Глава третья. Тени прошлого

      Жан возвращался поздно ночью, всё тело выло от усталости. Он мечтал лишь об одном: увидеть, что тарелка пуста, а рядом мирно спит Микаса. Не от снотворного, а сама, для восстановления сил, по-настоящему спит. Первое, что он почувствовал, открыв дверь ее дома, — не запах еды. Запах испорченного жаркого, раскиданного по полу. Лужа засохшей еды, прилипшие к полу зёрна риса, следы ботинок, размазанных по половицам, говорили о том, что Микаса падала, ползла, вставала и шла дальше. Страх перехватил дыхание, и он быстро вбежал маленькую спальню — пусто. Она ушла. Жан не стал кричать и звать ее, ведь уже всё понял. Кулаки сжались, но не от злости на неё, от яростной, беспомощной ненависти к самому себе, к Эрену, к этому проклятому миру, в котором даже самая простая человеческая забота превратилась в хаос.       Микаса могла быть только в одном месте, и Жан выбежал из дома, тут же оправившись туда, к могиле у дерева. И как бы ни хотел он ошибаться, оказался прав. Микаса скорчилась, прижалась лбом к надгробному камню. Сначала он подумал, что она просто плакала, но хриплый, даже давящий звук походил на удушье. Плечи подрагивали от спазмов, из глотки выходил протяжный хрип.       — Микаса? — тихо позвал он, но слова затерялись в холодном осеннем ветре. Жан сделал шаг ближе, его сапог наткнулся на что-то мягкое. Он посмотрел вниз. На влажной земле, вперемешку с пожухлой листвой, лежала маленькая липкая лужица. В уличном свете фонаря он разглядел несколько зёрен риса и крошечный, почти неразличимый кусочек моркови.       Рис. Морковь. Из того жаркого.       Он замер. Жан смотрел на жалкие зёрна риса, вмявшиеся в грязь у подножия камня. В горле встал ком, мешающий глотать. Она не выплюнула еду с ненавистью, тело исторгло эту крошечную попытку жизни, как яд — не выбросила, пыталась и её измученное голодом и горем организм, отторгнул эту попытку с такой силой, что наружу вышло всё, что она смогла проглотить. Жан смотрел на эти жалкие остатки еды на земле у могилы Эрена, и понимал, что тело Микасы уже само перестало стремиться к жизни, оно разрушалось изнутри. Она медленно и молча уничтожала сама себя.       — Микаса, — тихо, уже утвердительно позвал Жан.       Он подошёл ближе и аккуратно, боясь, что она может рассыпаться, сломаться от любого его прикосновения, поднял на руки. Микаса напряглась. Чувствовал через её тонкую грязную одежду, как некогда мощные, но теперь сдувшиеся мышцы чуть напряглись.       — Отс…тань, — хриплым шёпотом говорила Микаса рваными от постоянных укусов губами со следами желудочного сока после рвоты. Она пыталась вырваться, но её руки безвольно скользнули по его груди. — Не… надо… — Глаза закрывались, но она насильно держала себя в сознании. Исхудавшая. Игнорирующая еду, гигиену и всё, что связывало с жизнью, Микаса походила на собственный труп.       Жан не ответил, не брезговал, не испытывал отвращения и не отворачивался, он понимал и молча понёс её обратно в дом. Подальше от места, которое усугубляло её состояние. Микаса пыталась противиться, но сил не хватало, чтобы остановить Жана. Она стала беспомощно слаба. Ни следа от лучшей выпускницы кадетки, ни следа от лучшего солдата разведки, ни следа от героя войны.       Со временем, по дороге к дому, она оставила попытки сопротивляться и просто лежала на его груди. Слёзы скатывались по её щекам. Жан видел, как они блестели при свете фонаря. Прохожие прожигали их взглядами и оборачивались вслед, что-то шептали. Та самая Микаса Аккерман? Многие думали, она уже погибла. Кто-то смотрел и сразу останавливался. Кто-то складывал руки на груди и что-то шептал. Жан прищурил взгляд, непонимания такого поведения прохожих, но выяснять ничего не стал. Сейчас не до этого. Кто-то лишь проводил взглядом. Мертва? Нет. Жива. Лишь оболочкой.       — Бедная, — слышалось шептание проходящих мимо женщин.       — Да-да, а этот что рядом делает, — ответила вторая.       Жан напряг скулы от злости, после тяжело вздохнул, стараясь успокоиться, перевести дух, не обращать внимания на этих людей, за которых они жертвовали своими жизнями.       