8. Смехотворно.

      Вы тонули когда-нибудь?        Можете себе представить, как дно медленно тянется к вам, как вода скребётся тяжестью по одежде, набирается в обувь, утяжеляя её, превращая любимые кроссовки в многопудовый балласт?       Что ж, если можете, тогда вам не составит труда понять, почему меня прижало к полу.       Ресницы тоже начали тонуть под грузом очередных слёз. Мне стоило бы привыкнуть.       — Нет, погоди… — улетело в пустоту.       Не знаю откуда у меня были силы говорить. Чишия, видимо, тоже не знал, и потому взял на себя ответственность пресечь меня.       — Признаться, я не сразу поверил, что ты на такое способна. Ты импульсивна, но не настолько.        Зрачки бегали по зигзагообразным узорам чёрствого и пыльного ковра. На пляже не было прислуги. Все только развлекались, убивали и умирали.       —… но я вспомнил… — Шунтаро посмотрел на меня исподлобья, — Рост, походка, манера обращаться с оружием. Это ты.       Он говорил так, будто сам только в процессе монолога сознавал произошедшее. Я, кажется, не сознавала вовсе.       Дыхание локомотива, поршень вместо сердца, трясущиеся от напряжения руки. То ли комнату заполнил туман, то ли мне уже нужно было начать моргать, но я не могла себя заставить.       Ладони упёрлись в грязный ворс ковра. Поезд отправляется из пункта «Тошнотворный реалистичный кошмар», следующая станция — «Ужасающие тяжёлые воспоминания». Как выйти? Я проехала свою остановку. Меня укачивает. Остановите.       — Клементина.       Заткнись. Дай мне подумать. Как это… Почему?       В голове метался лишь один вопрос, подобный жужжащей мухе. Что произ-з-зошло?.. Не уж то дело в нанесённой мне травме? В тот день я думала лишь о том, как остаться в живых. Я теряла кровь, претерпевала боль, пока Анн…       Анн… Меня зашивала Анн! Это были её швы… Почему она сказала, что не узнаёт их?       Хотелось завыть. Голова разрывалась от вопросов. Я запустила руки в волосы, сжав пряди у корней. Наверняка выглядела, как психичка. Выглядела? Да я и есть психичка.       — Ты не помнишь? — больше утверждал, чем спрашивал Чишия.       Он сел на колено, вглядываясь в моё напуганное лицо.       Почти рефлекторно я отрицательно качнула головой. Не совсем уверена, что на его вопрос.       Я встретилась с кошачьими глазами Чишии. На этот раз круглыми, почти мокрыми. Он хмурился, явно забеспокоился. Не думала, что смогу задышать пуще прежнего, но недооценивать себя вошло в список повседневных дел. Потребность выдыхать пропала. Я наполнилась углекислым газом, не желая его отпускать. Голова закружилась. Стала тяжёлой и холодной, но, почему-то казалась пустым воздушным шариком.       Поза, состояние, лицо передо мной напоминали тот день. Ту больницу. Те чувства. Паника от осознания, что я потеряю Зои. Унизительное ползание по полу под взглядом врача. Я обещала себе, что больше этого не повторится. И я была права в какой-то мере. Видишь, Зои?       Я опускаю глаза в пол.        Колени Чишии упираются в ковёр.       — Вдыхай через нос, выдыхай через рот. — он с опаской уложил ладонь на моё плечо. Я была слишком расфокусирована, чтобы сломать ему кисть.       Он должен был быть холодным, как его сердце. Тяжёлым, как и груз ответственности, что он нёс.       Его кожа тёплая и мягкая. Слёзы, ранее сдерживаемые, покатились по щекам. Дичь. Человек, которого я ненавижу, успокаивает меня. И у него выходит. Я скривилась от ненависти к себе самой.       — Где это было тогда? — спросила я, отряхивая плечо от пальцев исполнителя.       И он стал мраморной статуей. Замер, побледнел.        Я утёрла нос, беспомощно хныча от осознания. Смогла ли бы я его простить, будь он таким тогда?       —Пойдём, — суматошно оглядываясь приказал он.       Я стала тряпичной куклой, что без труда было можно поднять с пола. И Чишия понимал это. Он схватил мои локти, с лёгкостью ставя меня на ноги.       Я едва шатнулась и тут же упала головой на ключицы врача, подпирая макушкой его челюсть.       Мне яро хотелось отбрыкнуться. Минимум на пару этажей. Лишь бы не слышать его дыхания, не ощущать заботы в его боязливых касаниях. Чтобы перестать ненавидеть свою слабость.       Точно сонный паралич. Почему моё тело больше повиновалось ему, чем мне?       Шаг первый: спокойствие.       Шаг второй: глубокий вдох.       Шаг третий: разворот.       Не сработало. Я же смогла зажмуриться. Смогла нахмурить брови. Сжать его пальцы на своей талии. Не тело отказывается бездействовать. Это сам разум.       Дверь скрипнула. Я ступила на незнакомый мне пол ранее неизвестной комнаты.       Стены пропиталась запахом мексиканской еды, на них красовались полуголые женщины с глянцевых (и не очень) страниц.       Я огляделась как в бреду, не веря, что кто-то способен на столь экстравагантные дизайнерские решения.       