — она улыбнулась и спрыгнув со скамьи, подбежала к крыльцу, чтобы потом сесть рядом с братом и перепачкать платьице. Ян недовольно вздохнула. — Я не люблю вышивать! Хочу стать мракоборцем, как дядя. — воодушевлённо поделилась она. — Плохая это идея, Джиу... — задумчиво сказал Сунбин, глядя на неё весёлыми глазами. — Но почему? — девочка нахмурилась, обратив взгляд на Сунбина. — У нас уже есть один мракоборец, зачем нам второй? — он пожал плечами. Джиу смерила его взглядом, точно в немом вопросе «Как же ты не понимаешь?» — Когда я стану мракоборцем, ты станешь свободным, — с детской наивностью пролепетала она, — Дядя отстанет от тебя. — Боюсь, он никогда от меня не отстанет, — по-доброму рассмеялся Чхве. Ёнджи смерила их странным взглядом, в очередной раз убеждаясь, какими разными выросли дети. Джиу была тем самым ребёнком, о котором так мечтал Хаджон — беспрекословно послушная, она всегда хотела получить его одобрение. Она могла целыми днями просидеть над книгой, которую бы невзначай упомянул старший Чхве за обедом, только ради того, чтобы Хаджон её похвалил. Даже в младенчестве, Джиу успокаивалась только у него на руках. Как бы Ёнджи не старалась — девочка всегда ревела всякий раз, когда она брала её на руки. Одной глубокой ночью, Ян случайно застала Хаджона, читающего о страшных драконах вместо сказок, над колыбелью Джиу. Что же касалось Сунбина — он никогда не хотел и не был похож на отца. Он даже драконов не любил, и говорил, что золотое чудище на их гербе даже дышать огнём не умеет. Тогда какой с него вообще дракон? Однажды отец нашел его на заднем дворе возле кроличьей норы. Он весь измазался в грязи и лихорадочно шептал одно и то же — ему нужно накормить крольчат, иначе они умрут. Хаджон тогда сильно разозлился и велел жене не выпускать мальчика на улицу без присмотра. Мысли Ян прервала сова, что шумно хлопая крыльями, опускалась в сторону раскрытого окна прихожей. Сунбин, завидев птицу, резко поднялся и бросив сестре несколько слов, побежал к дому, навстречу птице. Старушка Нэнси с шумом влетела в дом, приземляясь ровно на жёрдочку из тёмного дерева. Она завертела головой, в клюве цепко держа письмо. Сунбин было подбежал к ней, но его догнал требовательный голос позади. — Кому адресовано письмо? — Мне, — ответил он отцу не оборачиваясь. — От кого? — От профессора Оминиса Андерсона, — Сунбин попытался скрыть волнение в голосе. И если такое часто не укрывалось от Хаджона, то сегодня он остался безразличным. — Просит выслать счёт? — Нет, — ответил Сунбин, — Список книг для нового учебного года. Сына старший Чхве в Хогвартс не отдал. Несмотря на настоятельные рекомендации директора, Хаджон предпочёл обучать Сунбина у знакомого опытного мага. Мужчина считал, что именно так он воспитает в мальчике суровость, характерную мракоборцам. Ведь однажды мальчишка пойдёт по его стопам, как и делали это до него давно покоившиеся в земле члены династии золотого дракона. — Хорошо, купи в косом переулке. Я выделю тебе монеты. Сунбин опешил и с недоверием взглянул на отца. Он сейчас не ослышался? — Ты отпускаешь меня... одного? — удивлённо вопрошал юноша. — Да, тебе уже четырнадцать лет, не пора ли научиться самостоятельности? — усмехнулся Хаджон. — А я думал, ты не доверяешь мне. — Не заставляй меня вновь так подумать, Сунбин, — ледяным тоном сказал