Глава 7

      Проснулась она в хорошем настроении и на удивление отдохнувшей. Утро было вполне банальным для каждого резидента Майами - вкусный завтрак, глупые шутки, поход за десертами в старбакс, пару часов на пляже на берегу океана под палящим солнцем, купание с неудачными попытками друг друга утопить... Сытный ужин, просмотр фильма с пачкой чипсов и философствованиями в перерыве между пошлыми колкостями и сладкими поцелуями, прокрастинация в инстаграме... И, наконец, снова сон.       В этот раз надежда хорошо поспать снова не оправдалась. Посреди ночи Сидни снова затягивает в воронку уже знакомого кошмара — искаженные лица, беспомощность, паника, кровь. Она просыпается в холодном поту, простыни беспорядочно смяты, Августа нет. В этот раз она ограничивается желанием попить воды, решая не повторять плачевный опыт с походом к зеркалу. Да и снова плакаться бойфренду казалось перебором. Сделав несколько глубоких вдохов и чуть успокоив дрожь в руках, брюнетка встает и почти наощупь в темноте направляется на кухню.

***

      Август восседал в высоком кожаном кресле посреди гостиной. Его лицо и убранство комнаты озарялись живым огнём камина; пляшущее зарево дрожало на стенах, наполняя пространство тревожной, загадочной нотой. Гнетущую тишину разрывало лишь периодическое потрескивание дров.       Напротив мужчины стояло второе, точно такое же кресло, поставленное так, будто предназначалось для собеседника. Но место было пустым. Лишь подушка на сиденье казалась слегка продавленной под незримой тяжестью... Может, тот, кто там сидел, лишь на мгновение отлучился? В руке Августа замер бокал с тёмно-рубиновой жидкостью — вино? коньяк? — но он не пил, а лишь медленно вращал его в пальцах, наблюдая, как тягучее содержимое лениво плещется о стеклянные стенки.       Внезапно брюнет подаёт голос. Он говорит на изящном французском, звучащем так естественно, будто это его родной язык. Голос тихий, задумчивый, но в нём сквозят язвительные нотки интеллектуального спора. — ...Ты всегда был педантом, — начинает он. — Любишь доводить процесс до совершенства, словно искусный ювелир. Я же... предпочитаю импровизировать. Найти трещинку в душе и позволить ей самой разрастись в пропасть. Лишь слегка направляя.       Он делает паузу, лениво поворачивая голову к пустому креслу, будто вслушиваясь в тишину, что стала ему ответом. — Расточительство? — Август тихо хмыкает. — Называй как хочешь. Я не люблю ломать, как твои солдаты ломали людей в пустыне. Я обожаю вести их к тому, чтобы они сами захотели шагнуть в бездну. И насладились полётом.       Пауза на этот раз затягивается, и в воздухе, вопреки теплу камина, будто сгущается леденящий холод. — Не учи меня ремеслу, старый учитель. Твоё мнение давно утратило для меня авторитет, так что не зазнавайся, — его голос теряет последнюю теплоту, в нём звенит сталь, хотя на губах по-прежнему играет безмятежная улыбка. — Ты дал им кинжалы и зеркала, чтобы они узрели собственное уродство. Я же дарую... Свободу. Свободу от совести, от морали, от самой человеческой хрупкости. Это куда изощённее.       Он откидывается на спинку кресла, и его зелёные глаза, устремлённые в огонь, вспыхивают ядовитым блеском. — Нет, не ещё одной грешницей. Только не в твоей коллекции. Это будет только... Мой шедевр. Падение будет не проклятием, а личным триумфом. И когда это случится... — он вновь замолкает, и в его голосе проступает что-то откровенно нечеловеческое, — ...ты узнаешь. Не стану раскрывать все карты — было бы слишком скучно, не находишь?       Он усмехается и поднимает бокал в сторону пустого кресла в немом тосте. — За искусство искушения, старый друг. И за новый, восходящий во тьме, свет.

