Глава 10. Оттиск

      Как молоды мы были,       Как искренно любили.       Ничто на земле не проходит бесследно,       И юность ушедшая всё же бессмертна       Лишь в наших сердцах.       Годами уходит тепло той весны,       И горькие тени ложатся на лица,       Мы больше не те, не горим, как огни,       В глазах наших боль неизбежно таится.       — Решила заняться поэзией?       Молодая женщина оторвала чернёную кисть от пергамента и подняла задумчивые глаза к гостю.       — Ты слышал об Учихе Итачи?       — Кто ж не слышал о нём? Ниндзя-отступник, что предстал белым и пушистым. Вся Коноха на ушах стоит вот уже два дня, — отозвался мужчина. — А ты… о нём, что ли? — он взглянул на стихотворение, написанное каллиграфическим почерком. — На кой он тебе сдался?       — Мне… почему-то кажется, что я знаю его всю жизнь.       — Влюбилась небось?       — А ты всё об одном, — слабо улыбнулась она мужчине и растёрла грудь. — Сердце болит…

***

      — А-а-а-а!       Громкий крик сменился бульканьем крови в глотке. Жидкость хлынула в горло от удара лезвия.       — Мамочка! — кричал писклявый голос, срывающийся на всхлипывания. — Помогите маме!       Маленькая фигура ребёнка склонилась над безмолвной матерью и трясла обмякшее плечо женщины. Это дитя только что вылезло из надёжного укрытия.       Кровь этих невинных благодаря тонким, отработанным ударам не пачкала одежду Итачи. Но ему было известно, что невидимые пятна, отпечатавшиеся запахом, картинами, звуками... больше не могли быть смыты.       Знакомые улицы, прямиком из кланового детства, петляли сквозь квартал — обездушенные и забытые. Итачи редко бывал на этой земле, выделенной клану деревней. Большую часть времени он проводил на миссиях, а в перерывах — в комнате Анбу.       Но когда ему выдали то самое задание — что возложило на его плечи непосильную ношу, — он сидел на крыше и изучал лица жителей. Воспоминания о событиях восьмилетней давности, раз за разом всплывая в памяти, оставляли свой отпечаток — он видел их, будто наяву. Видел себя, маленькую фигуру, стоящую на крыше дома Шисуи.       Неприступный ли гений, исполнительный ли и верный Конохе ниндзя — его не волновали эти характеристики. Итачи волновала лишь цель. Но он прекрасно понимал, как его видят другие.       «На самом деле, внутри него бушует целый ураган». Шисуи взглянул вниз, смотря на подрагивающие пальцы Итачи. Мальчик отлично контролировал язык тела и прятал эмоции. Но даже ему не удавалось контролировать всё.       «Я и сам такой», — с грустью отметил Шисуи, осознавая, насколько обманчиво выглядела его собственная уверенность. Почему-то люди — или Учиха — предпочитали не демонстрировать страсти, рвущиеся изнутри.       Двое мужчин, прозванные гениями клана. Шисуи — сильнейший ниндзя своего поколения, имя которого внушало страх после достижений в Третьей мировой войне. И Итачи — сильный, рациональный наследник клана. Итачи, впитавший убеждения человека, который был ему почти старшим братом. Тем, кто заслужил его уважение. Учиха Шисуи.       Они разделяли одну идею, строили планы по предотвращению переворота — хотя их отношения начались со слежки Шисуи по приказу полиции Конохи. Но никому из правящей верхушки не было известно о том, что они действительно доверяли друг другу.       Кто знал, что повлияет так много факторов? Шисуи потерял на войне лучшего друга и нашёл отдушину в младшем. Итачи даже не доходил ему до груди, когда они познакомились. Он глядел своими не по возрасту умными глазами, из-за Фугаку-сама посвящал всё время тренировкам. Этот ритм жизни отзывался болью понимания в самом Шисуи. Когда за шаткими стенами деревни война, когда экстренно приходится учить новые техники. Когда от твоей подготовки напрямую зависит твоё выживание.       Учихи прослыли чёрствыми и неоправданно жестокими шиноби. Но эти слова были сплошь наполнены предрассудками семидесятилетней давности. И их абсурдность всё нарастала по мере отсутствия виновника в смерти Четвёртого Хокаге. Безрезультатные поиски шарингана, который контролировал Кьюби.       Но была в этих полных предрассудков словах часть правды. У Учих не было склонности к демонстрации чаяний души.

__________________

      Итачи, несмотря на впечатление, которое производило его бесстрастное лицо, не был бесчувственным и холодным — то лишь маска, отточенная многолетним боевым опытом. Мальчик — а он был мальчиком — умел улыбаться. И его редкий смех слышала лишь семья. Может быть, он исчез после четырех лет? Когда он побывал на поле битвы, куда привел его Фугаку?       Сердце пятилетнего Итачи бешено колотилось, когда он держал на руках сверток — младшего брата. Этот смешной, сморщенный младенец стал его новой семьей. Итачи, отягощённый воспоминаниями о сражении, в тот момент осознал, насколько велика и ценна жизнь.       «Я защищу тебя», — пообещал Итачи, чуть сильнее сжав пелёнку.       Он понимал: не только его семья важна. Другие дети тоже чувствуют ту же радость от рождения брата или сестры. Эта мысль стала основой его мечты о мире — мечты, противоположной ужасам войны и смерти.       Но реальность раз за разом разбивала эти надежды. Итачи чувствовал себя беспомощным и слабым — ребёнком, который ничего не мог изменить. Ему нужна была сила. И он осознал это снова, когда страх потери охватил его после гибели товарищей. Они совершали ошибки, им недоставало навыков — но они умирали слишком рано. За своё сокращённое войной детство он слишком часто видел, как легко обрывается жизнь.       Но Итачи, будучи шиноби, умел брать себя в руки. Умел отключать эмоции и переключать внимание на действия. По этой причине он получил должность Анбу в одиннадцать лет, соответствуя всем требованиям, которые выдвигала деревня.       И всё же, даже он — «гений клана Учиха» — сталкивался с вопросами, на которые не находил ответов. Как остановить машину, что уже начала свой ход? Как привести всё к миру, не выбрав ни одну из сторон?