Мы с моделями переглянулись и в поиске какой-то опоры я обратилась глазами к исполнителю. Чишия слегка улыбнулся.       — Нравится моя комната?       Нервно, даже истерично, почти театрально я хихикнула и прижалась спиной к виниловым бежевым обоям. Чишия подорвался ко мне, сокращая между нами расстояние. От него веяло стиральным порошком и моим бессилием.        Что-то близкое к приступу горячки начало подступать. Врач, согласно призванию, уловил изменения в моём состоянии. Он гораздо смелее схватился за мои плечи, оставляя заломы на ткани моей футболки.       — Эй, послушай, — он пытался поймать мой взгляд, который я так тщательно прятала.       — Уйди…       — Останешься одна. Впадёшь в истерику. Тебя тотчас эти имбецилы со свету сживут.       После шоковой неуютной паузы я рассмеялась. То ли от его внезапно возникшего сложного слога, то ли от того, что видела его ругающимся.       — Не смейся, — улыбнулся Шунтаро, — это же диагноз.        Я задержала дыхание из расхохоталась вновь. На сей раз врач подхватил мой смех, видимо, он был заразным.        Сначала он хихикал неуверенно, но заслышав от меня чуть ли не визг, перешёл в басистый хохот. Настоящее безумие. Мне было не отыскать в моём прошлом сцены более противоречивой. И, вероятно, в будущем не найдётся тоже.       Тяжело дыша раскрытым ртом я наблюдала за широкой улыбкой врача. Без сарказма. Без холода. Настоящая, живая улыбка.       В горле пересохло, стоило заметить морщинки у его глаз. В этот момент он показался мне человеком, ведь до этого являлся для меня максимум живым напоминанием о не свершённой мести.       Он был озадачен. Его обескураженный взгляд блуждал по моему содрогающемуся телу, что глухо упало на ковёр в позе эмбриона. Начинало сводить горло. Я чувствовала, что задыхаюсь, и продолжала смеяться. Удушье было приятным.       Белые волосы прилипали к красному лицу, скрывая зажмуренные глаза. Он вздыхал и выдыхал со смехом. Вздыхал и выдыхал с улыбкой. Вздыхал и выдыхал, но не должен был.       Его озадаченный взгляд встретил моё лицо. Тоже смеющееся. Но иначе. Искажённо. Надрывно. Ехидно. Дико.       Чишия был напуган. И это понятно.       Дуло с глухим стуком ударилось о пах врача. Я сжимала ствол рукой, не решаясь опустить глаза. Ведь я чувствовала холод детской ладошки, приподнимающей мою кисть, держащей мою руку ровнее, чтобы оружие не дрожало. Смех прекратился. Тихий девичий вздох. А затем толстая и удушающая тишина. Удушья всё ещё было приятным.       — Считаешь боевики могут воспользоваться моей слабостью? — мои театрально невинные глаза сверкнули молниями гнева, — думаешь, у меня есть хоть одна?       Была у меня слабость. Её пришлось хоронить в крохотном гробу.       Я вжала пистолет сильнее и спустила предохранитель.       — Шунтаро, — я заставила его посмотреть мне в глаза, — вспомни количество оставленных мною трупов, — я не сдержала улыбки, — подумай, как следует, кому стоит переживать больше: мне? или другим боевикам?       Последние слова я прошипела ему в лицо, с наслаждением наблюдая за его беспомощностью.       Шунтаро устало вздохнул, со скукой глянув на оружие возле своего достоинства.       — Я бы с удовольствием начал перечислять все причины оставить меня в живых, но, полагаю, терпения у тебя не так много, — я усмехнулась поведя подбородком, — тогда задам лишь один вопрос. — брови слегка дёрнулись, — почему ты плачешь?       Моя голова одновременно с головой доктора повернулась на звук. На пороге стояла кучка боевиков. Возглавлял её никто иной, как Нираги. После сна мне ещё не приходилось его видеть. Я посмотрела на живот Сугуру, словно могла сквозь чёрную рубашку разглядеть пирсинг на его пупке.       — Так-так. Исполнитель пытается украсть нашу девочку? — Нираги, аки сорока на побрякушки, отвлёкся на блеснувшую слезу на моей щеке. — Нам такие с мамой не нужны, Клементина, — напевал Нираги, по свойски закидывая на меня руку.       От его наглости и резкой перемены обстановки и контекста я даже не сразу сообразила, что ненавижу его не меньше, и потому рука боевика ещё какое-то время лежала на моих плечах вальяжно и вольготно.       Коллеги вывели меня в коридор, оставляя Чишию наедине с его переживаниями о моей безопасности.       Я с презрением оглядела Нираги, фыркнув. Благополучно скинув его руку с плеч, я подняла предохранитель на незаряженном пистолете и оглянулась.       — Ваша компания не сильно лучше, — цокнула я, вскинув бровями. Мне нужно было наполнить магазин.       Нираги схватил отошедшую на пол шага меня за плечо.       — Но мы твоя компания, — напомнил боевик, глазами указывая на толпу девушек в купальниках, проходящую мимо. После чего… просто… позволил мне уйти.