Глава четвертая. Молчание

      Серый свет лез в окно комнаты Леви на базе разведкорпуса. Той самой. Где они с Эрвином и Ханджи когда-то планировали свои экспедиции за стены Сигансины. Когда-то комната напоминала его личный оплот чистоты и покоя, в котором он смог спрятаться от всех товарищей и подчиненных, а теперь здесь стояли лекарства, преимущественно обезболивающие и ничего лишнего — ни снаряжения, ни формы, ничего, что напоминало бы ему о том, что он все еще солдат. Леви сидел в этой душной коробке, прикованный к колёсам. Вычищенная комната до стерильного блеска. Пол, стол, подоконник. Он потратил на это день, стирая в кровь оставшиеся пальцы. Единственное, что он ещё мог контролировать. Сегодня даже это не помогало.       На столе лежали вещи. Старые. Грязные. Ремень Эрвина. Пах потом вперемешку с кожей и дымом. Леви провёл по нему пальцами, ощущая зазубрины. В день контрнаступления на Сигансину Эрвин сменил снаряжение. Этот ремень остался в штабе. Леви подобрал его. Не думая. Теперь этот кусок кожи пригвождал его к аду бездействия, в котором он просто зритель разбушевавшегося хаоса.

«Как мы установили, что за стенами больше нет людей?»

      Голос в голове. Не командирский. Хриплый. Предсмертный. И уставшее лицо, больше не одержимое мечтой. Лицо человека, которого он сам и отправил умирать. Забыть про свою мечту и повести новобранцев на смерть, забыть про их цель и сделать это — сдохнуть под шквалом камней чертовой обезьяны.       Закладка Ханджи. Вся в чернилах. Она сама ее сделала, как и многие другие, которые пихала почти в каждую книгу на базе корпуса. Леви почти слышал её визгливый смех. «Леви, посмотри! Кровь! Органы!» Её безумие хоть как-то соответствовало этому ёбаному миру. А потом её раздавили жернова, которые она так хотела изучить. Титаны. Он не видел, как она умерла. Не поднимал взгляд. Не смотрел в окно. Приковал взгляд к обшивке летающей лодки. Но знал — никакого восторга. Только животный ужас. И он её не спас. Отпустил, зная, чем это кончится.       Он не спас никого. Нашивки. С запасной формы. От той, в которой они погибли, ничего не осталось. Моблит. Нанаба. Изабель. Фарлан. Мик. Все. Простые солдаты, которые делали свою работу. Их смерть была быстрой, грязной и бессмысленной. Как всё в этой проклятой войне.       Воздух застрял в горле. Грудь сжало знакомой тяжестью. Такое бывало, когда он терял своих. Леви сжал подлокотники коляски, челюсть свело от напряжения. Ни звука. Шум был бы предательством. Они были его командой. Его последней семьёй. А он привёл их на бойню. Пошёл вместе с ними. Леви рванул колёса, развернулся к окну. Внизу — город, который они спасли. Город, который их уже забыл.

«Эрвин… Ты бы знал, что делать с этим дерьмом.

А я… я только и могу, что вытирать пыль».