Принеся её в дом, Жан положил Микасу на диван и включил свет на небольшом столике. Она вжалась в угол дивана, поджала ближе к себе колени и уперлась в них, не хотела даже смотреть на Жана. Или не хотела, чтобы он видел её такой. Сняв с себя пиджак и повесив его на крючок вешалки, Жан по привычке задрал рукава и прошёл в небольшую каморку, где взял веник. Он убрал остатки еды с пола, тряпкой протёр пол, а после пошёл на кухню. Взяв стакан, он налил воды, захватил с собой таз и вернулся к Микасе.       — Прополощи рот, — он протянул стакан, но Микаса не реагировала, хотя знал, что она не спит. У неё не было сил даже поднять голову. — Давай, а потом ляжешь отдыхать, Микаса, это нужно.       Она медленно повернула голову и открыла глаза. Безжизненный взгляд смотрел сквозь него. Сердце кольнуло, когда Микаса медленно взяла стакан, и капли расплескались от дрожи. Она набрала немного воды в рот. Жан подставил небольшой таз, чтобы она сплюнула. Так повторилось несколько раз.       — Твой организм сам отвергает еду, — говорил тихо он, — но ничего, мы с этим справимся. — Микаса провела мокрой ладонью по лицу, по губам, как ребёнок. — Хочешь сходить в душ? — аккуратно спросил Жан, но Микаса не ответила, просто опустила голову на колени и больше не двигалась. — Ты так будешь спать? — спросил ещё тише он.       Тишина. Больше она не двигалась. Жан выдохнул и поднялся на ноги. Сначала убрал таз, потом стакан, а после зашёл в спальню и взял оттуда старый армейский плед с грубой шерстью. Он вернулся к ней и, накинув плед ей на плечи, почти не касаясь, поправил его, чтобы тот закрывал ноги и спину. Она приняла плед, сильно схватилась за его края и укуталась плотнее. Медленно, почти незримо, она калачиком легла на диване и затихла. Казалось, засыпала. Жан выключил свет и сел на полу неподалёку от неё. Комната погрузилась в темноту, нарушаемую лишь её прерывистым дыханием и скрипом половиц под его ногами.       Усталость давила на тело, но он не собирался засыпать. Предчувствие говорило о том, что он должен оставаться в сознании. Хистория дала им неделю. Неделю на отдых, чтобы каждый мог навестить свои семьи, могилы, просто перевести дух. Жан прекрасно осознавал, что неделя в происходящем вокруг хаосе — щедрый жест Королевы. Единственная просьба — оставаться начеку, не расслабляться, держать руку на пульсе.       Жан чувствовал тревогу, но не знал, как ему разорваться. Гнев в груди прожигал насквозь. Стиснув зубы, он облокотил голову на диван и прикрыл глаза. Он не заснёт, но так хоть немного успокоится. Злость на мир, злость на Эрена и то, что он оставил после себя, пробирала до дрожи.       Звание капитана. У него будут подчинённые, которых нужно контролировать. Отдать приказы и контролировать их выполнение. Сдавать отчёты Армину. Подавлять вооружённые мятежи. Жан выдохнул. Ему поручили центральный сектор Южного района Марии. Назначение сродни приговору. Капитан. Когда-то он мечтал об этом звании, представлял, как будет отдавать приказы и жить в гармонии. Теперь же это слово вызывало привкус лжи на губах. Ему дали звание, но не дали войск. Дали сектор, но не дали власти. Он был не капитаном, а меткой, которое Хистория поставила на карте, чтобы все видели — здесь находится одна из её пешек. Радовало только то, что ему не придётся покидать Сигансину, он будет рядом с Микасой.       В груди неприятно завыло. Сегодня он вернулся домой и только сейчас вспомнил о маме, которая ждёт его дома. Конни помчался в Трост сразу, как узнал о своей. По-хорошему Жану нужно тоже съездить или перевести маму сюда, в город, где неизвестно, сколько ему придётся работать, а с другой стороны, ей лучше будет оставаться именно там — подальше от восстаний, кто знал, в какой масштаб они разовьются. А ещё могила Саши. Жан сжал кулак. Рана ещё кровоточила.       — Вернётся Конни, и мы вместе навестим тебя, картофельная, — шёпотом, почти одними губами произнёс он в воздух и чуть выдохнул.       — Эрен, — тонко послышалось со стороны Микасы.       Он приподнялся, чтобы взглянуть на неё. Её трясло. Дрожью окатило всё тело с пугающим ухудшением состояния. Она что-то мычала, иногда срываясь на приглушённый крик. Ей снился кошмар.       — Микаса, — аккуратно сказал Жан и притронулся к её плечу, её продолжало бить конвульсией. Жан не знал, будет ли правильным будить её, что если он сделает только хуже. Взяв всю волю в кулак, он решил всё-таки разбудить. — Микаса, — твёрдо, чуть громче уже позвал её Жан и схватил за плечи. Он резко тряхнул её, но ничего не происходило, она начала отбиваться руками, она сжимала кулаки до появления кровавых полумесяцев на ладонях.       Сначала Жан подумал, что она с кем-то сражается, а после понял, что ее врагом стала она сама. Он взял её за запястья, пытаясь остановить. Рукава сползли с её рук, и он увидел протяжные, хаотичные глубокие раны с уже немного запёкшейся кровью на свежих. И тонкие шрамики от старых. Она резко дёргала руками, пытаясь вырвать их из хватки Жана, некоторые корочки с ран срывались, с них тонкими струйками полилась кровь.       Попытки разбудить Микасу не давали результатов. Она спала слишком глубоко, кошмары завладели её разумом и не отпускали. Тогда Жан вспомнил про рецепт и лекарства. Быстро подлетев к одному из шкафов, куда он сложил покупки, открыл ящик и достал небольшую ампулу, шприц и листик. Перепроверив все дозировки, он набрал жидкость и вернулся к Микасе. Вкалывать ей спящей он побоялся и решительно настроился вернуть её в сознание.       — Пожалуйста, проснись, — сорвалось с его губ, когда он встал коленями на диван и снова взял её за запястья. Она плакала сквозь сон, срывалась на крик и стон, но не просыпалась. — Ладно, — выдохнул он. — Придётся так. — Неуверенно, но резко он хлопал ладонями по её щекам, постепенно прикладывая больше сил. Он боялся причинить ей боль, но иначе он не мог её разбудить. Подавив в себе чувство вины и страх, он ещё раз шлёпнул её по лицу, остался красный след. Его ладони горели огнём стыда. Он стал тем, кого всегда презирал — тем, кто поднимает руку на беззащитных. Какой позор, к этому привёл его Эрен? Но это сработало и Микаса резко распахнула глаза.       — Эрен! — с судорожным, почти беззвучным выдохом прокричала она. Микаса остановилась и больше не била себя — её пальцы впивались в старые шрамы на руках, срывая подсохшие корочки. Капли крови обильно проступали сквозь ткань кофты. Жан схватил её за запястья, она зашипела от боли, в глазах мелькнул огонь ярости, который потух почти сразу.       — Я Жан, смотри на меня, — говорил он и не позволял ей отводить взгляд. Она видела призрак Эрена куда бы она ни посмотрела, и Жан хотел, чтобы сейчас она видела именно его. — Смотри на меня, тут больше никого нет!       Она рыдала и сопротивлялась. Жан догадывался, что она скорее всего даже не осознаёт, где находится и что происходит, что она у себя в доме. Жан присел рядом, зажал её руку и взял второй рукой шприц. Нащупать вены оказалось слишком сложно, она не давалась, не хотела смотреть на него или слушать, не хотела ничего. Веки слипались, в висках стучало. Он не спал вторые сутки. Рука, державшая шприц, дрогнула. Случайность? Или предательство собственного тела?       — Пожалуйста, тебе станет легче, — он вновь поднял на неё взгляд, — Микаса! — крикнул Жан, и она на мгновение остановилась, уставившись на него шокированным взглядом. Промедление Жан не упустил, одним точным движением он вставил иглу и выдавил лекарство. После вытащил её, скинул шприц в урну, стоящую ещё после уборки еды с пола, и смог выдохнуть. — Теперь тебе должно стать легче.       Микаса расслабилась. Она не держала своё тело и почти рухнула на плечо Жана. Её голова упала на его плечо с тяжестью совершенно безжизненного тела. Он почувствовал острый угол ключицы под тонкой кожей.       — Эрен, — тихо шептала она и даже чуть приобняла его руку.       — Спи, Микаса, — также тихо ответил Жан.       — Хорошо, Эрен, — её голос вдруг напомнил детскую доверчивость. И в этом доверии, отданном призраку, чувствовалась жестокость всего мира и последствий, с которыми им, якобы героям, пришлось столкнуться.       Что-то в нём надломилось. Жан сидел неподвижно, пока её дыхание выравнивалось. Он будет сидеть так до утра, будет сидеть так каждую ночь, станет для неё призраком, тенью, кем угодно — лишь бы в её мире, разорванном на части, появился хоть одно место, в котором она сможет чувствовать себя в безопасности.