мужчина. — Да, отец, — он коротко поклонился и чуть ли не выхватив у совы письмо, побежал к себе. В действительности, письмо было из больницы имени Святого Мунго. Пару месяцев назад он выслал сову с просьбой принять его на практику. Ответа всё не было и он уже почти растратил крупицы надежды. Однако они приняли его! Следующим утром вместо косого переулка он отправился в больницу. День выдался изматывающим и он добрался до дома только поздним вечером. Как только он переступил порог, в сердце пробрался липкий страх перед отцом. Голову словно зажали в тиски, и юноша не мог нормально мыслить, всё время представляя, какое же наказание за обман отец придумает на этот раз. Но когда Сунбин тенью пробрался в гостиную, его встретил улыбающийся Чхве Хаджон. Он склонился над столом и что-то усердно рисовал на бумаге. — Но это не похоже на тигра, это же простая кошка. — Джиу оценивающе наблюдала за стараниями дяди. Но скрип двери заставил её поднять глаза. — Сунбин, ты пришёл! Хаджон обернулся и окинув сына безразличным взглядом, вновь вернулся к рисунку. — Ты закончил все дела? — спокойно спросил он. — Да, отец, — в тон ответил Сунбин. В тот вечер Хаджон не стал расспрашивать его о том, где он пропадал. В тот вечер Сунбин обрёл то, чего не имел по праву рождения — свободу.

𓅨 𓅨 𓅨

В комнате Сунбина, что располагалась на втором этаже и выходила окнами в сад, всегда было светло и ярко. На подоконнике стояло гнездо, которое они с Джиу кое-как соорудили из старых тряпок и веток. Крохотному птенцу новое жильё понравилось, и он беззаботно спал, уткнувшись клювом в перья. Джиу хотела поместить маленькую птичку в клетку старушки-совы, но Сунбин решительно отказался от этой идеи, сказав сестре, что негоже держать диких птиц в клетках. — Жаль, что мы не успели спасти его братьев и сестёр, — протянула задумчиво Джиу, не отрывая взгляда от птенца. — Да, но нельзя в мире спасти всех, — ответил ей Сунбин, — Кто-нибудь обязательно должен умереть, чтобы жил другой. Сзади раздался звук открывающейся двери и в комнату снежней бурей ворвался Хаджон. Сунбин резко поднялся, поворачиваясь к отцу лицом и прикрывая собой гнездо. Взгляд старшего Чхве с недоверием метался по комнате, что с его появлением вмиг словно стала чуть менее светлой. — Что ты прячешь? — с неподдельным интересом спросил Хаджон, — Дай мне взглянуть. Юноше не оставалось ничего, кроме как послушаться. Он медленно отошёл, предчувствуя худшее. Отец никогда не понимал его жалости к животным. Он никогда не понимал сына. — Что это? — Пересмешник. — Вижу, что пересмешник, — с плохо скрываемым разочарованием процедил Хаджон, — Вы опять гуляли с Джиу около моря? Скалы там слишком круты и опасны, вы можете поскользнуться и упасть. — Прости, отец, — начал было Сунбин, но споткнулся о собственные мысли. Он боялся, что Хаджон в наказание отберёт птицу. — Змея напала на его гнездо, из которого он выпал. Птенец переломал крылья и я не смог оставить его так. Но как только он оправится, обещаю, я отпущу... Его резко прервали. — Ты вмешался в законы природы. Всегда выживает сильнейший. Что будет с пересмешником, когда ты его отпустишь? Он не сможет выжить без тебя и каждый раз будет возвращаться к твоему окну. А если в один день в наш дом проберется змея, а тебя не окажется рядом? Что станет с птицей? Каждое слово резало словно заточенный