Часть 10

Облокотившись о мраморную колонну, Малфой небольшими глоточками потягивал свой огневиски и наблюдал за праздником. Когда Блейз и Панси рассказывали о всех изменениях в школе, Драко слушал с изумлением и, что уж греха таить, восхищением. Между всеми новыми мероприятиями, на которые и намекало полученное им в первые же дни после распределения Скорпиуса на Слизерин письмо Грейнджер, красной нитью прослеживалась очевидная связь: сближение родителей и детей. Точнее, все нововведения казались созданными, чтобы не допустить отчуждения и ощущения, что ты навсегда расстался с семьей, от которого в собственном детстве Малфой не мог избавиться. А конечно же, несмотря ни на что, уехав в Хогвартс, Малфой скучал по родителям. Даже несмотря на то, что во всех семьях чистокровных между родителями и детьми никогда не было особой близости, как и не поощрялось проявление чувств. Впрочем, несмотря на свое воспитание и на все, что им с Асторией с детства вкладывали в голову, собственного сына они растили по-другому. Драко только подозревал, что для детей, воспитанных в менее чопорных семьях с более близкими отношениями, чем его собственная, шок оказаться внезапно полностью отрезанным от собственных родителей ощущался в разы хуже. И до сегодняшнего дня даже не задумывался, каково пришлось всем магглорождённым. Ведь если в случае его самого, когда отец постоянно ошивался в Хогвартсе, а мать тоже имела более чем предостаточно возможностей встретить его в школе или во время похода в Хогсмид, та же самая Грейнджер с родителями виделась исключительно на каникулах. И то, если некоторые рассказы были правдивы, большую часть времени даже вне стен Хогвартса она проводила с семьей Уизли. И это вполне поощрялось при «старых порядках в Хогвартсе». Теперь же, сам став отцом, Драко мог только предположить, насколько же это было больно: потерять своего ребёнка. А ведь по сути именно это и происходило со всеми родителями магглорождённых: однажды ступив на платформу 9 и ¾ Хогвартс-экспресса, они навсегда покидали мир своих родителей, и с каждым новым выученным заклинанием, с каждым взмахом волшебной палочки отдалялись от них все больше. Чистокровные аристократы дрессировали своих отпрысков ненавидеть родителей- магглов потому, что их дети «отбирали чье-то место в волшебном мире». Сейчас Драко осознавал две вещи: во-первых, магглорождённые не занимали ничьё место, а всего лишь находили свое собственное, сражались за него с самого первого дня. И во-вторых, их родители вероятнее всего с радостью отдали бы всё, только бы этот «дар», непонятно каким образом возложенный на их чадо, можно было передарить кому-то другому. Потому что подобная «честь» им нужна была примерно так же, как гиппогрифу седло. Последнее время Астория чувствовала себя неважно, но они были готовы. От судьбы не уйдёшь, и тяжело вздохнув, его супруга позволила художнику приступить к исполнению волшебного портрета. Она уйдёт слишком рано, и Скорпиусу будет тяжело. Быть может, имея возможность хоть изредка поговорить даже с нарисованной кистью волшебника, но любящей матерью, поможет мальчику смириться и не чувствовать себя настолько горько и одиноко. А ещё, как нельзя кстати оказались изменения в Хогвартсе, несомненно введённые с подачи Гермионы — потому что с чего бы Минерве, которая работала здесь всю жизнь и ни разу даже мысли не допустила, что нужно что-то менять — внезапно вводить такие кардинальные коррекции. И каким-то волшебным образом именно Астория сейчас внезапно оказалась больше всех в выигрыше. Начиная с выходных, когда родителям было официально разрешено посещать Хогвартс, явно поощряя любые встречи со своими детьми, и кончая теми самым родительским комитетом и официальными вечеринками, Астория имела возможность проводить столько времени со своим сыном, сколько никому из старшего поколения даже не снилось. Не то, что Малфои и другие аристократы признались бы в