***

      Июль 71-го года       Холод камня проникал сквозь одежду. Маска Анбу, спустя несколько месяцев почти прилипшая к лицу, не показывала эмоций.       Мысли крутились в голове Итачи. Поиск решения того, во что была втянута вся Конохагакуре. Он раз за разом прокручивал варианты, но все они сводились к тревоге за будущее. Каковы шансы, что разработанный ранее план обернётся успехом?        Итачи толкал себя туда, куда бы иные предпочли не влезать. Самый приятный сердцу вариант на практике никогда не оказывался правдой. Что, если не получится?       Что делать в случае неудачи?       К сожалению, в голове не было ответов — каждый вариант будущего заводил в тупик.       Его безразличные, точные размышления тревожились волнами, растекающимися по груди. Тревога тонко проникала под маску невозмутимости.        Итачи ощутил незнакомое присутствие. Неутомимые цикады трещали всё громче.       — Шисуи? — он поднял глаза наверх. — Это ты?       Итачи почувствовал, как скользнул по спине футляр танто.       — За мной, — донеслось от Шисуи сверху.       Итачи побежал следом, внутренне смутившись странной спешке.       Воздух у голого ущелья был значительнее прохладнее, чем в лесу. Он был полон густой влаги. Все ближе становились звуки водопада. Когда лес поредел, на небе показала свой лик бледно-серая луна.       Шисуи, бежавший перед ним, наконец остановился.       — Уже слишком поздно, — тихо сказал он. — Переворот не остановить       До Итачи не сразу дошёл смысл сказаного. Он замер, его ноги приросли к земле. Шисуи так и не обернулся.       — Если начнётся гражданская война, другие деревни не упустят шанс напасть на Коноху, — продолжал он.       Серую боевую одежду Шисуи трепали порывы ветра, набравшие силы у обрыва. Влажные капли водопада долетали до двух Учих.       — Данзо... забрал мой глаз.       Шисуи, наконец, обернулся. Две кровавые дорожки потрескались на его коже, берущие начала из черного провала, где ранее располагался правый глаз.       Итачи не верил, что Шисуи был способен получить столь серьезное ранение.       Итачи дрожащими глазами наблюдал, как тот положил правую ладонь на левую глазницу. И пальцы вошли под веки.       — Я могу положиться только на тебя, мой лучший друг, — Шисуи улыбнулся. — Пожалуйста... защити деревню и честь клана Учиха.       И Шисуи протянул ему... кулак. Итачи послушно подошел к нему, но еле заметно дернулся, когда его руку обожгла теплая кровь.       — Я постараюсь, — прошептал он, но голос его прозвучал чуждо, как отзвук долгих тренировок и привычной дисциплины. В груди нарастало что-то тяжелое, давящее, расползавшееся по всему телу и жгуче отдававшее в глаза.       Мысли его расплывались, как лёд в летнюю жару. Мальчик отчаянно искал варианты решения. Попытку решить сказанное. Сорванный план, гражданская война, предательство Данзо…       Что могло помочь?       Голос перед ним вывел его из размышлений.       — После моей смерти кое-что изменится. Я оставил записку.       Шисуи улыбнулся — той самой улыбкой, полной спокойствия и принятия. А затем сделал шаг назад.       — Шисуи! — крик Итачи пронзил ночь. Он рванулся вперед, но успел ухватить только пустоту.       Итачи застыл, глядя, как фигура друга исчезает в темноте, и с белым всплеском пены растворяется в глубине. Мир вокруг замер. И вместе с ним замерло что-то в Итачи.       Боль разрывала его изнутри, проникала в каждую клетку, выжигая все живое. Казалось, что это не Шисуи умер. Умерла часть самого Итачи — та, что хранила тепло воспоминаний. Шисуи был единственным, кому он мог доверить свои страхи. Единственным, кто понимал.       Краснота стелила глаза. По лицу Итачи стекали кровавые слезы.       Дзюцу, о котором только слагали легенды, которое пробуждалось лишь у единиц... Гений клана Учиха, Итачи, смог его обрести. Мангекё Шаринган, желанный многими.       Но плату за эту силу предпочёл бы заплатить лишь тот, кому нечего терять. И именно тот, которому нечего было терять, не смог бы её обрести.