***

      Кабинет, который выделили Армину на время его прибытия в здании администрации Сигансины, освещал слабый огонь свеч на столе. Огонь отбрасывал прыгающие тени на стены, делая и без того мрачную комнату похожей на склеп. Армин смотрел на оплывающий воск, думая, что надежды Парадиза тают так же быстро.       Он вспомнил слова Хистории. Энни будет под охраной в её поместье. Это единственный способ защитить её от радикалов. Формально — домашний арест. По сути — спасение. Завтра на закате за ней придут йегеристы. Армин сжал кулаки под столом. Опять та же история — безопасность ценой свободы.       Завтра он поедет в здание разведкорпуса, которое использовалось во время их базирования в стенах Марии. До того, как пала стена Сигансины. До сквозного прорыва ворот. Армин тяжело вздохнул и сел за стол на скрипящий до жути стул с подранной зелёной обивкой. Ему казалось это пыткой. Война. Бесконечная. Одна за другой. Как только казалось, что всё нормализуется, появлялась новая угроза.       Гражданская война внутри острова. Как это могло произойти? Как поступил бы Эрвин? «Пожертвуй собой и обреки следующих на тот же ад», — сказал бы Эрвин. «Убей в себе человечность», — прошептал бы Эрен. Армин сжал виски. Он был недостаточно монстром для первого и недостаточным тираном для второго. Что бы они, павшие, их бывшие товарищи, сказали, увидев, к чему привела их жертва? Убивают друг друга из-за власти и своего видения на политическое решение. Корона Хистории держалась шатко. Раньше всё подкреплялось её кровью, теперь это перестало быть весомым доводом оставлять её у власти, совет мутил воду, каждый хотел отцепить себе кусок власти побольше. Как и радикалы — “Освободители Элдии” — считали её ненадёжным правителем.       — Армин, — он поднял взгляд на медленно открывшуюся дверь. Она открылась без стука. В проёме стояла Энни. Она вошла с той же беззвучной осторожностью, что и в кадетском корпусе, будто годы войны не оставили на ней следов. Но следы были внутри, и Армин это видел.       — Проходи, — он улыбнулся ей. В груди чуть потеплело от её прихода, но он видел, что её что-то тревожило. — Вы завтра выдвигаетесь к родным?       — Да, мы с Райнером и Пик решили навестить их, слишком долго не виделись.       — Но тебе нужно вернуться до заката, — тихо сказал Армин. — За тобой придут гвардейцы. Хистория обеспечит тебе безопасность в её поместье.       Энни ничего не ответила, лишь скользнула взглядом по тёмному окну. Армин понял — она знала. Она всегда знала, что безопасность в этом мире приходится покупать свободой.       — Понимаю, — он кивнул и жестом пригласил присесть её, и следом сам вернулся на место. Энни прошла, но не села, она облокотилась боком о его стол и отвернулась, смотря куда-то в сторону. — Знаешь, когда пала Мария… — он сглотнул, отчего-то последние дни он всё чаще вспоминал прошлое, — когда всё это началось, я думал, мы все умрём. Странно, что мы всё ещё здесь. Каждый наш выбор вёл к этой точке. Логическая цепь, звено за звеном. И теперь я должен найти звено, которое разорвёт её, а не удлинит, но правда в том, что я совсем не знаю как, а страшнее то, что не знаю нужно ли мне это. Я так устал.       — Ты не один такой, — выдохнула Энни. — Иногда и мне кажется, что в моём кристалле было проще. Там у меня не было выбора, но сейчас, перед новым заточением, я не хочу этой легкости от отсутствия выбора. Я просидела в концлагере за стенами, просидела в кристалле, а теперь меня закрывают в очередную клетку.       — Ты обычно не так многословна, — Армин слегка улыбнулся.       — Я тоже устала, Армин.       Он поднял на неё взгляд. Лица почти не было видно, но он знал, что и она думала о прошлом. Возможно, возвращение на остров заставило её всё чаще вспоминать о том, что им, сломавшим стену, пришлось пережить. Как на Марли, так и здесь.       Армин медленно встал и подошёл ближе. Они стояли рядом, не глядя друг на друга, их плечи почти соприкасались. Он хотел дотронуться, хотел поддержать, поделиться своим теплом и той надеждой, что всё ещё теплилась в его сердце. Армин всегда верил, что всё ещё можно исправить, что ещё ничего не потеряно. И каждый раз его огня становилось всё меньше. Может, если бы он отдал весь свой огонь Энни, это стало бы единственным правильным его решением. Пальцы медленно коснулись её костяшек, он видел маленькие шрамы на ее руках. Он помнил эти порезы, именно так она калечила себя для превращения в титана, они уже никогда не затянутся, будут вечным напоминанием ей о прошлом. Она дёрнулась, как от удара током, и выдернула руку, будто его прикосновение обожгло её.       — Я не знаю, — Энни замерла, — как быть… нормальной. В этом мире, — она говорила спокойно, но Армин уловил в голосе трещину, надрыв, который она скрывала в себе долгие годы.       — В этом мире нет нормальности, Энни, — тихо сказал Армин. — Есть только выбор — сдаться или сражаться. И я выбираю сражаться. Хотя бы за тебя.       — Даже если это значит снова запереть меня? — её вопрос прозвучал без упрёка, с горьким пониманием. Она резко повернулась на него и он увидел в ее глазах нечто похожее на слезы, но, скорее это был лишь блеск, отражающийся от слабого огня на столе.       — Даже если, — прошептал он. — Потому что я видел, что они делают с теми, кого считают предателями. Пусть ты будешь под замком, но…       Энни отвернулась и больше не смотрела на него. Развернулась и вышла, закрыв дверь, она не стала слушать дальше. Может, все же Армин не ошибся и тот свет были ее слезами, что она ломалась и не хотела показывать это никому. Вечный камень, кристалл Энни, который все еще окружал ее тело, не подпускал никого в ее маленький мир. Армин остался один с гулом в ушах и картой, усеянной чёрными метками, подобным сыпью на теле Парадиза. Он смотрел на закрытую дверь. Безопасность вместо свободы. Вечная цена, которую они платили. Но хотя бы жива. Хотя бы жива.