нож. Может быть, потому что была в них правда. Сунбин пустым взглядом уставился в пол, сложив руки на животе. — Впрочем, я пришел не за этим, — после паузы продолжил мужчина, — Андерсон ещё не высылал чек? Он должен был сделать это до конца лета. — Нет. Я отправлю ему письмо с просьбой сделать это как можно раньше, отец. — голос его был лишён всяких эмоций. Хаджон кивнул и удалился, захлопнув за собой дверь. Джиу, молча сидевшая на подоконнике, зашуршала платьем, спрыгивая на половицы. Она нахмурила брови и потянула брата за рукава, привлекая его внимание. Но Сунбин остался равнодушным, непрерывно глядя в одну точку. Осознание ударило в голову — он соврал отцу. Соврал отцу... Андерсон выслал чек ещё в начале июля, но Сунбин спрятал письмо у себя. С того года он пропускал субботние уроки, чтобы практиковаться в больнице Святого Мунго. Соответственно и сумма в чеке уменьшилась, но ведь Хаджону знать об этом совсем не обязательно? — Дядя такой сердитый, потому что у нас в доме живут призраки, — прошептала Джиу с доверием, которое свойственно лишь детским умам, а с возрастом исчезает, оставляя после себя лишь назойливую подозрительность. — Призраки? — юноша опустился на колени возле сестры. — Так Люци сказал. — Люци? Хм, вот же старый врунишка! Призраков не бывает. — Бывает, — горячо воскликнула Джиу, — Это те люди, которые не хотят умирать. Их души остаются на земле. — Это тебе тоже Люци рассказал? — Нет, я прочитала в книжке... Сунбин удивлённо вскинул брови, а затем постарался сдержать смех, вызванный тем, каким серьёзным тоном говорила Джиу. — Может ты и права. Только меня интересует немного другое, как бы нам назвать птичку? — Августом, — после долгого молчания, пролепетала Джиу. — Потому что мы спасли его в августе. Сунбин с одобрением кивнул. — Красивое имя. Я люблю август, потому что тогда появилась ты, — искренне произнёс он эти слова, точно что-то сокровенное. — Ты не врёшь? — брови Джиу взметнулись вверх. Ей никогда такого не говорили, иногда только упоминая то, что в августе умерла её мать, которая с собой в могилу унесла любовь отца, что за все эти годы заговаривал с ней жалкие несколько раз. Хотя и не было прямых слов жалости, адресованных ей, но это прекрасно читалось во взглядах взрослых, обращённых к ней каждое шестнадцатое число августа. — Я когда-нибудь тебе врал? — отшутился Сунбин. В этот момент Джиу по-настоящему полюбила август, который для неё долгое время был самой ненавистной порой.

𓅨 𓅨 𓅨

С того дня, когда Сунбин вместе с Джиу нарвались на опустевшее гнездо пересмешника, прошло чуть больше трёх дней. В «Пророке» то и дело что писали об обнаруженном мракоборцами обскуре. В Лондоне стало неспокойно. А на плечи целителей больницы Святого Мунго опустилась тяжелая ответственность за жизни десятков магов и даже магглов. Пострадавшие при очередном всплеске энергии обскура люди заполнили собой все этажи и палаты. Лишь в кладовой царила тишина. Сунбин сидел на старых скрипучих половицах, и осторожно разматывал бинт, наложенный на правую руку. Кожа перестала гноиться, обгорела, и если бы не чёрный цвет, увечье можно было принять за сильный ожог. Сунбин хмыкнул, осторожно поворачивая руку то в одну сторону, то в другую. За десять лет он успел свыкнуться с болью, она стала тем, с чем можно мириться или заключать сделки, такие