***

      Сидни замерла в дверном проеме, застыв в полосе темноты, словно тень. Ступни прилипли к холодному полу. Она так и не дошла до кухни.       Камин плясал, отбрасывая на Августа длинные, трепещущие тени. Он сидел в кресле, как на троне, а напротив — пустота. Но не совсем пустота. Воздух над вторым креслом колыхался, словно от жары, и ей почудилось, что видит очертания — плечо, наклон головы. Собеседник.       И Август говорил. Говорил на том изысканном, текучем французском, что она слышала лишь в старых фильмах. Голос был шелковым, ядовитым, полным презрительной нежности. Слова долетали до нее обрывками, из-за ограниченности ее лексикона или из-за специфичности его лексики.. «...трещинка в душе... пропасть... сами захотели шагнуть...грешница..»       Лед прошел по позвоночнику брюнетки. Это... словно сцена из фильма. Та самая, где дьявол, изящный и уставший от веков, беседует со своим творением? подопечным? жертвой? Август в этой сцене был хозяином. Он был им. Тем, кого рисуют на картах Таро — высший пятнадцатый аркан, Дьявол...  Перевернутый Иерофант, искушающий разум и плоть. Свобода от совести. Свобода от морали… Разве это не то, что последнее время он так активно поощрял в ее поведении?       Сердце заколотилось где-то в горле, учащенно и громко. Ужас, древний и инстинктивный, сковал ее. Она спит с ним. Она влюбляется в него. Она тонет.       Сидни сглотнула, пытаясь отдышаться. Ее пальцы судорожно сжали косяк двери. Бред. Это бред. Усталость. Стресс. Остатки ужасного сна. Девушка слишком много часов своей жизни посветила таро и эзотерике, слишком много пересмотрела фильмов и перечитала книг, слишком глубоко погрузилась в эту эстетику тьмы, и теперь мозг проецировал ее на реальность. Август был... Августом. Сложным, опасным, но человеком. Он просто... разговаривал сам с собой. Сбрасывал напряжение, как это делают все. У мужчины богатое воображение. Все эти рациональные оправдания сыпятся одно за другим, активируется защитный механизм психики, и Сидни вздыхает, решая все свести к шутке.       Переборов внутренний барьер, она делает несколько шагов, все увереннее и увереннее, проходит мимо него с мягкой улыбкой, — Все хорошо, кис?.. — сквозь гостиную брюнетка попадает на кухню, доставая из холодильника бутылку газированной воды, — Диалоги тет-а-тет...? Мог бы и меня позвать или тебе уже так наскучили наши разговоры? — ее немного нервный смешок доносится из кухни, вместе с шипением ныне открытой бутылки воды, — И про какую там грешницу ты говорил? — все также с бутылкой она возвращается в гостиную, по пути делая несколько глотков, и присаживается на подлокотник его кресла, невозмутимо взъерошивая волосы Августа, — Изменяешь мне?..