этом. Традиции и всё такое не нужно забывать, но вот только когда Астория рассказала Нарциссе, мать Драко как-то очень подозрительно и показательно вздохнула. А ещё каждый раз, когда Астория проводила время в Хогвартсе, ей становилось легче. Семейное проклятие отступало, магия давалась не так тяжело, и даже боль притуплялась. Семейный лекарь Гринграсс предположил, что это стены школы так благотворно на неё влияют: возведённый на месте силы и пропитанный волшебством, Хогвартс помогал волшебникам управлять своей магией. В некотором смысле даже излечивал недуги, и хотя болезнь Астории была неизлечима, на территории Хогвартса она буквально оживала. Именно поэтому самая младшая из леди Малфой с головой бросилась в организацию осеннего бала, едва только узнала о планах. И без умолку делилась всем с Нарциссой, которая вновь не смогла до конца скрыть тоску из глаз. А потом Астория с нескрываемым восхищением предупредила супруга, что Грейнджер нашла способ пригласить даже родителей магглорождённых учеников. Конечно, как же иначе? Малфой даже не удивился, ведь ответ был очевиден для любого, кто захотел бы его найти: контрзаклинание магглоотталкивающим, наложенное на конкретных людей. Всё гениальное так просто. Почему подобное никогда не практиковалось в прошлом? Потому что поощрялось именно отдаление магглорожденных детей от своих родителей-маглов, а не всеми силами пытаться не потерять эту тоненькую ниточку между ними. Наоборот, любые связи довольно целенаправленно отсекались на протяжение всех семи лет обучения в Хогвартсе, чтобы покидая стены школы, магглорождённые волшебники даже мысли не допускали о том, чтобы вернуться в не волшебный мир. Меж тем официальная часть, чисто символическая, нужно сказать, давно закончилась. Закуски и напитки подавались всем желающим, и естественно, бокалы с алкоголем были заколдованные на возраст. Притом, Малфой очень быстро обратил внимание: именно бокалы. Потому что кто-то из младших слизеринцев уже успел подкупить старшеклассников, чтобы те взяли напиток с подноса и отдали им. А потом Малфой с лёгким изумлением наблюдал, как, оказавшись в руках «находчивого и коварного змееныша», шампанское принялось медленно закипать, потом жидким сгустком поднялось над стаканом, в данный момент пылающим красным цветом, и, приняв форму злой рожицы, принялось отчитывать своего незадачливого обладателя. Практически наподобие «кричалки». И по самодовольному выражению лица подкупленного помощника Малфой безошибочно понял: с этим эффектом старший змееныш был прекрасно знаком, вот только избрал с младшим товарищем по факультету не делиться. А если ещё точнее: взял с него какой бы там подкуп ему не обещали и сейчас с ехидным выражением провозгласил, что свою часть договора он выполнил. Бокал с подноса снял. И Малфой ни на мгновение не сомневался, что сейчас является свидетелем очередного доказательства ума и предусмотрительности Гермионы Грейнджер. Драко пока что решил не танцевать, хотя большинство присутствующих уже сделали несколько кругов по паркету. Астория была не в состоянии выдержать больше, чем один тур вальса, и оба далеко не стремились исследовать лимиты её выносливости. А та ведьма, с которой Драко бы на самом деле хотелось потанцевать, практически не сходила с паркета, правда, каждый раз кружилась с кем-то другим. С нынешним преподавателем Защиты от тёмных искусств — тем самым представителем программы Аврората, про которых так феерично скандалил Рональд Уизли во время их совместного ужина. С Поттером, который пригласил её на второй танец — первый Гарри танцевал с супругой. С довольно многими гостями, включая более старших выпускников его собственного факультета, которые, как оказалось, тоже имели возможность посетить осенний бал. С Блейзом Забини, не упустившим возможность пригласить её чуть ни одним из первых. Гермиона с улыбкой на губах кружилась в очередном туре вальса. На мероприятиях, подобных