как, если он не будет резко дёргаться — то и резкого приступа не последует. Но с наступлением лета, боль пропала. Он уже и позабыл, каково всё время бояться использовать правую руку. Но прятать её за чарами всё же приходилось, в ином случае от родителей это не укрылось бы. Юноша вздрогнул, когда сзади скрипнула дверь, послышались тихие шаги и кто-то сел совсем рядом. Он поспешил завязать бинты обратно, но от чужого взора это не скрылось. — Опять болит? — тихо спросила девушка в лимонном халате. — Сунбин, тебе стоило бы обратиться к нашим лекарям. — Не болит, — сухо отозвался он, пряча руку. — Это всего-лишь сыпь. — Знаешь, я, правда, не лучшая в своем деле, но это не похоже на инфекционное заболевание, — с обидой в голосе отозвалась она. — Амелия, — позвал Сунбин, — Я ценю твою заботу. У неё перехватило дыхание от искренности, которая отразилась в его глазах, оттенком напоминающих расплавленное золото. — Хорошо, прости меня, — она отвернулась и бегло обвела комнатушку взглядом. — Ты слышал о недавнем нападении обскура у Тауэрского моста? Сегодняшняя ночь обещает быть бессонной... Сунбин растерянно качнул головой. — Ты останешься на ночь? — Да, — Амелия пожала плечами, — Раненых много и я уж точно не буду бесполезной. Юноша беззлобно усмехнулся, думая про себя, что совсем не знает эту девушку. Разве что только то, что они были сверстниками. Они познакомились три года назад, при начале его практики, но за всё это время довольствовались недолгими разговорами в этой комнате. — Почему ты стала целителем? — внезапно спросил он. — Мои родители целители и провели большую часть жизни здесь. — Значит на это повлияли они? — Нет. Я сама захотела. Сунбин задумчиво кивнул, а она обратила взгляд к его идеальному профилю, про себя задавая вопросы, которые мучали её долгое время. — Работа моего отца связана с тёмной магией. Он мракоборец, — сказал он довольно нехотя, словно стыдился работы отца, — И он хочет, чтобы я калечил людей, а не исцелял. Повисла долгая пауза. Огонь факела отбросил свет на лицо Сунбина и Амелия прочитала на нём странную, неясную ей эмоцию. — А ты можешь хотя бы раз подумать о том, чего хочешь ты, а не он? — выдохнула она и пролепетала это так легко, что Сунбин едва сдержал горький смешок. Что-то тёмное, прячущееся совсем глубоко в груди, но ощущаемое всем нутром, зашевелилось и вновь начало шептать ему слова, которые он бы не хотел слышать. Но они всё время преследовали его. Иногда Сунбину удавалось сбегать, а иногда приходилось мириться, как сейчас. Голос вопрошал, зачем ему жить? Да, зачем он живёт? Его дни сочтены, а каждое новое утро, которое он встречает — всего лишь игра наперегонки со смертью. Но смерть рано или поздно догонит его. Она всех догоняет. Ожог на руке неприятно кольнул и юноша вздрогнул, скорее от неожиданности, нежели от боли. — Да, думаю, я могу об этом поразмыслить, — с улыбкой прошептал Сунбин, понимая, как легко ему удаётся говорить с Амелией. Наверное, это было связано тем, что они до сих пор оставались незнакомцами. — А тебя никогда не преследовали голоса в голове? Сунбин шутливо постучал пальцами по виску, а Амелия задорно рассмеялась. — С этим вопросом тебе обращаться не ко мне. Совсем скоро над больницей пропели трубы, оповещая целителей о прибытии раненых магов. Эта ночь действительно стала для него бессонной.