***

      — Вы говорили, что ваш друг отдал вам шаринган, — обратился к капитану Итачи.       После расправы с ниндзя из Кусагакуре отряд Анбу продолжал путь. Капитан, Хатаке Какаши, прислонился к дереву и внимательно изучал жёлто-коричневый пергамент с намеченными точками. Он занимался подбором места для следующей засады отряда. Услышав вопрос, Какаши повернулся к Итачи.       — Это было его желание, — ответил тот задумчиво.       — А вы должны уважать его желание? — снова донеслось от непривычно разговорчивого Итачи.       — Да. По крайней мере, я пытаюсь это сделать… — ответил Какаши и открыто посмотрел на Итачи. — Я знаю о происшествии с Шисуи. Ты об этом?       — Нет, — покачал головой тот и невозмутимо продолжил: — Я в порядке.       — Вот как? — отозвался Какаши спокойно. — Если что, дай мне знать. Помогу, чем смогу.       — Хорошо.       Но Итачи больше никогда не говорил об этом.

***

      После смерти Шисуи всё становилось только хуже. Катилось с горы в обрыв. Туда же, куда погрузилось его тело. Итачи даже не удалось найти останки. Шисуи в секунды перед гибелью уничтожил всё, что дало бы врагу воспользоваться силой Учиха, желанной даже после смерти.       Итачи искренне нёс последнюю волю человека, ставшего ему дорогим братом.       Он не должен был поддаваться власти эмоций. Он должен был нести те обязательства, что передал ему Шисуи. Шисуи вверил это Итачи.       Мальчик, сидящий на крыше, поднял взгляд к чёрному небу, испещрённому белым жемчугом звезд, проговорив:       — Я не смогу защитить всех…       Он так и не мог найти ответ, как исправить то, что происходило.       Итачи удалось спасти жителей деревни и предотвратить гражданскую войну — тем самым не спровоцировать другую, между странами. Мир только оправился и был слишком шаток, чтобы лидеры государств устояли бы перед соблазном захватить территорию ослабленной страны Огня.       Он спас Коноху. Он спас брата. Единственного выжившего той ночи, когда тишина стала страшнее любого крика.       Жизнь Итачи была выстроена из расчёта и неизбежности. Эмоции в ней были роскошью, на которую он не имел права. Ответственность стала его крестом — тяжёлым, добровольно принятым.       Итачи давно превратил себя в инструмент. Он был лезвием, которое должно было резать — и не думать о боли. Его существование стало разменной монетой: угрозой для Данзо, щитом для Конохи, ступенью для будущего младшего брата. Тень — вот кем он был. И в этой тьме он должен был оставаться.       На момент вступления в эту роль ему исполнилось тринадцать. Он был достаточно взрослым для этого.       Он не жалел о своей жизни. Не позволял себе. Сожаление — это слабость, а слабости в его мире не было места. Он не отвергал ответственность и не бежал от кошмаров. Каждый из них был заслуженным.       Чем дальше он уходил от Конохи, тем яснее становилась правда. Чем глубже вживался в роль предателя, тем убедительнее она становилась. Он принимал ненависть деревни как нечто должное — и, быть может, даже справедливое.       Это тоже было частью его долга.       Боль Итачи, которую он ежедневно испытывал, становилась частью его существования. Она служила ему для напоминания цели, которую он должен был выполнить.       Итачи был слишком разумен, чтобы поддаться порыву. Слишком предан своей миссии, чтобы позволить себе хоть раз свернуть в сторону. К девятнадцати годам, более шести из которых прошли в отступничестве, он лишь смог утвердиться в когда-то выбранном пути.       Жизнь словно и не позволяла ему другого?       И все же план его жизни нарушило появление Саске. Истина, открывшая настоящие последствия выбора, который был когда-то принят им.       — Кха-кха… — Итачи остановился перед домом, захлёбываясь кашлем. Организм, истощённый годами изоляции, отказывался повиноваться. Горячая, солоноватая кровь стекала по его ладони, прорисовывая линии судьбы — запутанные и кровавые, как и весь его путь.

***

      Коридоры были наполнены тишиной, в которой таилась какая-то затаённая угроза. Замысловатые узоры на стенах то и дело дрожали в нервном свете колеблющихся огоньков свечей. Пламя жадно пожирало кислород, и тепло, исходящее от него, медленно пропитывало холодный камень. Лабиринт путей переплетался, словно замысел, понятный лишь одному человеку — хозяину этого убежища. Любой, кто рискнул бы проникнуть сюда, не ушёл бы незамеченным — и уж тем более не унёс бы отсюда его тайны.       В одной из стен возвышалась массивная дверь, обшитая железом и потемневшим деревом. За тяжёлой толщей камня растворялось едва слышное дыхание. В крошечной комнате, освещённой единственной свечой, на скромной деревянной кровати, укрытой тонким коричневым пледом, лежал юноша. Его тёмные глаза медленно открылись, отражая слабый свет. В их глубине вспыхнула влажная искра, прежде чем исчезнуть в привычной пустоте.       «Пятьсот пятьдесят шестой день», — подумал Саске, продолжая безмолвный отсчёт.