***

      Август не вздрогнул, и даже не обернулся. Его поза осталась прежней — расслабленной, царственной. Лишь уголок его губ дрогнул в лёгкой, почти невидимой улыбке, когда её шаги прозвучали в тишине. Он позволил ей пройти, позволил коснуться его волос, как лев позволяет играть с собственной гривой. — Mais je ne parle qu'avec toi, mon ange*, — его голос прозвучал так же мягко, как и во время его монолога, но теперь в нём появились тёплые, медовые обертоны. Он медленно повернул голову, и зелёные глаза, отражавшие огонь камина, устремились на неё. В них не было ни смущения, ни удивления — лишь плохо скрываемое развлечение, с будто бы пляшущими внутри бесами. — Разве наши с тобой диалоги не самые увлекательные? — он риторически спросил, переходя на привычный им обоим английский. Его пальцы легли на её руку, всё ещё запутанную в его волосах, и мягко, но властно прижали её, не давая убрать. — Я всего лишь... Репетировал. Готовился к нашему следующему акту. Старые привычки, знаешь ли. Иногда я забываю, что моя самая преданная зрительница уже за кулисами.       Он потянул её руку к своим губам и коснулся её костяшек едва ощутимым поцелуем, ни на мгновение не отводя от неё взгляда. — А насчёт грешницы... — он сделал паузу, давая словам повиснуть в воздухе. — Я говорил о той, что прячется в каждой женщине. О той, что боится собственной силы, своей свободы. О той, что предпочитает прятаться в тени морали, вместо того чтобы принять свою природу и стать богиней.       Его взгляд стал пристальным, пронизывающим. — Разве я могу изменять тебе, Сидни, — он произнёс её имя с такой интимностью, будто это было заклинание, — если все мои мысли только о том, как вознести тебя на самый верх? Ты не моя грешница, моя дорогая. Ты — моё самое грандиозное творение. А разве может художник изменять своему шедевру?       Он встаёт с кресла, возвышаясь над ней, благодаря разнице в росте. Он был доволен, оставив в её душе ядовитые зёрна сомнения, обёрнутые в сладкую оболочку лести. И самый главный вопрос: хотел ли он, чтобы она подслушала? Или это тоже было частью репетиции? — Вернемся в комнату. Тебе опять приснился кошмар? - он мягко улыбается только для нее, продолжая держать её за руку. — Я могу успокоить тебя. Так, как Я это умею, - произнося последнюю фразу на тон тише обычного, он тянет её в сторону лестницы на второй этаж, чтобы последовать обратно в кровать, где следующий час она получила райское наслаждение, в воздухе стояла обжигающе-горячая температура, и Сэинт множеством толчков заставлял её вжиматься в кровать. *(фр.) Но я разговариваю только с тобой, мой ангел.

***

      Сидни позволила ему вести себя, ее мысли все еще кружились в вихре от услышанного и сказанного. Страх не ушел, но растворился в сладком, тягучем яде его слов. «Мое самое грандиозное творение». Он всегда знал, какие кнопки нажать и как занять ее мысли тем, чем надо было ему. Занял и с такой интенсивностью, что на час она забыла обо всем — о пустом кресле, о ядовитых признаниях, о том, что чувствовала себя глиной в руках скульптора, не имеющей силы что-то изменить. Воздух был густым и обжигающим, а ее единственной молитвой были его имя и глухие стуки спинки кровати о стену.

      И лето, жаркое, влажное и насыщенное, как крепкий лавандовый чай с тремя кубиками сахара, пролетело в этом сладком, нездоровом оцепенении. Их дни и ночи сплелись в бесконечную игру, где они пытались переиграть друг друга — он ее разум, она его остатки совести...если та вообще была.       Но теперь июнь сменился сентябрем, и воздух, хоть и оставался теплым, уже пахнул неизбежным концом. На полу их спальни зияла открытая пустота двух дорогих чемоданов. Сидни медленно, будто в замедленной съемке, складывала вещи, ее обычно уверенные движения были вялыми. Она бросала на Августа украдкой взгляды с бесконечно грустной моськой. Она не произносила вслух «я не хочу уезжать», не спрашивала о его планах, думая, что они обязательно не сойдутся с ее собственными, не желая еще больше расстраиваться. Каждое ее движение, каждый вздох кричали о умолчанных чувствах. Ей надо было в Нью-Йорк. На учебу. В другую жизнь, которая вдруг показалась такой пресной и черно-белой по сравнению с ядовито-зеленым миром Августа Сэинта.       Один чемодан оказывается собранным и, конечно же, не закрывается. Сидни плюхнулась на него сверху, пытаясь придавить вещи крышкой и застегнуть молнию. Ее личико выдавало крайнюю степень сосредоточенности, пока она пыхтела пытаясь сдвинуть собачку, не сломав ни одного ногтя, — Это все из-за тебя, Сэинт... — впервые она звала его по фамилии, выдавая то состояние тоски и ожидания неизбежного, которое душило ее последнюю неделю, смешанных с легкой злостью, — ...это ты накупил мне столько шмотья, — все же дополняет она, меняя смысл изначально сказанного.