осеннему балу, она всегда выполняла довольно много функций, но с самого начала одной из целей лично для себя обозначила: показать всем присутствующим, что это не скучный светский раут, а время расслабиться. Радоваться моменту, пользоваться возможностью поговорить со старыми знакомыми и завести новых друзей, просто приятно провести вечер. Идеи подобных вечеринок она позаимствовала из маггловского мира, хотя именно этот факт не афишировала. Конечно же, именно Грейнджер встречала родителей магглорождённых студентов и накладывала на них соответствующие чары. И конечно, приезжали они в школу не на Хогвартс-экспрессе и не в Хогсмид, но Грейнджер забирала их с маггловской станции или из отеля, в котором они остановились, в запряженных фестралами повозках, на которые самолично накладывала соответствующие чары. И конечно, именно в ответственности Гермионы входило доставить их обратно в гостиницу в конце вечера. Во время официальной части банкета она произносила речь, потом поддерживала беседу и зачастую знакомила родителей учащихся, особенно первокурсников, между собой. И именно Гермиона представляла родителей-магглов друг другу и остальным волшебникам. Гермиона самолично никогда не тащила их познакомиться с такими чистокровными, как Малфои или Нотты. И никогда не инициировала разговоры магглов с такими легендарными снобами, как Панси-в-девичестве-Паркинсон, но очень скоро убедилась: их собственные дети эту функцию брали на себя. Через какое-то время они сами знакомили тех самых высокомерных снобов волшебного общества, от которых так щедро хлебнула горя в детстве Грейнджер, со своими одноклассниками. Представляли их родителям, с присущей им непосредственностью что-то рассказывали, и постепенно лёд таял. Гермиона всегда была рядом, готовая помочь, поддержать разговор, сгладить неудобный момент. И дети это прекрасно знали. И к слову, их родители, будучи истинными Слизеринцами и всегда чётко знавшими, что им выгодно, а что нет, никогда не становились в старомодную позу. По началу Гермиона считала, что все это — напоказ, и хотя с самого первого дня в должности декана Слизерина отдавалась работе до конца и выполняла все свои обязанности добросовестно — ведь по-другому просто было не в её характере — очень скоро к своему же огромному изумлению она убедилась, что вода действительно камень точит. Её воспитанники менялись на глазах. Они изначально не скрывали, что ценят её внимание и заботу. А пару раз до ушей Гермионы доносились отголоски разговоров, где некоторые даже подчёркивали: столько внимания они никогда не получали даже у себя дома. Как и не чувствовали себя защищенными, что о них кто-то по-настоящему заботится. Когда Гермиону впервые пригласил на танец выпускник собственного факультета, она растерялась. Даже бросила быстрый взгляд на Минерву, словно спрашивая своего старого декана, нынешнего директора Хогвартса и женщину, которую давно уже считала не только ментором, но и самым близким человеком и даже материнской фигурой, уместно ли подобное или допустимо. Минерва чуть ли не со слезами на глазах пожала плечами и кивнула. И так было положено начало традиции, по которой Грейнджер не отказывалась покружиться в танце с собственными выпускниками. Впрочем, зачастую девушки тоже не оставались в стороне и вытаскивали свою все ещё молодую преподавательницу на быстрые танцы. К тому моменту, когда в Хогвартс стали поступать дети тех чистокровных, с которыми Грейнджер училась в одно время, многие из них — на несколько лет старше, она уже совершенно не удивилась приглашениям и этих волшебников. К этому моменту Гермиона не видела в подобном ничего сверхъестественного, а поскольку брачные контракты чистокровных представляли из себя союзы больше дипломатические, чем романтические, она совершенно не удивилась, став объектом лёгкого флирта и внимания волшебников, подобных Забини. Вот только прибытие в Хогвартс Скорпиуса