***

      11 апреля 79 года       — Что ты здесь делаешь?       Неджи повернулся. На лице проступали вены, обильно сгустившиеся вокруг глаз. Сквозь молочную кожу они просвечивали синью.       — Я тебе не помешаю, — ответил Хьюга.       Я с удивлением покачала в руке вакидзаси. Не особо длинное, размером от локтя до кончиков пальцев, лезвие изгибалось под углом в пару градусов. Деревянная рукоятка, пропитанная чернилами, впитала влагу от ладони. Футляр, такой же изогнутый, закреплённо висел на поясе. Неожиданно было увидеть Неджи в месте для тренировок. Моём месте для тренировок.       Здесь лучи светили более ярко и жестоко. Слева, сквозь ряд тёмных стволов, виднелся обросший мхом обрыв. Если подойти ближе, можно ощутить, как играют с одеждой сильные порывы ветра. И застыть, потому что к земле приковал вид Конохи с высоты. Она здесь принимала иной, простой и негрозный облик. Жёлтые, белые — яркие рифлёные крыши домов отражали блики солнца… Чем выше заберёшься, тем свободнее себя чувствуешь.       За Неджи не водилась репутация болтливого собеседника. Не услышав ответа, он продолжил заниматься своим делом. Мальчишка часто носил белое кэйкоги, по традиционным силуэтам которого отличались Хьюга.       Его туловище наклонилось, тогда как руки взлетели на манер птицы. Восемь Триграмм Сто Двадцать Восемь Ладоней — стало понятно, какую технику он отрабатывал. Её побаивались. Очень неприятно попасть под технику, которая перекрывает поток чакры. Приём, тем не менее, хорош для захвата заложников. В бою Неджи не раз и не два сокращал нам время.       Пока Неджи привычно размахивал ладонями по воображаемому противнику, я опёрлась на бедро. И задумалась. Когда это Неджи настолько расслабленно себя почувствовал, что без разрешения посещал моё место для тренировок?       Я подошла ближе. Концентрация чакры в воздухе была еле ощутима — Хьюга прекрасно контролировал её поток. По обычаю усиливался южный ветер, который набирал силу из-за отсутствия препятствий. Во время активной нагрузки он, кстати, служил неплохим спасением от жары, когда чакра ушла на отработку техник, не в состоянии регулировать температурный обмен.       — Как ты нашёл это место? — спросила у него.       — Бьякуган, — помедлив, коротко ответил Неджи.       — А почему тогда не тренировочный полигон Хьюга?       Он помолчал с секунду, сосредоточенный на движениях.       — Хотел сменить локацию.       Ему даже в голову не приходила странность. До сих пор. Я бессильно ухмыльнулась, почему-то ощущая радость, и приступила к занятиям. Вакидзаси, названный мной Ясуси, разрубил парящий лист, снесённый с дерева. Две половинки от трения взлетели и начали плавное падение к земле. Глаза мои сосредоточенно выискивали неточности — и нашли. Центральная жилка осталась на одной из сторон… Это был худший результат, чем вчера.       За именем, данным мной вакидзаси — Ясуси, — крылось прозаичное значение, которое я вкладывала в обучение мечу. Природа любого холодного оружия кроется в том, что оно создано для убийства. А не защиты. И в этом крылась неприглядная правда, когда Саске заметил мой талант во владении мечом, но не акцентировал внимание на разнице между плотью демонов и человека. Она, несомненно, была. Хотя внутренности человеческие от животных не отличались разнообразием, я не была чьей-то машиной. Сложно было воспринимать мыслящего и чувствующего человека как мясо. Убивать демонов и убивать людей — разные вещи.       Молчаливо прошла и наша тренировка. Я занималась в стороне от Неджи, разогреваясь чакрой и отрабатывая дзюцу атаки. А Неджи, даже только прибыв в деревню с миссии, вместо отдыха добросовестно тренировал удары. Они с Ли вырабатывались на «отлично» по критерию «трудолюбие». Потом Хьюга занялся тайдзюцу, скорее всего, когда истощился запас чакры.       А мои сегодняшние тренировки должны были быть нацелены на отработку недавно изученной техники. Но из-за непредвиденных обстоятельств, то есть гостей, планы пришлось перенести.       Под звуки ударов и звона оружия пролетело что-то около четырёх часов.       Неджи опустился к тканому мешку и планомерно складывал туда оружие. Я сидела рядом и наслаждалась тишиной. Уши отдыхали от хлопков.       Длинные чёрные волосы Неджи разметались по спине. Не один и не два шиноби отдавали техникам Хьюга должное за их красоту. Они своими движениями напоминали танец. Плавные, отточенные движения завораживали. К тому же, его волосы... Мало кто из шиноби — и эта истина понятна всякому — может позволить себе отрастить волосы ниже плеч. Эта привилегия доступна высшим слоям гражданских и шиноби, что стремятся продемонстрировать свою силу. Глава клана и все выдающиеся шиноби из клана Хьюга носили длинные волосы. В смертоносном танце они повторяли такт движений — и пугающе пробуждали восхищение красотой, возможно, последних секунд своей жизни в душе противника. Танец и сочетающаяся в нём сила не могут не будоражить. Спокойствие, отражённое в безразличных белых радужках глаз, уверенность, заключённая на кончиках пальцев…       Неджи, закончив упражнения, привалился к дереву по соседству и закрыл глаза. Я хмыкнула и тоже прикрыла их.       