𓅨 𓅨 𓅨

Белые стены, люди в халатах, лица, разглядывающие его — всё слилось в одно. Веки сделались тяжёлыми, ему то и дело хотелось закрыть глаза и уснуть. Предаться блаженному сну и не просыпаться. Хаджон не помнил, что с ним произошло. Он только видел тьму. Всепоглощающую тьму, которую он хотел обуздать. Хаджон поплатился за это. Или чем ещё объяснить ужасную боль, что звенела где-то в области руки? — Чхве... вы меня слышите? — раздалось за пеленой тумана. «Кто это?» подумал Хаджон и вновь провалился в бессознательное состояние на несколько минут. Он пытался разлепить веки, но, казалось, будто они были запечатаны мощнейшими заклинаниями. Кто-то продолжал надоедливо бормотать, ко рту поднесли чашу и он, разомкнув губы, выпил горькую жидкость. Опять беспамятство. Когда размытые пятна стали приобретать очертания, а шум в ушах почти пропал, Хаджон обнаружил себя лежащим на койке. В нос ударил тошнотворный запах крови, он с трудом поднял голову, чтобы осмотреться по сторонам. Он был в просторной комнате, окруженный пустыми больничными кроватями. Что-то безлюдное и пустое было здесь. — Где я? — Хорошо, что вы пришли в себя, — чужой голос отозвался эхом в ушах. — В больнице Святого Мунго. Чхве обернулся к нему, и с недоумением нахмурился. Он обращался к памяти, но она упорно не отзывалась, прячась на окраинах разума и ускользая от него всё дальше и дальше. — Я дал вам лекарство, — пояснил мужчина в лимонном халате. — Оно избавляет от боли, но от него туманится разум и теряется память. Но это всяко лучше, чем ничего, правда? Вы едва не лишились руки, нам пришлось её заново сшивать. Целители каждый день смотрят в глаза смерти и ему ничего не стоило поведать об этом ровным тоном, словно он рассказывал о погоде за окном. Мужчина стоял спиной к Хаджону, спрятавшись за ширмой и увлечённо смешивал различные эликсиры. — Что за лекарство? — Дурманящая настойка, мистер Чхве. — Мне нельзя такое пить... — начал он, но резко прервался приступом кашля, —Согласно магическому протоколу, мракоборец не имеет права принимать дурманящие напитки. — Увы, но мракоборцев без руки не бывает, — простодушно пожал плечами целитель. Он подошёл к Хаджону и протянул флакон с ярко красной жидкостью. — Выпейте. Это крововосполняющее зелье, а вы много её потеряли. Чхве посмотрел на свою праву руку. Она опухла и вся была покрыта ранами, которые только начали затягиваться. А локоть же был обмотан белой тканью, что уже успела пропитаться бордовым цветом. Он невольно не мог оторваться от этого зрелища и долгое время смотрел в одну точку, кажется, едва ли до конца понимая, что с ним происходит. — Что со мной будет? — голос прозвучал сдавленно, хотя ни один мускул на его лице не дрогнул. Он остался непроницаемым. — Вам придётся научиться держать волшебную палочку в левой руке, мистер Хаджон. Хаджону казалось, что он провёл в той комнате мучительную вечность, хотя лекарь и сказал, что он пробыл в беспамятстве не больше нескольких часов. За пределами больничной палаты кипела жизнь. Целители, добровольцы, только готовящиеся к такой ответственности, раненые обскуром маги, вихрем носились по коридорам больницы. Мир закружился, а когда догнал, больно ударил в затылок. Чхве вновь почувствовал головокружение и слабость во всём теле, но кто-то удержал его за локоть здоровой руки за мгновенье до падения. — Осторожно, господин Хаджон, — раздалось где-то над головой. Только с упорными стараниями, Чхве наконец понял, кто перед ним стоял. — Кэролл? Что вы здесь делаете? — Мне отправили сову с просьбой немедленно явиться в Мунго. Нападение обскура было действительно разрушительным... Статут о секретности серьёзно нарушен, многие магглы ранены, некоторые и вовсе убиты. — Великобритания столетия не видела обскуров, а этот оказался крайне сильным. Мы его недооценили. Хаджон пришёл в себя и мог стоять на ногах самостоятельно, хотя в голове молоток по прежнему отсчитывал удары, что приносили боль гораздо хуже любой другой. Он не мог полностью взять над собой контроль, больше напоминая мага под воздействием чар «империо». — Это уж верно, господин Чхве. Кэролл замолчал на долгие минуты, и когда начало казаться, что он уже ничего не скажет, он вдруг с одобрением добавил: — Хороший у вас сын, Хаджон. Он целую ночь провёл в больнице, помогая раненым. Из него выйдет такой же искусный целитель, какой из вас мракоборец. — Мой... Сунбин? — недоумённо спросил Хаджон. Слова Кэролла неслись быстрее, чем он мог их разобрать. — Но как же... сейчас он должен быть дома. — Право, я видел его своими глазами, мистер Чхве! — оскорбился целитель. Быть может, память у него уже была не такой хорошей, как годы назад, но спутать те же переливающиеся золотом глаза, доставшиеся юноше от прекрасной Ёнджи, он не мог. — Он устроился на практику, разве вы не знали? — Нет. Я не знал. Как забавно посмеялись над ним обстоятельства, когда в следующий миг взгляд притянуло к магу, что разлёгся на холодном полу, не показывая признаков жизни. А над ним нависал его сын, Чхве Сунбин, облачённый в халат, что был покрыт кровью.