Малфоя всё-таки смущало и сбивало с обычного ритма. Как и тот рьяный азарт, с которым бросилась в любые возможные мероприятия Астория Малфой. Казалось, супруга её давнего школьного недруга проводила бы здесь не только свои дни, но дай ей возможность — ночевала бы. Безусловно, за все эти годы Гермиона могла организовать любую школьную вечеринку или бал практически с закрытыми глазами и не поднимая волшебной палочки. Но Астория словно пыталась доказать, что целью её существования является облегчить жизнь Гермионе, или что она хочет что-то успеть, пока у неё есть время. Что на самом деле вскоре оказалось печальной правдой… Поступивший на Слизерин Альбус Поттер даже не скрывал, что готов проводить всё свободное время в кабинете собственного декана, а по совместительству — своей крёстной. В отличие от всеобщепринятого утверждения, что мрачная тень из их детства, Северус Снейп, был крёстным самого Драко Малфоя, что было неправдой. О чем в какой-то момент и сообщил Гермионе его портрет. «Вы шутите, мисс Грейнджер», — нарисованный Северус картинно закатил глаза. — «С чего бы Люциусу делать меня, нищего полукровку, крёстным своего наследника? Вот если бы у меня были дети, это другой вопрос. Я бы умолял его о подобном в отношении моего спиногрыза. А ему было элементарно ни к чему». Что ж, Альбус на самом деле был её крестником и теперь безбожно пользовался этим каждый раз, без предупреждения нарисовываясь в её кабинете. Естественно, следом за ним туда тенью проследовал Скорпиус Малфой. Мальчик поначалу вежливо и сдержанно молчал, а потом принялся делиться переживаниями и просто рассказами, а всегда готовая словно губка впитать новую, а уж тем паче любопытную информацию, Грейнджер предсказуемо превратилась в слух. Таким образом Гермионе довольно скоро стало известно, что за границей Малфои жили уединённо. Конечно, полностью избегать общения с семьями волшебников они не стремились, но и близких друзей у них не было. Скорпиус все-таки встречался с другими детьми, и в отличие от собственных родителей, ему даже позволялось играть с магглами. А ещё по всему выходило, что Драко и Астория совершенно точно не вкладывали в голову сына идеи чистоты крови или превосходства волшебников с подобной характеристикой. Очень скоро Грейнджер осознала, что парень вообще не разделял практически никаких из тех взглядов, которые фонтаном били из его отца в этом возрасте. Хотя, когда она все это упомянула при Гарри и Роне, Уизли равнодушно пожал плечами и отрезал: — Или Малфой его выдрессировал, где и что можно говорить, а где следует промолчать. А ещё Гермиона узнала, что Астория не просто вела себя, словно пытается все успеть. Она действительно бежала наперегонки со временем, которое, словно песок в старинных часах, отсчитывало ей минуты. Над семейством Гринграсс тяготело старинное проклятие крови, и приняв решение подарить Малфою наследника, Астория его активировала. Скорпиус мало знал о деталях проклятия, с ним просто подобным не делились: в общих чертах, конечно, предупредили, но особенно не распространялись. Но мальчик был довольно наблюдательным и сам сделал свои выводы. Проклятие начало проявлять себя значительно сильнее, когда ему исполнилось одиннадцать лет, а с момента его появления в Хогвартсе действие значительно ускорилось. Астория теряла волшебные силы буквально на глазах, и с каждым днём ей становилось всё сложнее выполнять элементарные повседневные вещи, которые волшебники привыкли совершать при помощи магии. К этому моменту Гермиона сталкивалась с Асторией не часто, но даже из тех взаимодействий, которые между ними были, никаких негативных чувств к ней не питала. Супруга Драко Малфоя всегда вела себя приветливо, вежливо и была настроена дружелюбно. А поскольку девушка была на несколько лет младше, в свою бытность в Хогвартсе Грейнджер с ней совершенно не сталкивалась, и более того, не могла бы сказать, как та вела себя во