Между нами проходило молчаливое соглашение, как только мы начали работать вместе. Взаимопонимание — по крайней мере, мне казалось, что оно читалось ясно для всех. Мы никогда не обсуждали его, не вели разговоры вне тренировок. Может, всё это просто ложь? Обманка из-за моих собственных чувств?       Я распахнула потяжелевшие веки. Футболку подхватил ветер, и невидимые прикосновения холодили кожу. Меня пронзила тонкая атмосфера. Глаза Неджи, тоже открытые, смотрели вперёд, к окончанию обрыва.       Неджи… не незнакомец для меня. Я провела в Конохе больше половины предыдущих лет жизни. Видела и поняла многое. Я могу признать ошибки, потому что в моём поведении они встречались. У меня появились люди, которых я могла бы назвать друзьями и товарищами. Почти странно для меня прошлой, стоит только вспомнить отношение к этому миру.       Все эти годы в юном теле я не смирялась с ситуацией, в которой оказалась против воли. Я ненавидела этот мир. И я ненавидела давящую на плечи тяжесть понимания, что никто не сможет увидеть меня. Я чувствовала себя чужачкой, непонятой, запертой в теле и вынужденной проживать все годы под маской. Смешно, ведь я ненавидела маски. За притворством крылось подавление своей личности и попытка приспособиться, чтобы никто не увидел меня настоящую. Не распознал девушку Серу де Гоот, а лишь сироту из приюта Конохи.       Но всё сдвинулось с мёртвой точки. Сначала странно искренний, добрый к другим Шикамару. Потом Ли и Неджи. С ним мы прошли миссии, и его сущность я понимала. Я бы могла назвать его другом даже яснее, чем Нару. Мы почти не разговаривали по душам, но странная близость возникла от понимания его поведения.       Верно. Общие негативные ситуации сближают. Даже если моя была в далёком прошлом, покрытым пылью звёзд и галактик, а его разворачивалась прямо на глазах. Я заметила эту закономерность пару лет назад, когда вокруг меня были обиженный мальчишка Учиха и не менее разбитый одиночеством, не сидящий на месте Узумаки. Но сближают... не ситуации. По крайней мере не факт их наличия. На самом деле, кроется за этим простым на первый взгляд положением коктейль человеческой психики: страдания, сочувствие к себе, понимание затраченных усилий, чтобы выбраться из того, во что тебя окунули ещё дитём, а также эмпатия и обретение уважения к себе.       В общих фразах «народной мудрости» можно найти не только предрассудки былых времён, но и описание закономерностей ситуаций, а иногда — поведения. Им нельзя верить всецело, но изредка они попадают в точку. Ведь пережитое несчастье сближает. Опыт его преодоления... он, как жвачка, связывает вместе. Роднит крепче кровной связи. Это чувство и возникло у меня к Неджи Хьюга.       Нельзя точно утверждать, проявляется ли истинная личина в переломный момент. Но конкретные последствия, которые те оказывали на человека, пережившего их ещё дитём, предсказать можно очень точно. Особенно, если испытал то же.       Не так ли, Неджи из побочной ветви клана Хьюга? Догадываешься ли ты о причине моего к тебе отношения? И хочешь ли поделиться этим?       — Помнишь, что было полтора года назад? Во время экзамена на чунина? — повернула к нему голову.       — Я дрался с твоим бывшим сокомандником, Узумаки Наруто, — ответил мне Неджи, оборачиваясь. Тёмные волосы всё так же развевал ветер.       — Да, — мне даже не нужно было вспоминать. Я чётко знала последовательность событий. — Ты рассказал историю побочной ветви Хьюга. Рассказал свою историю, что стоит за понятием судьбы, открыл печать-клеймо, которое не даёт идти против главной семьи. И судьбу отца, близнеца Хьюга Хиаши.       — Да…       — В тот момент, наблюдая с трибун, болея за Наруто и слушая твой рассказ, я поняла кое-что.       Он задумчиво смотрел на меня, застыв в ожидании продолжения.       — Ты понравился мне, как человек. Мне мало кто в тот момент нравился, — я не улыбалась. Мне не было смешно. Мне хотелось… донести. Суть, от которой я постоянно отвлеклась. Сейчас, наверное, подходящее время?       — Я понравился тебе из-за этой истории? — спросил мальчик странно.       — Нет, — я посмотрела на обрыв. — Из-за боли. Она ясно читалась в твоих словах. Мало кто из сидящих на экзамене мог подумать, что члены побочной ветви клана Хьюга переживают клеймение. Я даже и подумать не могла, что за обычно уверенным фасадом сильнейшего Хьюги поколения кроется трагичное прошлое.       Белёсые глаза мальчика раскрылись. На мгновение глазные мышцы напряглись, и вслед за ними проступили вены бьякугана.       — Ты пожалела меня? — спросил он бесцветно.       — Жалость? Нет. Унизительно дарить человеку подобное чувство. Ты же слышал? Я тебя поняла. Веришь мне? — повернулась к нему.       Он смотрел неотрывно. Радужка, окаймлённая серым ореолом, дрожала в его прозрачно-белых глазах.       Я хочу, чтобы ты поверил в мою искренность.       Я хочу, чтобы ты поверил мне. И не повторил мой путь.       Ты не один, Неджи.       