***

      Лето близится к завершению. Изначально Август думал остаться в тёплом и солнечном Майями, продолжить окрашивает его в мрачные цвета и разбавлять кроваво-красным — и это далеко не цвет закатного зарева, но в последние несколько недель передумал. У него была работа с Нью-Йорке, на которую он долгое время не хотел обращать внимания. Для перевода на человеческий — у него было что-то вроде депрессии, но гораздо большее в экзистенциальных масштабах. Сейчас, когда он избавился от этого чувства, в нём даже появилось желание вернуться в большой и шумный город. Тем более, Сидни, по совершенно случайному подарку судьбы направлялась туда же. Хотя, она об этом пока даже и не подозревала. Именно поэтому он решил выстроить свою новую шутку на основе этого.       Сэинт уже давно собрал свой чемодан. Вещей у него было не так много, так что ехал он, можно сказать на легке. Сейчас он стоял около окна, оперевшись о стену, и наблюдал за наискучнейшим пейзажем частного сектора. Вот собака бежала за маленьким ребёнком, громко истошно лая. Скучающим это было потому, что мужчина прекрасно понимал, что маленькая чихуахуа не догонит и не укусит чьё-то чадо за пятую точку, что его могло повеселить. Хотя, в этот момент он думал совсем не об этом. В его голове клубился какой-то темнеющий туман. — Для баланса вселенной, - брюнет поворачивается к ней и усмехается, - я ведь за это время порвал столько твоих трусиков. Даже самые любимые, - на его губах играет лукавая улыбка, показывающая, что он совсем не жалеет о содеянном, но, в качестве извинений всё равно дарил ей и новое бельё и, в качестве морального ущерба, ещё несколько вещей. — Дай я. - он встаёт и подходит ближе к её чемодану. Спустя несколько минут и нехитрых манипуляций, он всё же справляется с задачей и закрывает его. — Нам пора уже выезжать в аэропорт. На самолёт опоздаешь, - пара быстрых кликов в смартфоне — такси уже заказано прямо к дому и прибудет через несколько минут. За это время Август успевает отнести вниз весь багаж, а после и загружает его в багажник.       Без всяких проблем они быстро добираются до аэропорта. Проходят через несколько проверок, первая — металлическая рамка, на которой Август сталкивается с сильным пиканием. Его просят снять ремень. — Может, мне ещё штаны снять? - он усмехается, но снимает его и откладывает в сторону. Ситуация повторяется. Молодая девушка говорит, что досмотрит его. Он расставляет руки в стороны и подходит к ней ближе. — Будьте со мной нежнее, мэм. Я очень легко возбудим, - на лице девушки играет явное недоумение, хотя она и пытается сохранять безразличие, из-за чего брюнет лишь усмехается. После её фразы, что это странно и она ничего не заметила, он опять подаёт свой шутливый голос: — Вы ещё между ног не пощупали. Там у меня огромная пушка. - он смеётся, поднимая руки вверх, будто бы сдаётся, — А вообще, у меня просто пирсинг. "Принц Альберт", слышали о таком? - он внимательно следит за выражением лица девушки, пока та полностью становится красной. По итогу их пропускают и стоит им отойди дальше от поста, как он делится с Сидни откровением: — На самом деле я взял с собой твой любимый нож. Ловко я их провёл? - он многозначно улыбается.