Три года на материке.

      Их не бросали в бараки. Не закрывали в камеры. Они не были простыми рядовыми пленниками. После убийства Эрена они стали глобальными политическими фигурами на мировой арене, с которыми Марли и послам других стран, прибывших на континент, вынужденно пришлось считаться. Армин видел, насколько высоко было желание военных бросить их в концлагерь и избить до полусмерти грязными сапогами, натравить собак. Но этого не происходило, этого себе никто не позволял.       Искалечивание или убийство хотя бы одного из них спровоцировало бы немедленную войну с Парадизом, ставшим в послевоенном времени сильнейшей державой из выживших стран. Им предоставили особняк на окраине новой столицы Марли, туда, куда не дошел гул. Клетка. С охраной на каждом углу, с прослушивающими устройствами в стенах. Обустроенный благородный, насколько это было возможно, быт с контролем на каждом шагу.       Встречи с Энни и остальными жестко регулировались военными Марли — редко, под контролем, больше похожими на церемонии. Их сводили за обеденным столом под присмотром офицеров пропаганды, которые старались запечатлеть для прессы «примирение бывших врагов». Они обменивались пустыми протокольными фразами, под которыми скрывался океан невысказанного. Иногда, в редкие минуты, когда их выводили в сад, их взгляды пересекались. Энни смотрела на него отстранённо, будто через толстое стекло. Армин пытался улыбнуться — крошечной, едва заметной улыбкой, которая говорила: «Я здесь. Я всё ещё здесь». Она отводила глаза. Но в следующий раз её взгляд задерживался на секунду дольше.       Ему хватало этих секунд. Потому что в них он видел не «невредимость», а её неизменную, ледяную Энни, которую не смогли сломать ни кристалл, ни плен. Он знал, что в ней не было огня. В душе этой воительницы по духу и телу жила мерзлота, в которой что-то пыталось прорасти. И Армин хотел годами греть её своим дыханием, даже если это дыхание стало бы последним.

***

      С восходом солнца три лошади пустились в быстрый галоп. Пик, Райнер и Энни отправились к своим родным. Они скакали через те земли, которые раньше заполоняли чистые титаны. Именно на этой земле Энни пытались поймать солдаты разведки. Где-то неподалёку было место, где она чуть не убила самого Армина. Энни часто думала о том дне. И когда её пытались схватить, и в кристалле, когда Армин приходил к ней с разговорами, и даже тогда, когда они, солдаты парадиза, отправились останавливать гул земли, понимая, что предают свою родину.       В ушах зазвенело. Приподнять капюшон. Увидеть лицо. Не Эрен. Армин. Секунда замешательства, стоившая ей четырёх лет в кристалле. Она до сих пор чувствовала во рту вкус крови от прикушенной губы — тогда, в тот миг, когда поняла, что не хочет его убивать. Давить букашек, и неважно каких — муравьёв в лагере подготовки воинов Марли или разведчиков — ей доставляло удовольствие, будто бы она возвращала этому миру всю боль и несправедливость, свалившиеся на её плечи. Но с Армином такого не было. Может, его голос был единственным, что не требовало от неё ничего, кроме самого факта её существования. Даже в кристалле. Или она не понимала своих чувств, пока не осталась с ними наедине.       — Энни, — позвал её Райнер, и она повернулась к нему. — Что с тобой?       — А что не так? — резко ответила она.       — У тебя лицо, как перед боем, — не глядя на неё, бросил Райнер. — Или после него.       Энни проигнорировала его. Лучшая защита — безмолвие. Её старый, проверенный щит. Пусть думают, что им показалось. Считать её эмоции всегда было сложно. Даже близким, коих было слишком мало. Только отец. Приемный, но ставший самым родным в этом мире. И это её главный козырь. Всегда был. Но…

Есть только выбор — сдаться или сражаться.