Та девочка, которая когда-то боролась с миром в одиночку и не ждала света, тоже не одинока — она со мной. Я не просто знаю, я понимаю. Чувствую это проклятие, которое горит клеймом. Оно несмываемой меткой въелось под кожу, не отпуская ни на миг. И там же, под ней — безысходность. Беспомощность. И глубокое, неподдельное одиночество. Когда единственные, кто тебя слышит, — это деревья да ветер. Когда только им можно показать свои сомнения. Да, Неджи? Не думаю, что тебе позволено сейчас любоваться природой. В твоём дне нет места тишине, только изнурительные тренировки, пот и жгучая боль в чакроканалах.       Идеально прямая осанка, сдержанный взгляд, строгие требования к себе и другим — ты выстроил крепость, за которую никого не пускаешь. Но что за ней? Что скрывает человек, который не позволяет себе ничего, кроме дисциплины, кроме образа «профессионального ниндзя» и «сильного Хьюги»?       Иногда самые ломающие события не разрушают, а закрывают ещё крепче.       Ты уверен: никто не поможет. Никто не избавит тебя от метки. Даже ты сам. Ты не будешь просить, умолять. Ты не станешь говорить о страхах, которые, как черви, пожирают тебя изнутри.       Ты знаешь, что твоя судьба предрешена.       Я так завидовала крестьянам, выросшим в полноценных, любящих семьях. Ведь нам с тобой этого не было дано, да, Неджи? Откуда ноги твоего очень правильного поведения, соответствующего, я уверена, всем требованиям, которые Хиаши предъявляет к наследнику клана?       Мы не одинаковые. Но среда, в которой мы выросли, сделала нас похожими больше, чем можно представить.       Я понимаю тебя. Я вижу твою боль — потому что она напоминает мне мою.       Девичье грустное лицо и твоё, мальчишеское, сливается в одно, принадлежащее отравленному «силой» человеку. Человеку, который отказался от мечты о поддержке и тепле, потому что счёл её несбыточной. Человеку, который убедил себя, что эмоции излишни.       Я знаю, что в конце ты скажешь, что просто выполняешь свой долг. Что твоя судьба — жертвовать собой ради других. Что этот факт не столь уж трагичен, ведь ты не видишь в жизни особых плюсов. Ведь твоё существование меркнет по сравнению с теми, кто горит ей.       Ты принял смысл, внушённый тебе кланом. Он стал твоим собственным. Ты не веришь, что можешь избавиться от своего клейма. Потому что у тебя нет надежды.       Ты — не Наруто. Ты не идёшь к цели, зная, что она невозможна. Ты даже не сомневаешься в этом.       Но ты не выберешься из этого круга в одиночку. Сам того не осознавая, ты продолжаешь возводить стены вокруг себя.       Ты сдался, Неджи.       Ты больше не мог глотать эту горечь, понимая, что тебе никогда не сбежать от клана. Поэтому ты подчинился. Ты решил принять свою судьбу. Потому что не видел другого пути. Потому что ты вырос в этом. Потому что это было твоей семьей, твоим миром и единственным домом, в который ты мог вернуться.       Ты даже не надеешься больше выбраться.       Ты застыл, как муха в желе, в собственных убеждениях.       Ты не веришь, что кто-то может помочь тебе. Что кто-то может показать тебе иной путь, чем тот, где ты остался в одиночестве и страданиях.       Ведь даже родители — мои, — и отец — твой — когда-то оставили нас. Твой отец добровольно расстался с жизнью за брата, оставив тебя в подчинении Хьюга. Охватывала ли тебя злость за него? За себя, что на тебе висит та же участь расстаться с жизнью за другого?       Что ты сделал со всей этой болью? Куда ты дел те чувства, если не с кем было поделиться ими? Когда от тебя ждали только смирения и подчинения их воле.       Но ты ошибаешься, Неджи. То, что ты не видишь другого выхода, совсем не значит, что его нет. Совсем не значит, что твоя жизнь будет столь одинокой всегда.       Я была в том же положении.       Увидь, Неджи.       Увидь меня. Увидь, что рядом есть люди, которые не проходят мимо, замечая твою боль.       В прошлом, в своём мире, я не обращала внимания на чужие страдания. Мы все там боролись за жизнь. И мы боролись в одиночку. Чужая слабость значила меньше, чем собственное выживание.       Я тоже уделяла все время силе. Но... если бы тогда, там, у меня тогда был человек, с которым я могла бы поделиться своей болью... Она была бы значительно, значительно легче.       Я бы знала, что не всё потеряно.       Я бы выбрала другой путь.       Ветер трепал белую ткань его кейкоги. Тёплые солнечные лучи освещали траву, касались моих ног.       В этом моменте было что-то странно уютное.       Неджи, наконец, отвёл взгляд.       Долго смотрел куда-то в пустоту.       А потом встал.       Подошёл ближе. Неджи выпрямился. Он смотрел неожиданно открыто. А его обычно напряжённые губы дрогнули, уголки едва заметно поднялись вверх.       Хьюга Неджи, я не могу решать за тебя.       Только ты решаешь, счесть ли мои слова пустыми. Только ты можешь решить, поверить ли моему взгляду.       Пусть он передаст тебе… всё.       Предательские слёзы я сдержала.       — Теперь я понимаю, почему тогда ты выбрала меня в напарники… — вдруг сказал Неджи.       Ах… Он о прошлом?       Ощутил ли он то же самое?