***

      Сидни с приподнятой бровью и с таким редким для нее выражением скуки наблюдает за тем, как Августа задерживают на металлоискателях, ее ножка нетерпеливо отбивает каблучком только самой ей известный ритм. И только слова самого мужчины и реакции осматривающей его девушки заставляет брюнетку расплыться в ехидной улыбке. — Ты просто придурок, я бы на ее месте вот тем металлодетектором тебе бы и настучала,  — «придурок» от нее сейчас совершенно не звучало как обзывательство, Сидни тихо хихикала, перекинув руку через его плечи, пока они шли ногу в ногу к стойке регистрации, — Мой розовый ножичек? — ее глаза вспыхивают с неким довольством, когда она льнет к нему оставляя щедрый поцелуй в уголке его губ, пачкая блеском, — Я же теперь буду скучать..       Она отпускает его только на время регистрации билета и сдачи чемоданов, а когда приходит момент прощания, кажется, что вся ее фигурка становится меньше, — Спасибо за лето, ки-ис, — нижняя губа Сид едва заметно подрагивает, когда ее руки нежно касаются щек Августа, — Ты был первым, кто показал насколько хорошо мне может быть... во всех смыслах. Первый, кто помог понять, что я стою больше и могу дышать полной грудью, —  она прикусываю свою нижнюю губу, в уголках глаз формируются слезинки, которые она усердно сдерживает, чтобы не смазать тушь, — Ну ты посмотри на свою сладкую моську-у, — она растягивает гласные, совсем растрогавшись, сжимая пальчиками его щеки, чуть оттягивая кожу, будто он был ребенком, — Кто мне будет лавандовый чай заваривать..?

***

      Август приподнимает одну бровь, будто бы не понимая, почему Сидни так растрогалась, что чуть ли не плачет и говорит столько непривычных для него слов. — Я фе фофсем фонимаю, о фём фы, ангел. - он пытается чётко проговорить всю фразу, несмотря на то, что она дергает и оттягивает его щёки как только ей вздумается. На самом деле он, конечно, всё понимает, но хочет побольше насладиться этим моментом, когда она так открывает перед ним свою душу.

***

— Я так привыкла спать с тобой, так тепло и спокойно еще ни с кем не было, — она наконец отпускает его щеки, пару раз хлопнув по ним ладонями и тихо шмыгнув носом, — Прости, я наверное перебарщиваю, — она поворачивается к витрине одного из парфюмерных магазинов, которые так и манили всех путешествующих потратить лишнюю сотню долларов перед посадкой на рейс, Сидни смотрит на свое отражение, кончиками пальцев промакивая уголки глаз и поправляя волосы, — Ну правда, ну как я там год без.. — ее голос надламывается и она замолкает, глаза снова застилает пелена слез, которые в этот раз грозятся залить все вокруг.

***

— Ты глупышка? Мы же вместе едем, - Сэинт наконец-то сдаётся и решает положить конец этому спектаклю. Он подходит к ней сзади, обнимает её из-за спины и кладёт свой подбородок ей на голову. — Я сначала подумал, что ты просто так расчувствовалась, а ты, оказывается, переживала по тому, что мы больше не увидимся? - он беззлобно смеётся, - в Нью-Йорк мы летим с тобой вместе, солнце. Ты от меня так просто не сбежишь.       На последней фразе его голос становится на пару тонов тише и он шепчет ей это прямо на ухо. — Давай, садись пока на самолет, а я куплю нам булочек. Поднимем тебе настроение.

***

      Сидни замирает на моменте очередного всхлипа, так и не шмыгнув носом. За несколько секунд она успевает все понять, разочароваться зря пролитым слезам, пристыдиться своей реакции, задаться вопросом почему не поинтересовалась планами Августа раньше, и даже порадоваться как дитя малое новой кукле барби, — Я хочу синабон.. — очень уже быстро отойдя от истерики, Сидни все также смотрит на их отражение в стекле и ровняет свою осанку, гордо вздергивая подбородок словно никакого расстройства и не было, — И латте..с клиновым сиропом…— на этот раз поцелуй приходится в губы Августа, прежде чем девушка все же выпутывается из его объятий, собираясь последовать предложению сесть в самолет.

***

— Как пожелает мой ангел, - он усмехается и театрально кланяется, провожая её взглядом в самолёт. Он немного прогуливается по магазинчикам в аэропорту, замечает розового лабубу, который наверняка запал бы Сидни в душу. Он помнит, как часто ей попадались такие игрушки в рилсах, и решил, что что-то такое трендовое было бы неплохим подарком. Уже после он доходит до их любимой кофейни, захватывает кофе себе и своей спутнице и две сладкие булочки. Для себя — с заварным кремом, а для Сид — синабон.