𓅨 𓅨 𓅨

Чхве Сунбин не понял, как оказался здесь. Он только помнил разъярённый взгляд отца и то, как он по собственной воле пошёл вслед за ним. Всякий раз, когда отец на него смотрел так — с презрением, злостью и разочарованием — Сунбин становился маленьким ребёнком, что самоотверженно бросился бы в огонь, но не стерпел бы ненависть отца. Иногда он думал, действительно ли Хаджон так ненавидел его? Они оказались на безлюдной улице у выхода. Благодаря нужным чарам все голоса остались за стенами больницы. Стояла оглушительная тишина, редко прерываемая шумом из дальних маггловских улиц. Вечер выдался душным, а небо только-только окрашивалось в лиловые цвета рассвета. — Как долго ты мне врал? — Три года. — Полагаю, тебе приходилось пропускать уроки с Андерсом ради этого? — голос Хаджона звучал спокойно. Он всегда так разговаривал перед тем, как обрушить свой гнев. — Ответь мне. — Да. — Ты три года обманывал меня? И ради чего? Ради работы здесь, в этом захолустье? Ты мой сын, ты носишь фамилию моих прадедов. Клянусь Богом, тебе здесь не место! — Я хочу этого. Это единственное решение, которое я принял сам, — Сунбин оторвал взгляд от лица Хаджона и, нахмурившись, посмотрел на его руку: алые капли стекали с насквозь промокших бинтов на землю. — Отец, твоя рука... Хаджон наконец обернулся к нему, и заметив сострадание в его взгляде, почувствовал боль гораздо хуже той, что приносила изуродованная рука. — Ты ещё будешь пререкаться со мной? — рявкнул он, чувствуя, как крупицы самообладания исчезают вместе с сознанием. Мир вновь стал размытым. И, о, боги, как же горела рука. — Что я делал не так, Сунбин? Я всегда хотел для тебя... — Ты никогда не желал для меня лучшего, — оборвал его надломленный шёпот. Лицо обожгло звонкой пощёчиной. Сунбин с недоумением поднял взгляд на отца, чувствуя, что сердце расщепляется на части от мучительной боли. Горечь сдавила грудь, чтобы разбежаться потом по всему телу острыми иголками. Он всегда старался стать для него хорошим сыном, а Хаджон для него хорошим отцом — никогда. А в застывших глазах читался только обращенный к нему вопрос: «Разве я делал недостаточно? Я ведь всегда старался ради тебя.» Даже голос тьмы притаился в то мгновенье, спрятавшись в закоулках израненного и слабого сердца.