время их злосчастного седьмого года. Того самого, когда здесь властвовал террор, и довольно многие слизеринцы проявили себя не с лучшей стороны. Вот только осторожно расспросив Джинни и Невилла, Гермиона очень быстро обнаружила, что даже в то мрачное время Астория не зарекомендовала себя с превратной стороны. То ли она пользовалась своим возрастом, будучи на несколько лет младше одногодок Грейнджер, на которых концентрировались тогда брат и сестра Кэрроу, то ли внешностью, то ли просто прикидывалась глупышкой, но ей ни разу не пришлось поднять палочку ни на кого из учеников других факультетов. — Подождите, мистер Малфой, — Гермиона нахмурилась, обращаясь к сыну своего школьного недруга и, как оказалось, во всех отношениях очень приятного молодого человека. — Но ведь ваша мать постоянно тратит здесь намного больше сил и энергии, чем кто-либо другой из родителей. Если её самочувствие сейчас подобного не позволяет, она могла бы немного расслабиться. — И Грейнджер не лукавила. Астория действительно суетилась и выполняла обязанности как минимум трех мамаш, даже в планировании осеннего бала принимала намного большее участие, чем кто-либо другой. — Не волнуйтесь, профессор, — Скорпиус вздохнул, и Гермиона внезапно подумала, что на самом деле частое присутствие в Хогвартсе матери мальчик приветствует всеми силами. Это дает ему возможность провести с ней как можно больше того самого утекающего сквозь пальцы времени. — Я слышал, как мама говорила отцу, что в Хогвартсе ей всегда становится лучше. Словно сами стены школы помогают, питают магией. И семейный лекарь тоже согласился… При следующей же предоставившейся возможности Грейнджер незаметно просканировала Асторию всеми известными ей диагностическими чарами. А известно Гермионе было довольно много, ведь после войны, когда в памяти ещё слишком отчётливо горели картинки травм и смерти, она посвятила несколько месяцев лета перед возвращением в школу работе и добровольной помощи в больнице Святого Мунго. Последняя битва оставила долгий, а для многих — неизгладимый след. Тёмные проклятия, щедро слетавшие с волшебных палочек пожирателей. Укусы Сивого и его прихвостней-оборотней, а ведь некоторые из самых злобных пожирателей даже пытались наложить на противников фамильные проклятья. И Гермионе казалось, что она должна помочь. Именно тогда девушка и провела довольно много времени, работая на самом таинственном этаже Святого Мунго — тёмных проклятий. И конечно же, варила Аконитовое зелье. Они тогда помогли довольно многим и даже умудрились предотвратить те самые фамильное проклятия и чары от «укоренения на семейных древах», как называли это лекари. Поверхностное сканирование Астории подтвердило, что на ней действительно довольно сложные семейные чары, повернуть которые вспять не удастся. На самом деле, от подобного можно было избавиться только двумя способами: выполнить требования проклятия потомком или снять контрзаклинанием с того волшебника, на которого проклятие было наложено. Во втором случае проклятие было явно наложено не на Асторию, а её далёких предков, а в первом — она уже активировала проклятье, сделав что-то, абсолютно противоположное тем требованиям, которые стояли перед ней, чтобы уберечься. А более глубокое исследование показало, что приняв решение забеременеть и родить ребёнка, Астория подписала свой приговор. Каким-то волшебным образом её магические силы переходили к сыну, и остановить это было невозможно. В результате Скорпиус рос, крепчал и развивался, как волшебник. И Грейнджер подозревала — в противном случае он был бы либо довольно слабым магом, либо вообще сквибом. А его мать угасала. Именно эти печальные мысли и прервал бархатистый голос Малфоя, внезапно раздавшийся в непосредственной близости от расположившейся с бокалом шампанского Грейнджер. Подняв голову, девушка с изумлением взглянула в довольно дружелюбные и полные ожидания глаза если не предмета