__________________

      Высокая фигура мужчины замаячила вдалеке. Сгорбленная спина, склонённая к раскрытой книге в руке, демонстрировала самый что ни на есть неподдельный интерес. Бывший сенсей опёрся на железные перила красного моста и вдумчиво зачитывался очередной эротической литературой.       — Здравствуйте, сенсей, — подошла к нему.       — Привет, — он оторвал глаза от пергамента, — Рива.       Я бы всё ещё числилась генином, согласись Какаши-сенсей меня тренировать. Но он отказался. И перестал обращаться ко мне с суффиксом «тян» после нападения Орочимару. Не уверена, что вообще могу предъявлять какие-либо претензии — моё отношение к нему всегда читалось достаточно ясно, пусть в конце и смягчилось. Неудивительно, что мужчина ответил тем же. Мало кому приятно вести разговор с недобро настроенной девчонкой.       Мужчина, никак не изменивший предпочтения в одежде за полтора года: всё тот же зелёно-синий наряд джонина Конохагакуре, — бережно сложил книжку с яркой глянцевой обложкой и сунул за пояс. Выпрямившись и став на две головы выше, Какаши послал мне взгляд «иди следом» и пошёл влево.       — Как ты поживала? — неожиданно спросил джонин спустя улицу.       Тёмная спина сенсея, как и несколько лет назад, неумолимо возвышалась над головой. Яркое солнце, разогревающее землю в самое пекло, когда звезда висит в зените, играло с тенями и бликами на его то чёрной, то светло-зелёной одежде. Он не повернулся, задавая вопрос.       — Хорошо, — сказала, не найдясь с ответом от неожиданности. Повременив и не слыша дальнейших слов, я спросила: — Как вы сами? Вижу, вышла новая книга?       Он плутовато оглянулся на меня. Из-под маски как всегда виднелся один лишь глаз, и то — вполовину заслонённый белыми прядями.       — Да… Новая история о приключениях детей героя. Но тебе это, скорее всего, неинтересно. Сам я… как видишь.       На этом и закончился наш обмен фразами, проведённый спустя время разлуки. Не знаю, где обычно обитает Какаши, но в деревне его встретить — целая редкость. Иногда можно опознать его наличие в северной или западной Конохагакуре по суматохе, создаваемой Гаем. С высоты особенно хорошо виднеются стройная зелёно-оранжевая фигура и светлые волосы сенсея. Они вроде как друзья с Хатаке. Как понимаю, Какаши только с настырным и упорным в стремлении общаться может водить что-то типа дружбы. Хотя вполне может обойтись и без неё — книжка заменит ему всё.       Мы пришли на полигон, знакомый мне тремя пнями вдалеке. И я быстро ощутила постороннее присутствие. Повернулась вправо, к лесной разносортной панораме. Оттуда, по якорям чакры, приближалась фигура. И вышла…       Я узнала забытое спустя годы лицо.       Саске, с невыразительно-заинтересованным выражением, шёл к нам. Тёмные глаза вперились в нас. Он стал значительно выше. Я активно расту, мои сверстники по телу тоже — но даже разница в несколько месяцев поражает. А мы… не виделись что-то около двадцати месяцев?       На нём была одежда, идентичная той, что я наблюдала в гендзюцу при первой встрече. Фиолетовые верёвки, подвязывающие пояс, свисали к коленям и при движении тёрлись о бёдра. Руки застыли вдоль тела, напряжённые. За локтём покачивалась чёрная рукоятка. Уверенное, окрашенное силой выражение застыло на почти незнакомом, повзрослевшем лице Саске. Хотя подбородок приподнимался кверху всё так же по-учиховски гордо. Но парень не казался окрылённым властью насилия. Выражение делало его… взрослым. Он явственно отличался от сверстников аурой, хотя мне сложно рассуждать объективно. Я могу быть предвзята насчёт Учихи, поскольку мне известен настоящий, близкий к моему возраст. Как я могла забыть столь важный нюанс? Лишь он и держал меня когда-то от потаённых мыслей, что я сошла с ума, что всё, окружающее меня, — бред, видение.       Саске выглядел сейчас гораздо более опытным, но былые впечатления об Учихе всё же расплываются в памяти. Ощущение, сквозившее в его движениях, наталкивало на мысль, что за годы, о которых я и понятия не имела, ему довелось пройти множество испытаний.       — Команда семь почти воссоединилась. Не хватает только Наруто, — сказал Какаши, как оказывается, наблюдающий за моей реакцией. — Но с ним пока не связаться… Наруто тоже должен сейчас тренироваться.       Саске оказался рядом, при этом не проронив ни слова.       — Может, скажете что-нибудь друг другу? По-моему, раньше вы были дружны? — спросил Какаши, смотря на нас сверху вниз.       — Привет, — сказала, оборачиваясь на рядом стоящего Учиху.       По сравнению с моей загорелой, полотняно-белая кожа будто долго защищалась от воздействия солнца. По рассказам, Саске жил под землёй? Даже сенсей, уверена, под маской более загорелый, чем призрачно-бледный Саске. Или это… усталость? Удивили спустя время и его словно выгравированные скульптором на мраморе черты. Природа — лучший создатель, как говорят? Он был красив, хотя эта красота не смогла пробудить бушующие в подростковом теле гормоны. И с тем он казался человеком, вышедшим на императорский бал. Фиолетово-чёрная гамма одежды притягивала взгляд. Одежда от Орочимару, судя по атрибутам. Змеиный саннин брал портного гражданских? Нарочитый стиль вкупе с удобством для ниндзя должен быть сделан на заказ. Саннин относился к своему новому телу с большим уважением. Идеально подобранная лиловая ткань роняла тень на подростково-мягкую линию челюсти и оттеняла чёрные глаза и сине-вороные волосы. Они падали на бледные скулы. Всё же странно бледен Учиха. Как он вообще попал сюда?       — Пока жителям неизвестно, что Саске вернулся в Коноху. Но скоро, уверен, эта новость станет не менее популярной, чем та, что разносилась по деревне неделю назад, — продолжил сенсей.       Саске ничего мне не ответил, просто уставившись вперед. Я почувствовала лёгкое прикосновение к костяшкам пальцев и заметила, как рука Учихи, словно невзначай, коснулась кожи. Вряд ли это случайность.       Вместо приветствия?