      Леви смотрел на улицу мёртвыми глазами. Его одиночество — полная комната. Комната призраков, которые никогда не заговорят, но они смотрели, внимательно, в самую душу, в самую суть вещей. И Леви учился у них этому, его взгляд выхватывал мелочи, ибо только это осталось от того солдата, который когда-то считался сильнейшим, считался надеждой, сильнейшим мечом человечества. Мелочи, замеченные единственным видящим глазом, складывались в уродливую картину.       После недавних боёв тротуары отмыли до скрипа. Слишком быстро. Слишком тщательно. Не силами муниципальных служб — те всегда работали спустя рукава. Это работа тех, кто хотел стереть следы, демонстрируя порядок. Их порядок.       Прохожие, которые не смотрели на его коляску с жалостью. Они бросали короткий, оценивающий взгляд и так же быстро отводили глаза. Не из-за неловкости, нет, им было до глубины души посрать на инвалида, передвигающегося до мозолей на своих ладонях, толкая скрипящие колеса. Из-за опознания. Они знали, кто он. Бывшее сильнейшее оружие человечества. Капитан Леви. И в их взгляде не было ни капли уважения к «герою». Только шепот: «предатель», «беспомощный».       Вчера на рынке торговали ворованным оружием. Сегодня — только яблоками и мукой. Причем неестественно молчаливыми торговцами, гнилые рты которых раньше не затыкались ни на минуту. Не было того привычного гвалта. Они боялись. Боялись сказать лишнее при чужих. Леви видел, как один из них, самый болтливый, нервно покусывал губу, глядя на своего соседа. Сосед смотрел в ответ. Без выражения.       На углу центральной улицы появился новый попрошайка. Слишком прямой позвоночник для спившегося одинокого бродяги с помойки. Слишком чистые, хоть и потрёпанные, сапоги. Он не просил милостыню, а сидел, прислонившись к стене, и смотрел. Запоминал лица. Маршруты патрулей. Леви видел, как тот одним отрывистым, военным жестом пальца почесал щёку.       Двое пацанов гоняли по улице банку, но чересчур тихо для детей их возраста. Без смеха. Не просто бегали и резвились — отрабатывали тактику окружения и перехвата. Слишком слаженно для уличной возни. Леви узнавал эти манёвры. Он сам когда-то учил им новобранцев. Радикалы… нет, не кучка бандитов, ненавидящих Марли.       Сеть. Хорошо законспирированная, терпеливая и смертельно опасная.       Они громко поприветствовали вернувшихся «предателей» и залегли на дно, но их присутствие висело в воздухе, как запах дыма после пожара. Они не исчезли.       Перегруппировывались, коорлинировали силы, готовились нанести слекдующий удар. Леви, прикованный к коляске, видел это с пугающей ясностью. Он, прикованный к чертовым колесам, был пауком в центре паутины, видящим связи, слежку, чувствующим малейшую вибрацию.       И паутина дрожала.

***

      В комнату ударил первый луч солнца, и Жан открыл глаза. Он почти не спал. Он так и сидел на диване, стараясь не шевелиться, пока его обнимала Микаса. От неё пахло потом, тухлостью и грязью. Он уже почти смирился с запахом. Сложнее было смириться с тем, что все попытки накормить её заканчивались рвотой или молчаливым отказом. Жан бросил короткий взгляд на часы и аккуратно зашевелился, чтобы случайно не разбудить её. Положив сальную голову на диван, Жан поправил плед, прошёл до двери. Он бросил короткий взгляд на обрез, стоящий между досками гарнитура. Он сам поставил его туда, сразу после собрания. Хистория просила быть начеку. Жан выдохнул, достал ствол и ремнями пристегнул его к спине. Достаточно низко, чтобы в случае чего открыть атаку или защититься. Захватил пиджак, накинул сверху, чтобы скрыть наличие оружия, и вышел на улицу. Пока не проснётся, нужно успеть.       Улица стремительно оживала. Открывали лавки, раскладывали товары, кто-то торопился, кто вышел почитать газету, насладиться тёплым солнцем после холодной ночи. Жан шёл в здание ближайшей больницы. Нашёл он его довольно легко. Именно неподалёку отсюда в тот день он столкнулся с врачом — тем самым военным хирургом, что перебрался на Парадиз после Гула Земли. Тот самый, прибывший с Марли. Он знал всю ситуацию с Микасой. Поднявшись на третий этаж больницы, он зашёл в кабинет.       — Адриан Вайс, — поприветствовал его Жан и чуть наклонил голову. Он уже знал его имя, знал, что именно в этот день и в это время он будет на работе.       — Капитан, — кивнул доктор и встал со своего места, он поставил папку на стеллаж и вернулся за стол. — Присаживайтесь, — он указал на стул напротив. — Вас что-то беспокоит?       — Не меня, — он кивнул, а после чуть сморщился, — точнее…       — Я понимаю.       Жан прошёл и сел на предложенное место.       — От любой еды её рвёт, ночами снятся кошмары, — Жан проследил за тем, как Вайс нашёл тоненькую папочку в ящике стола и открыл её. Он записал две строки.       — Что вы сделали? Давали лекарства?       — Я вколол то, что вы прописали. Красную ампулу.       — Этого не надо было делать, — кивнул он с усталыми раздражением в голосе. — До вас я уже вкалывал ей это, вы повторили. Три ампулы в день — это край, такая дозировка нанесёт серьёзный удар по сердцу. Организм не должен постоянно спать. Пользуясь сильным снотворным, вы не лечите её, лишь оттягиваете её самоубийство. Да и… — он отложил ручку и откинулся на спинку кресла, смотря куда-то мимо Жана, — не знаю, есть ли смысл.       — Договаривайте, — голос Жана стал тише.       — Вы солдат, капитан. На войне есть потери, которые невозможно предотвратить. Поймите, когда пора отступить, а не мучить её. — Он вздохнул с тяжёлой профессиональной безысходностью, чувствовавшейся в воздухе. — Организм отказывается принимать пищу. Это «солдатское сердце», только хуже, сильно запущенное. Нервная система истощена до предела. Тело ещё дышит, но команды «жить» оно уже не получает. Осталось дождаться, когда органы откажут. И вы ничего не сможете с этим поделать.       Жана передёрнуло. Он резко поднял взгляд, впиваясь в врача, готовый разорвать его на месте, лишь бы получить все ответы на свои вопросы, лишь бы узнать как спасти Микасу и ему было все равно элдиец он или марлиец.       — Я не спрашивал, умрёт она или нет. Я спросил, как её спасти.       Вайс нахмурился. Впервые за весь разговор он пристально, без намёка на сочувствие, посмотрел на Жана. В его прищуре читалось глубокое сомнение и настороженность.       — Капитан, вы вообще понимаете, на что подписываетесь? Это не солдат, которому можно приказать выздороветь. Это… перезагрузка сознания. С нуля. Её придётся учить заново всему. Есть. Спать. Дышать. И вы будете единственной мишенью для всей её боли, ярости и ненависти. Она будет винить в своих страданиях именно вас. Вы готовы быть тем, кого она возненавидит больше, чем себя саму?       — Да, — ответил Жан без малейшей паузы. Его кулаки под столом сжались до побелевших костяшек. — Говорите, что делать.       Врач несколько секунд молча изучал его. Искал трещины, сомнения, слабину. Не нашёл.       — Хорошо, — наконец произнёс Вайс. В его тоне появилось что-то похожее на уважение, смешанное с жалостью. — Ваше упрямство… или глупость… неважно. Слушайте. Смените обстановку. Немедленно. Или в следующий раз вы найдёте её не у могилы, а на полу с порезанными венами. Сменить обстановку — первое дело. Нет возбудителя — нет припадков.       Порезы на её руках ударили в память Жана. В горле встал ком ярости. Не на неё. На Эрена. На мир. На себя. На то, что он снова опоздал, снова недоглядел. Он видел эти полузажившие и совсем свежие тонкие ранки. Чем она это сделала, он не понимал, но хаотичные полосы принадлежали не ножу, может, лезвиям?       — Что ещё мне сделать? Как её накормить?       — Начните с жидкостей, — Вайс снова начал писать, — бульоны, жидкие пюре и каши. Если не идёт даже жидкое, попробуйте подслащённую воду или разведённое в воде вино, но совсем немного. Главное — жидкость и глюкоза, чтобы сердце не остановилось. Я записал вам настойку валерианы или опия, лауданума — для усмирения нервов, слабого раствора. Но не более пятнадцать капель дважды в день. Передоз — и вы её не разбудите. Вообще. Также бромиды — классический седативный. Имейте в виду, они вызывают апатию и заторможенность, но достаточно эффективны для восстановления нервной системы. Снотворное хлоралгидрат, то самое, что вы кололи. Есть ещё в настойках и сиропах, но сами понимаете, эффективнее сразу в вену. Чтобы быстрее. Но только если ночные кошмары не дают заснуть. И только на несколько дней, иначе привыкание.       — Спасибо, доктор, — Жан принял рецепт и протянул свободную руку Адриану. Пауза затянулась на секунду. Затем Вайс, будто спохватившись, коротко и сухо пожал его ладонь. Пожал руку коротко, без давления, и сразу отвернулся к бумагам, давая понять, что разговор окончен.       Жан вышел из больницы, сунув сложенный рецепт во внутренний карман пиджака. Бумага жгла грудь. В ушах звенела фраза Вайса: «Моя дочь выжила потому, что она остановила того сумасшедшего», сказанная им вчера, когда они прибыли, когда он вколол ей первое снотворное. Мысли не давали покоя.       Он шёл по рынку, но не видел товаров. Он видел лицо врача. Слишком точные формулировки. Слишком глубокое понимание «солдатского сердца» у марлийского военного хирурга. Слишком… удобное присутствие рядом с домом Микасы. И эта благодарность. Откуда он знает? Весь мир верит, что Эрена убил Армин. Это официальная, растиражированная пропагандой версия. Кто тогда этот врач, который знает, что именно «эта девушка» — ключевая фигура в свержении тирана, уничтожившего восемьдесят процентов человечества?       Мысли прервал резкий удар в живот. Жан отшатнулся, инстинктивно занеся руку в пиджак, к рукояти обреза, и замер. Перед ним отскочил пацан лет десяти, чумазый, в потрёпанной куртке.       — Ой, простите, дядя! — бойко выпалил мальчишка, но его глаза… в глазах не появилось страха или растерянности. Они не скользнули по Жану с испугом. Они его оценили. Сверху вниз. Задержались на лице, на позе, на очертании винтовки за спиной.       — Ничего, — пробормотал Жан, делая вид, что отряхивал пиджак.       Из толпы вынырнула женщина, схватила мальчишку за руку.       — Пожалуйста, простите, — бросила она Жану, не глядя в глаза, и тут же потащила ребёнка прочь.       — Ну ма-а-м, — протянул пацан, и в этом «мам» было не раскаяние, а раздражение, будто того оторвали от важного дела.       И тут Жан заметил деталь. Когда мальчик отскакивал, из его кармана выпал и покатился по брусчатке небольшой, тщательно отполированный камушек. Не булыжник, а именно отобранный, гладкий, идеально ложащийся в ладонь. Метательный камень.       Жан замер. Его взгляд встретился с взглядом пацана. Тот, уже будучи оттащенным на несколько шагов, обернулся со спокойным выражением лица, без страха, без той детской наивности, что должна быть у него в его возрасте. Только холодный, быстрый, проницательный взгляд. Как у разведчика, докладывающего о расположении сил противника. Жану это слишком знакомо. Слишком, чтобы увидеть в другом. Жан медленно поднял холодный камень.       Продолжая стоять посреди шумного рынка, с рецептом потенциального шпиона в кармане и метательным камнем в руке, Жан все еще думал о радикалах, об этих «освободителях Элдии», как они себя называли и том пацане. Каждый смех, каждый оклик торговцев звучал как прикрытие заговора. Казалось, что они не просто наблюдали, а подошли почти вплотную, дышали в затылок, знали о Парадизе, о городе, о каждом складе и солдате. Возможно, даже больше, чем сам Жан.       