её размышлений, то уж кого-то слишком непосредственно относившегося к нему. — Позволите пригласить вас на танец, профессор Грейнджер? — застыв в полупоклоне, Драко галантно протянул ей руку. — Малфой, бросай паясничать. Мы оба прекрасно знаем, что тебе этот танец нужен приблизительно так же, как и мне. Так что можем просто забыть и сделать вид, что ты предлагаешь забрать у меня бокал шампанского, который я только что закончила, — одним махом осушив упомянутый напиток, Грейнджер протянула ему бокал. — А ты, как я вижу, по-прежнему считаешь, что всё знаешь лучше всех, — ловко выхватив из её рук бокал, Малфой одним плавным движением переместил его в свободную левую руку и поставил на паривший поблизости поднос. А вот правой ловко перехватил саму Грейнджер за запястье, порывисто потянув на себя, и заставив Гермиону помянуть недобрым словом его рефлексы ловца. Что ж, золотую девочку он поймал не хуже любого снитча, особенно если учесть, что на этот раз ему не нужно было опасаться потенциально способного опередить его Поттера. — Говори за себя, а я именно хотел с тобой потанцевать, иначе бы не пригласил. — Значит, этот танец нужен только мне, как гиппогрифу седло, — пробормотала Гермиона, но во избежании конфликта больше не противилась. Меньше всего на свете ей хотелось бы сейчас спровоцировать сцену, а потом разъяснять всем непросвещенным в детали их школьных отношений с Малфоем, которых в данный момент здесь было большинство, что именно они имеют честь лицезреть. — Но не будем создавать прецедент. Хочешь потанцевать, Малфой, пожалуйста. И с этими словами Гермиона натянула на губы самую светскую улыбку, на которую только была способна, и позволила мужчине вести себя в танце. Сильная рука как-то неожиданно мягко и даже нежно легла на изгиб спины Гермионы, и молодая женщина подавила вздох. А точнее, неимоверными усилиями воли сдержала готовый сорваться с губ раздражённый рык: что он себе вообще позволяет? Зачем все это? — А ты шикарно танцуешь, Грейнджер, — меж тем промурлыкал Малфой у самого уха. — Или мне следует тебя называть профессор? — Я бы предпочла, Малфой, чтобы ты вообще меня никак не называл, — прошипела Гермиона ничем не хуже символа её теперешнего факультета. — А также, чтобы ты не устраивал глупых фокусов, например, как приглашение на этот танец. Поверь мне, это никому не нужно, абсолютно не обязательно и никого здесь не обманывает. — Обманывает? Что ты этим хочешь сказать? В чем именно, Гермиона, у меня могут даже мысли появиться кого-то обманывать? Но вот на один любопытный вопрос это просто наталкивает: у тебя проблемы только со мной, или ты просто даже не заморочиваешься притворяться? Потому что, когда ты танцевала с Блейзом, ты выглядела абсолютно нормально и полностью спокойной. То есть, претензии только ко мне? — Как и твои, Малфой, — Гермиона одарила его равнодушным взглядом, в конечном итоге скрестившись глазами и уставившись прямо в самые зрачки. — Ведь и ты тоже в школе только мне одной не давал проходу, никто больше из магглорождённых волшебников Хогвартса тебя вообще не волновал. Как, к слову сказать, и всем остальным чистокровным с вашего факультета до меня было очень мало дела. Тот же Забини или Нотт практически не обращали на меня внимания, а с Теодором я даже несколько раз довольно спокойно работала над совместными проектами. Они воспринимали меня намного хладнокровнее, как и все остальные, к слову сказать. Быть может, за исключением Паркинсон. — Хорошо, аргументы учтены, — Малфой кивнул. — Но может быть, ты примешь во внимание такой нюанс, что я реально мог измениться за это время? Может быть, вспомнишь о том, что любой волшебник считается невиновным, пока его вина не доказана? — Ты прав, — Грейнджер холодно пожала плечами. — На данный момент твою вину никто не доказал. Но в прошлом, если вспомнишь, с этим проблем не было. Я только не понимаю, какая тебе разница, что я чувствую, и