И я выбираю сражаться. Хотя бы за тебя.

      Сердце приятно дрогнуло, и ей пришлось постараться, чтобы не выдать свой румянец пристально наблюдающему Райнеру. Он ничего не сказал. Либо не заметил, либо в кои-то веки решил промолчать и не лезть с расспросами к девушке, которая не желала говорить. Они ехали ещё больше двух часов. Лошади с каждым мигом становились всё медленнее, спотыкались и упрямились. Они устали. Как и сами всадники. Но они не могли повернуть, осталось совсем чуть-чуть до прибытия. Чуть погодя, когда лошади совсем перешли на шаг, они заметили небольшое поселение.       Энни окинула взглядом открывшуюся картину. Бараки, шалаши, грязь.       — Надзиратель в лагере беженцев, — с горечью проговорила Пик. — Хистория нашла мне идеальную роль. — Разруха превосходила все её ожидания.       Строения сложно было назвать домами. Скорее шалашами, построенных с сомнительной прочностью. Самые большие из видневшихся построек напоминали бараки. Энни сразу предположила, что в них живут те, кого заселили сюда год назад, в шалашах же ютились те, кого приняли на остров совсем недавно. Прибытие новых элдийцев, изгнанных со всех точек мира, отправляли сюда. Со временем, скорее всего, здесь будет новый город. Бараков и шалашей с палатками было столько, что они тянулись рядами на многие мили вперёд. Пахло землёй. Местами свежей, местами сухой, прожжённой. И под этим запахом — сладковатый, едва уловимый душок гниющей плоти. Титан ли это разложился три года назад, или вчерашний покойник? Энни предпочла не знать. Прошло три года с гула земли, но почва будто впитала их гарь и ядовитый смог, и отдавала, когда её пытались пропахать и засеять чем-то новым, живым, свежим.       — Райнер! — послышался чем-то знакомый девичий голос.       Энни повернулась. К ним бежали двое — молодая девушка и юнец со светлыми волосами. Она не сразу узнала в них Габи и Фалько. Но стоило увидеть схожие черты в немного повзрослевших и окрепших ребятах тех сорванцов, что помогали изо всех сил в битве с прародителем, всё же на долю секунды улыбнулась.       — Пик, Энни, ребята! — Фалько радовался так, что чуть не прыгал от счастья, — я так вам рад! Вы вернулись. — На его звонкий голос начал собираться народ.       — А где мама, Габи? — спросил Райнер.       — Я тут, дорогой, — из толпы вышла Карина Браун, она тут же пошла обнимать сына.       Пик сообщили, что её отец не встаёт, и она сразу ушла к нему. Ему становилось всё хуже, долго не протянет. Они вернулись вовремя. Казалось, вовремя.       — Скажите, — обратилась Энни к людям, на которых уже читался мрак. — А где мой отец?       — Пойдём, — вперёд вышла незнакомая ранее женщина. Она махнула идти за ней, и Энни пошла.       Сначала она повела её через центральное подобие улицы. В поселении царила разруха. Это не город, не деревня, Энни хорошо знала этому название. Лагерь беженцев. Страшно было признавать, но в Гето они жили лучше. Гул Земли уничтожил всё, их прогнали отовсюду, земель, пригодных к постройкам домов и каменных крепких зданий, не хватало. Именно по этой линии прошли колоссы. Может, это и есть наказание за их разлом стены? Если бы они тогда повернули назад, всё могло произойти иначе.       — А куда мы идём? Он разве не должен жить в бараках?       — Ещё немного, — сказала женщина, не поворачиваясь.       Они прошли через палатки последнего ряда и вышли на небольшое поле. Землю здесь не вспахивали. Где-то ещё виднелись следы стоп титанов, залитых водой недавних дождей. А сразу после — небольшой участок с надгробиями, сделанных из простых досок.       — Он умер месяц назад.       Месяц. Слово ударило в солнечное сплетение, вышибая воздух. Горло сжалось спазмом. Руки затряслись не от горя, а от ярости. На мир. На судьбу. На себя. Она так сильно впилась ногтями в ладони, что проступила кровь. К глазам накатились слёзы, но она не проронила их. Она прикусила до крови, до металлического привкуса губу и прошла вперёд.       — Он просил передать это, — женщина протянула небольшой конверт.       Энни приняла его и села напротив могилы. Женщина ушла. Она не мешала. Не трогала. Не пыталась поддержать. А Энни и не нужно было. Месяц. Она не успела всего на месяц. Единственной целью было вернуться домой. Она вернулась после Парадиза, но ушла тут же, как победили Эрена. Она вернулась сейчас, после заточения Марли, но он уже не дождался. Слёз не было. Холод прошиб её до пят. Внутри всё сжалось, и казалось, больше не было смысла в этом мире. За что теперь ей сражаться? Зачем ей ввязываться в новую войну? Никого больше не осталось. Никого…

Есть только выбор — сдаться или сражаться. И я выбираю сражаться. Хотя бы за тебя.