𓅨 𓅨 𓅨

Стояло раннее утро. Дом ещё спал. Только домовые эльфы трудились на кухне, готовясь подать господам завтрак. Ночные тени исчезли, уступая место солнечному свету, что проникал через панорамные окна в просторную гостиную, которая утопала в бордовом цвете. Шторы, диваны, стены — всё окрашено фамильными оттенками. Хаджон сидел в кресле, украшенным золотой росписью. Он всё думал о том злосчастном дне, когда даже Кэролл подтвердил, что шанса на спасение руки нет. Со дня нападения обскура прошла неделя, а Магический Конгресс Управления по Ирландии, с закатом того дня выслало письмо, в котором ему любезно сообщили, что он, Чхве Хаджон — лучший мракоборец во всей Британии, — отстранён от службы! Ему понадобилась ровно неделя, чтобы осознать это. И вместе с пониманием пришла пустота, что заполнила его сердце. Половицы заскрипели, вырывая Хаджона из неприятных мыслей. — Ты звал меня, отец. Хаджон вздрогнул, поднял взгляд на сына и кивком указал на противоположный диван. Но Сунбин остался стоять. — Верно. Я хотел оповестить тебя о том, что твоя птица попыталась взлететь, но упала. Я нашёл её в саду под твоим окном. Сунбин только после его слов заметил пересмешника, лежавшего на центральном столе, жалобно озиравшегося по сторонам. Казалось, птенец знал нечто ужасное, что не было известно ни Хаджону, ни Сунбину. — Ты взял с собой волшебную палочку, как я просил? — Да, — вздохнул Сунбин. — Что ты хочешь, чтобы я сделал? — Надеюсь, работа в больнице Святого Мунго не выбила из тебя все знания. Назови мне три непростительных заклятия. — Империо, круциатус, авада-кедавра. — Верно, — одобрительно кивнул Чхве, — Но ты знал, Сунбин, что использование круциатус не всегда наказуемо? — Что?.. — промолвил юноша пока не понимая, что задумал Хаджон. — Нет, я не знал. — Иногда мракоборцам приходится допрашивать заключённых. И иногда заключённые могут подолгу молчать, лгать, дурить нас. Первый раз я использовал круциатус, когда мне было шестнадцать. Я был на год младше тебя. То время вышло трудным для магической Британии. Хаджон замолчал, вновь погружаясь в свои воспоминания. Перед мысленным взором возник образ мужчины, который ещё долго его преследовал в кошмарах. Он был привязан к стулу, хотя в верёвках уже давным давно пропала нужда — круциатус выбил из него все силы. Юный Хаджон смотрел на него с примесью страха, злости и омерзения. Может быть, именно тогда его сердце заледенело навеки, а затем разбилось вдребезги, оставляя в груди только осколки льда. — Он был отцом друга Хансоля. Брат потом весь год не разговаривал со мной, полагая, что это я убил отца его лучшего друга. Я не делал этого, но в чём смысл оправдываться? Разве пытать кого-то лучше, чем убить? — Нет. — Да, верно, Сунбин. Ты должен понять, что целитель — работа не для такого, как ты. — голос его вдруг переменился, и стал сочувственным. — Возьми палочку и используй круцио. — Но на ком? — юноша почувствовал, как задрожали руки. — А ты видишь кого-нибудь ещё в этой комнате? — лицо его оставалось безмятежным. — Я дам тебе выбор, которого не было у меня. Взгляд Сунбина упал к птенцу. Он яростно замотал головой, и зло выплюнул: — Я не стану этого делать. — Ты можешь применить круцио ко мне. Зачем птице мучаться, верно? — Нет! — Да. Хаджон поднялся и подойдя к сыну, направил конец его волшебный палочки себе в грудь. «У него такие холодные глаза и грубый голос.» — подумал он, глядя на отца. Слёзы беззвучно скатились по его щеке. Похоже, сегодня призраки решили позабавиться над Сунбином... «Убей его. Убей его.» — твердил мрак внутри. — «Ты ведь так хочешь этого, разве нет? Хочешь. Хочешь...» — повторял он. Но эта тьма не принадлежала Сунбину. Он направил свою палочку на птицу. Она долго извивалась, прежде чем умереть. Прежде чем Хаджон сказал «достаточно». В ту ночь Сунбин не смог уснуть, ночные тени стали безобразными, в них Сунбину мерещились поющие пересмешники. Он спрятал голову под одеялом, пение стало глуше, но всё так же продолжалось. «Я уйду отсюда» — пообещал себе он. А затаившееся в его сердце зло лишь рассмеялось. Ведь скоро он действительно уйдёт. Но только демоны в его душе знали, что навсегда.