как отношусь к тебе? Просто считай, что я злопамятная, и забей на это дело. В конце концов, можешь вспомнить Снейпа. Почему-то никто никогда не задавал ему вопросы, когда он просто ядом плевался. — Потому что ты, Гермиона, не Снейп. И не думай, что я не знаю, что даже к Скорпиусу ты относишься прекрасно и совершенно не придираешься. Между прочим, в отличие от добряка и «мистера рубаха-парня» Лонгботтома. — Ты хочешь сказать, что Невилл был несправедлив к Скорпиусу? — Грейнджер изумлённо приподняла бровь. — Что же, я с ним переговорю. — Забавно, как ты даже не ставишь под сомнение справедливость моего заявления, — Драко прищурился, не скрывая изумления, и покачал головой. — Ведь я мог просто наговаривать на Лонгботтома. Как и ты могла бы в ответ утверждать, что Скорпиусу показалось. Но ты сходу обещаешь переговорить с Лонгботтомом. Неожиданная доверчивость в отношении человека, которого ты только что отшила раз десять. — Не думаю, Малфой, что ты просто ввернул это для красного словца, — Гермиона пожала плечами. — Слизеринцы не отличаются глупостью и не будут разбрасываться необоснованными обвинениями, которые слишком просто разбить в пух и прах даже не приложив малейших усилий. И более того, если Скорпиус что-то почувствовал, значит, Невилл не до конца либо спрятал свою агрессию, либо позволил ей просочиться. Он действительно придирался к Скорпиусу? — Он ничего не сделал, расслабься, — Малфой вздохнул. — И я даже не собирался что-либо говорить, потому что это ерунда. Лонгботтом ведёт себя довольно сдержанно со всеми, поверь мне. Он не строил из себя в отношении Скорпиуса «старину Северуса», так что никаких проблем. Просто Скорпиус довольно внимательный и чувствительный ребёнок, и несколько раз он ловил на себе задумчивый взгляд Лонгботтома, а пару раз услышал что-то в интонациях. В общем, просто поинтересовался, если у Лонгботтома есть ко мне какие-то счёты. При этом, змееныш, мгновенно принял сторону своего преподавателя. Представляешь, просто спросил: «папа, а что ты сделал профессору Лонгботтому?» — И что ты ответил? — вопреки себе, Гермиона с интересом изогнула бровь. — Неужели признался, каким засранцем был в детстве? Вот просто рассказал о всех своих мелких пакостях в отношении Невилла на первом курсе? — Скорпиус прекрасно знает, что нимб и крылышки никогда не были моими атрибутами. И да, я давно признался сыну, что совершил довольно много ошибок в детстве. В конце концов, отправляя его в Хогвартс, у меня не было другого выбора. А ещё мы объяснили ему, что я изменился и больше не разделяю тех предрассудков и заблуждений, которые фонтаном били из меня в детстве. В общем, надеюсь, ты не будешь спорить, что Скорпиуса никто не смог бы назвать моей миниатюрной копией. Во всяком случае, в отношении поведения, а не исключительно внешности. — Что правда, то правда, — вопреки самой себе, Гермиона кивнула. — Но с Невиллом я всё равно переговорю. Не думаю, что твой сын эмпат, а из этого следует, что Невиллу следует получше держать себя в руках. Им предстоит общаться ещё довольно долгое время, нет причин давать мальчику даже намеки на неприязнь. — А вот у тебя лично с «держать себя в руках» никаких проблем нет, — Малфой одарил её ещё одним задумчивым взглядом. — Потому как Скорпиус реально считает, что солнце всходит и садится где-то на полах твоей мантии. Ты бы только знала, как восторженно он о тебе говорит! — Как серпом по кое-каким местам, Малфой? Уверена, тебе неописуемо приятно слышать дифирамбы от собственного сына на мой счёт, — Гермиона вновь хмыкнула, но Драко довольно спокойно пожал плечами. — Я не мой отец. Это во-первых, хотя очень сильно сомневаюсь, что даже он сейчас посмел бы открыть рот. А во-вторых, все восторги вполне заслуженны. Просто не забывай, что я так на самом деле считаю, — и с этими словами, галантно поцеловав ей руку, Малфой проводил её к креслу. Музыка закончилась, а с ней и их танец.