      Губы дрожали. Внутри всё превратилось в лёд. Она сидела, и её трясло от внутреннего напряжения, будто её тело было струной, которую вот-вот порвут. Не меняясь в лице. Душа кричала, и, может, знай она, что найдёт здесь лишь прах прошлого, прыгнула за борт сразу после отбытия с берегов Марли. Но… тогда бы она не получила письмо.       Она встала, взгляд упал на конверт. «Моей дочке, Энни». Дрожащими пальцами она надорвала угол и вытащила чуть пожелтевшую бумагу. На глаза бросилась первая строка: «Если ты читаешь это, значит, я не дождался. Прости меня. Всю жизнь я готовил тебя к войне. Моей величайшей ошибкой было не научить тебя… жить…». Энни судорожно сглотнула ком в горле. Спрятала письмо в конверт, не дочитав дальше и побрела прочь. Впервые за многие годы она почувствовала не боль, а пустоту.       Что делать дальше? Отец гордился? Она добилась того, чего хотела, или вся её жизнь оказалась бессмысленной? Как он умер? Хочет ли она это знать? Мысли путались, а необходимость ответов оставалась под вопросом. Энни держалась в стороне ото всех. Она видела, как Фалько и Габи таскали воду в вёдрах с ближайшего ручья. Она подошла чуть ближе и заметила, что неподалёку стоял ещё и Райнер. Они говорили. Гул в ушах мешал распознать то, о чём они говорили. И Энни не знала, хочет ли она вообще слышать их слова, их голоса.       — Здесь достаточно смертей и без оружия, — вдруг услышала она слова Фалько, когда шла мимо них, к реке, — Одни замерзают насмерть, другие от голода. Кто-то должен просто… помогать жить.       — Вам приходится расхлёбывать последствия нашей войны, — виновато ответил Райнер. Тем же тоном, как в день, когда сожрали Марселя. Тоном человека, который уже давно перестал ждать прощения. Он всё ещё нёс на себе весь груз ответственности за каждый свой шаг и не отпускал ошибки прошлого. Энни всегда это раздражало, но сейчас вдруг она ощутила понимание.       — Энни! — её позвала Габи.       — Нет, — вмешался Райнер, — не трогай её.       Энни молча прошла мимо.       — Добро пожаловать в новый мир, — с наигранным оптимизмом послышался голос Пик позади, — Одних сажают под арест, других делают надзирателями. — В её голосе звучала горькая ирония, которую Энни понимала лучше других.       — Лучше надзиратель, чем заключённый, — ответил Райнер.       Энни не отреагировала, не остановилась, даже не дёрнулась в их сторону. Она не хотела получать поддержку, и Райнер хорошо понимал это состояние. Отстранённости, отчуждённости, ненужности. Ей не нужно было ничего из этого мира. Мира, пахшего гарью. Мира, стоящего на костях. Она ушла дальше вдоль до ручья и упала у берега, склонила голову. Журчание немного отвлекало. Прохладный воздух обдувал лицо. И впервые она почувствовала, как по щеке скатилась одна единственная слеза.

Месяц.

      Сколько она просидела на берегу ручья Энни не знала. Казалось, она и вовсе перестала обращать внимание на время, которое остановилось для нее также внезапно, как для ее отца. Внезапно рядом раздались грубые шаги. Двое йегеристов в тёмной форме приблизились к ней.       — Энни Леонхарт? Нарушаете условия содержания, — старший из них бросил на неё презрительный взгляд. Энни подняла голову к небу и увидела заходящее солнце. Она не успела вернуться на базу к закату, и йегеристы примчались сюда.       — Месяц как умер, а ты только сейчас явилась, — добавил второй с унизительной насмешкой, им доставляло удовольствие пинать их. Как самой Энни нравилось давить тех жуков. — Условия просты: домашний арест. Нарушаешь — наказание.       Энни медленно поднялась с каменным выражением лица.       Сначала кристалл, теперь этот арест — вечная цена за то, чтобы просто жить.       — Я готова, — тихо ответила она, бросая последний взгляд на лагерь.       Пик наблюдала за ней издалека. Её собственное назначение куратором лагеря вдруг показалось не таким уж страшным. По крайней мере, у неё оставалась хоть какая-то свобода.