__________________

      — Саске.       Он обернулся.       У меня складывалось впечатление, что Учиха совершенно пассивен к происходящему вокруг и вместо этого хотел оказаться в другом месте. На тренировке он быстро разделался с сенсеем и вынужденно поплёлся следом за Хатаке.       — Что происходит? И чего ожидать? — я рассчитывала на ответы, которые за эти годы так и не получила. — Я стала сильнее, — нахмурила брови. — У меня было не так уж и много времени, но выжала максимум. Я… хочу, чтобы мы общались на равных. Терпеть не могу замалчивания, утайки. Я хочу быть… товарищами.       — Я не могу ничего рассказать, — ответил Учиха, глядя на меня.       — Почему? — какое объяснение на этот раз?       — Я не могу ответить.       Он даже не постарался придумать оправдание.       — Чего ты хочешь? — спросила у него.       — Отдохнуть.       — Почему я должна вытягивать из тебя слова? Не можешь заранее сказать о своих намерениях? Растерял разговорные навыки за отступническое время?       Его фигура мгновенно приблизилась, а правая рука вытянулась к моему лбу. Я тут же увернулась и ударила по коленям. Саске плавно, как увертливый змеёныш, уклонился и успешно обошёл направленный в бок удар ножнами Ясуси. Чакра мгновенно наполнила моё тело. Органы чувств, как у хищника, обострились. Уловив намёк на нехарактерный, искусственный ветерок, я сменила местоположение несколько раз и обернулась. Что происходит?       — Что ты творишь? — спросила громче, останавливаясь рукой о землю.       — Ты первая меня атаковала.       — Ты хотел применить технику, — я отвечала спокойно, но внутри закипала ярость и обида.       Я могу признать, что меня расслабило нарочитое спокойствие Конохи. Даже несмотря на все стремления и знание о разрушении мира, я забывалась в окружении дружелюбно настроенных ребят. Саске, похоже, проводил время в гораздо более враждебном окружении и нахватался ответного, жёсткого и агрессивного поведения. И с тем я не собиралась терпеть к себе такое отношение, несмотря на блёклые догадки о причинах его холодной рожи.       Спина выпрямилась. В пальцах я растёрла песок и мелкие камни.       Саске застыл и осмотрелся. Ночное небо, остывший воздух и тихий переулок. Учиха выглядел так, словно только что очнулся ото сна.       — С тобой невозможно работать, ты в курсе? Социальная изоляция от общества, которое не грозится тебя убить, не пошла на пользу, — продолжала объяснять.       Он перевёл на меня глаза, чернеющие двумя безднами на фоне синей от лунного света кожи.       — Сейчас… я плохо контролирую себя. Хотя раньше мне просто хотелось тебя… усыпить.       — Ты стал жёстче, Саске. Усмирись. Я не твой противник. И не твой зверёк.       — Мне показалось, будто ты — одна из нападавших, что дралась со мной после сна, — ответил он размыто, кривя губы вниз.       — О чём ты?       — У Орочимару прекрасная фантазия. Он превосходно изобретателен в комбинации техник, — так же пространно ответил Саске. — Множество клонов с лицом твоим и Наруто денно и нощно атаковали меня как раз перед побегом.       — Моим?       — Орочимару пытается играть на ассоциациях и подсознании, — отвечал Саске, перенося вес тела на левое бедро. Он устало прикрыл глаза. — Не могу поверить, что наконец снаружи. Слишком… непривычно мирно вокруг.       Я раскрыла рот, но не нашла, что сказать, от внезапного дружелюбия, от подробных причин. «Мне жаль»? Или «это не оправдание»?       — Мы перенесём разговор на завтра?       — Да. Так было бы… отлично, — ответил Учиха.       — И упомяну ещё раз. Тебе стоило сказать сразу о собственных намерениях. Я могла потратить время на выяснения твоего состояния не настолько бессмысленно. На тренировки.       — А ты всё такая же… Язвительная.       — С чего бы? В моём поведении лишь стремление к взаимовыгодному обмену.       — И наглая. Со мной так не разговаривали довольно давно, ты знаешь, Рива? — сказал Саске. Его тон звучал устало и саркастично-насмешливо. Слабая улыбка снова расползлась на его лице.       Я подхватила настроение и вернула усмешку:       — Пора бы начать, пока не ослеп от собственной значимости. Я… рада, что ты самостоятельно заметил причину собственного поведения. Приятно видеть дружелюбие и даже намёк на шутки, как только выболтал о прошлом. Хотя… атака была не самой приятной.       Он сейчас сильнее походил на поверхностного приятеля, с которым мы сражались, чем на человека, который минуту назад хотел меня «усыпить». Увидел, наконец, разницу Конохи и убежищ Орочимару?       — Всё это время в логове змея спал и видел, как вернёшься обратно?       Саске хмыкнул. Его светлая спина развернулась ко мне, и он направился к кварталу Учиха:       — Угадала.       Он… спешит?