***

      Топот копыт разносился всю ночь. Конни прискакал в Трост к утру. Он видел, как на месте стены Роза начали воздвигать новую стену. Не такую высокую, как рост колосса, но достаточную, чтобы оградиться от… людей. Его встретили у входа в город двое вооружённых йегеристов. К счастью, они знали Конни и пустили без лишних хлопот. Конни скакал напрямую в лазарет. Все мысли занимала лишь мама. Он думал о ней все три года.       Все три года хотел знать, как она. Эрен говорил в Путях, что она снова станет человеком, но больше — ничего. Это казалось невыносимой пыткой — не знать, что стало с единственным живым близким человеком.       Конни прискакал во двор лечебницы и спрыгнул с лошади.       — Молодой человек, вы к кому? — спросил мужчина, что стоял у самого входа.       — Я Конни Спрингер, — на одном дыхании вымолвил он, — где моя…       — А, я понял, — закивал он. — Пройдёмте.       Конни тяжёлым шагом следовал за, по всей видимости, врачом в белом халате. И как назло он шёл предательски медленно. Будто не желая вести его к матери. Когда они наконец дошли до нужной двери, мужчина указал жестом, что Конни может войти, и тот не заставил себя долго ждать. Отворив дверь, он тут же проник в совсем крошечную палату. И для одного человека она была маловата. Возле окна стояло инвалидное кресло, а в нём сидела женщина. Она задремала, голова лежала на подушке позади её затылка. Она ждала, сколько проглядела в это окно и не сосчитать. И Конни знал, что ждала она именно его, больше никого не осталось в живых.       — Мама, — он тихо, чтобы не разбудить, прошёл дальше.       На лице прибавилось морщин, но выглядела она почти так же, как тогда, в день его отбытия в кадетский корпус. Время, проведённое в теле титана, не сказалось на её внешности, но годы в ожидании дали седых волос, сказались на здоровье. Плед, лежащий на ногах, закрывал почти весь перед коляски, но он знал — ноги пострадали больше всего, вероятно, она больше не ходит.       — Мама, — с глаз упали слезы, но он всё равно старался не издавать звуков, старался заглушить в себе эмоции, не пугать её.       Он аккуратно опустился на колени перед мамой и положил голову на её ноги, почти невесомо. Конни глубоко вдохнул и впервые ощутил запах дома. Дома, в котором они жили большой, не всегда дружной семьёй. Перед глазами стоял отец, Мартин, Санни. Брат с сестрой часто доставали его, но сейчас всё казалось таким пустым. Он жалел, что не проводил с ними достаточно времени, хоть и понимал, что сам не может понять, сколько это — достаточно, когда все мертвы. Сейчас он прибился к ней и больше не мог сдерживать накопившееся за годы войн эмоции.       На затылок мягко опустилась рука. Она проснулась, и Конни поднял на неё взгляд. Её рука медленно поднялась и опустилась обратно на его голову. Движение было механическим, заученным, будто она гладила его призрак все эти годы.       — Кон… ни… — его имя вышло хриплым, словно она разучилась говорить.       — Мама, — всхлипнул он, — я так рад, мама, ты жива.       Она гладила сына и молчала. И впервые за годы войны Конни понял, что всё пройденное было не зря. Сердце жгло, и он знал, от чего именно.       — Мама, я стал солдатом, — начал говорить он, — все бы в деревне гордились мной. — Она всё также молчала, но он видел по её взгляду — понимала, — Но мама, я не могу гордиться собой, — он снова упал на её колени и сжал кулаками мягкий красный плед. — Мне страшно от одной только мысли, что отца, Мартина или Сани убил я. Мама… я… их… — он давился словами. — Титаны… мы считали… а это… вы…       Её пальцы медленно водили по его коротким волосам. Она не плакала. Слёзы, казалось, закончились у неё много лет назад. Она просто принимала его боль, как чёрная дыра, не в силах ничего вернуть, но прикованный взгляд к трещине на потолке будто искал, где заключалась вся мировая скорбь по павшим.       — Людей… своих… Сашу… я… — его голос сорвался в шёпот. — Мы все в аду, мама. И мы сами его построили. Наши павшие, смотрели бы они на нас с гордостью?       — Все… спят… — тихо прохрипела она под людской гул и шум утренней суеты за окном.       Спина Конни судорожно вздрагивала. Он рыдал, вцепившись в колени матери и выкрикивал имена павших, всех, чьи смерти лежали на нём тяжким грузом. Его мать, почти не реагирующая, снова медленно опустила ладонь на его затылок, как в детстве. Конни, задыхаясь от рыданий, сильнее впился ногтями в ладони. На красно-коричневом пледе проступили тёмные, влажные пятна. Конни не чувствовал боли. Только ледяное жжение вины.

Где-то далеко, в Сигансине, другая рука с такими же красными полумесяцами на ладонях бессильно лежала на шерсти пледа, не находя сил сжать кулак.