На мгновение напряжение оставило его. Тяжёлый выдох. Жан слегка улыбнулся, вспомнив дом, своё детство и свою… маму. Быстро закинув метательный камень в карман, Жан продолжил путь. Нужно ехать, он так соскучился, да и мама наверняка переживала за него все эти три года. И до них, во время войны, и до этого, во время службы. Он вспомнил, как она приехала в казарму с его любимым омлетом. Тогда он испытал вселенский стыд и унижение перед товарищами, а сейчас, готов был отдать, что угодно, лишь бы вернуться в тот день. По коже пробежали мурашки, и он ускорил шаг. Надо Микасу взять с собой. Он мысленно представил её в доме своего детства — чужеродное, тёмное пятно на фонаре знакомых стен. Риск. Большой риск. Но врач был прав: в Сигансине она медленно сгорала. Оставался только отчаянный манёвр.       Быстро закупив в прилавке по пути всё необходимое, он свернул с рынка и направился в дом Микасы. Он стоял совсем недалеко от поляны, будто она специально выбрала именно его из-за близости к Эрену. Зная её, Жан не сомневался, что дело именно в этом. Ведь дом не отличался ничем иным. По мнению Жана, он в принципе не годился для нормальной жизни. Через входную дверь сразу попадаешь на подобие кухни, справа диван, на котором она обычно и спала. Возле дивана дверь в спальню, куда она почти не заходила, а возле кухонного гарнитура, который по сути стоял лишь для названия, располагалась дверь в душ, куда Микаса, вероятней всего, принципе перестала ходить. Жан задумался, что было бы неплохо сменить ей это подобие дома. План зародился почти сразу, но сначала — небольшая поездка в деревню района Троста.       Зайдя в дом, он увидел в полумраке у раковины, освещённой косым лучом из окна, Микасу. Вода хлестала из крана, но она не мыла руки — она скребла их, сдирая кожу ржавой жестяной губкой, оставляя на запястьях кровавые полосы.       — Кровь, — вырывался у неё надорванный стон, больше похожий на предсмертный хрип, чем на человеческий голос.       Сердце упало куда-то в туфли. Жан швырнул пакеты на продавленный под весом диван и в два шага оказался рядом с ней. Приблизившись, он увидел всё: ссадины, старые шрамы, свежие раны, из которых сочилась алая жижа. Смешиваясь с грязной водой она стекая в слив.       — Микаса, — его пальцы сомкнулись на её запястье, поверх её собственных, вцепившихся в заржавевшую железку. — Твои руки чистые. — Выдохнул он, прижимая её ледяные, дрожащие пальцы, пытаясь передать хоть каплю своего тепла. — Отпусти это. Пожалуйста.       Он говорил как можно мягче, спокойнее, лишь бы не напугать, почти уговаривая ее отпустить эту дрянь. Микаса замолкла и застыла как статуя, потерявшая источник питания. Жан, с трудом разжимая её пальцы, один за другим, забрал окровавленную, мерзостную железяку и швырнул её в угол с резким звоном. Теперь, когда ярость схлынула, стало понятно — она пыталась смыть не грязь, а содрать с кожи память. Кровь Эрена. Ту самую, что видела во сне. Ту, что чувствовала на своих ладонях все эти три года.       Микаса пошатнулась, глаза закатились, она не могла устоять на ногах. Жан подхватил её на руки, и его снова, как и в прошлый раз, поразила её лёгкость, неестественная, пугающая — будто он держал не человека, а связку сухих прутьев, обтянутых кожей. Он донёс её до дивана, стараясь ступать мягко, будто нёс что-то хрупкое, что могло рассыпаться от любого резкого движения.       Руки Микасы сильно кровоточили, тёмно-алая влага проступала сквозь серую ткань её кофты, оставляя на ней ржавые подтёки. Жан, проклиная всё на свете, схватил пакет с медикаментами, швырнул его на стол, с грохотом отодвинул ящик и вытащил оттуда рулон почти истлевших бинтов и зелёный липкий стеклянный флакон. Чёрт знает, сколько эта ржавая дрянь пролежала тут, в каком-то углу валялась, пока она не нашла её для своего самоистязания. Заражение крови было бы сейчас последним гвоздём в крышку её гроба.       — Не надо этого, я хочу… — Микаса захрипела, давясь сухим кашлем.       — Надо, — отрезал Жан, выдёргивая тугую пробку и наливая едкую жидкость на клочок ваты. Он ожидал сопротивления, что она будет дёргаться, вырывать руку, но боя за жизнь не последовало. Микаса лежала, уставившись в потолок, а когда он начал обматывать раны, её взгляд, секунду назад дикий, теперь медленно пополз вниз и впился в забинтованные руки. Она повернула ладони, разглядывая чистые, белые полосы ткани, скрывшие её раны — и её, казалось, вину. Она, казалось, ждала, что алая краска проступит сквозь бинты, обличит её, докажет, что она не ошибается. Но ткань оставалась чистой.       Плечи вдруг обвисли, голова бессильно откинулась на продавленную спинку дивана. Дрожь, пробивавшая её всё это время, прекратилась, сменившись глухим, абсолютным оцепенением.       — Всё, — тихо сказал Жан, больше самому себе, глядя на своё дело. Она не ответила. Казалось, не слышала. Она уже была где-то далеко. — Микаса, — Жан с усилием поднялся, под скрип половиц. — Меня мама в Тросте ждёт. — Он достал из пакета маленькую склянку с тёмной, густой микстурой и, щёлкая ногтем по стеклу, отсчитал ровно пятнадцать капель в гранёный стакан с водой. Жидкость помутнела, окрасившись в грязно-жёлтый цвет. — Поехали со мной?       — Не хочу, — донёсся шёпот из глотки, пересохшей от слёз и крика.       Жан вернулся и тяжело опустился рядом, вдавливая прохладный стакан ей в ладонь.       — Это надо выпить, — твердо, почти как приказ без малейшей надежды на отказ или пререкания сказал Жан. — Мы встретимся по пути с Конни, заедем к Саше на могилу.       Пальцы Микасы на стакане дрогнули. Она медленно, будто каждое движение требовало нечеловеческих усилий, будто против собственной воли, подняла его к губам. Вода плескалась, выплёскиваясь через край, оставляя мокрые пятна на её одежде от неконтролируемого тремора.       — До конца, — приказал Жан, не отрывая пристального взгляда.       — Хорошо, — она сделала последний, глубокий глоток и протянула обратно пустой, звенящий стакан. — к Саше.       Сжатое в комок сердце Жана на мгновение ослабло. Уголок его губ дёрнулся в подобии улыбки. Он уже выстраивал план поездки в голове. Повозка, кучер, тёплый плед на случай, если её снова начнёт знобить. Но сначала — еда. Врач говорил о бульонах, о жидких кашах. Жан подошёл к жестяному котлу. Привыкшими к оружию пальцами, он с непривычки щёлкнули регулятор газовой плиты — марлийское производство, которое всё ещё казалось ему неестественным, он так и не привык к такой даже в Марли. Он шумно возился у пакетов, доставая крупу, наливая воду, краем глаза, как часовой, следя за Микасой. Она всё так же сжимала в побелевших пальцах кончик шарфа, её тихие, безутешные всхлипы прерывались порывами удушья, после которых наступала мёртвая, пугающая тишина. Этот чёртов шарф. Он висел на ней как вечное проклятие, напоминая о том, что она сделала. О той цене, которую она заплатила за их общее будущее.       Вода в кастрюле зашипела, и по кухне пополз запах простой овсяной крупы. Жан услышал знакомый скрип. Микаса пыталась встать, слабые мышцы напряглись, но её тело, истощённое до предела, качнулось и рухнуло обратно на диван, будто подкошенное. Она замерла, а глазах снова появилось то пустое, отсутствующее дно.       — Надо поесть, — Жан подошёл с дымящейся жестяной чашкой, запах овсянки смешивался с запахом лекарств и грязного женского тела. Она ничего не ответила, только помотала головой. — Организму нужно питание, — он зачерпнул ложку и протянул ей чуть дрогнувшей рукой, внутри всё сжалось в тугой узел, видя ее безучастное лицо.       Она смотрела на ложку, будто не понимая, что это такое. Пустота во взгляде стала ему ответом. Жан замер в нерешительности, в голове проносились обрывки фраз, мольбы, угрозы — но все слова казались лишними, он не просто не знал, что говоришь, лишь бы достучаться до нее, до той самой Микасы, которую всегда знал.       Входная дверь скрипнула, впустив внутрь полосу холодного уличного света. В проёме, заливаясь этим светом, замерла инвалидная коляска. Леви. Пронзительный взгляд одного темного глаза скользнул по Жану, застывшему с жалкой ложкой каши, затем медленно упал на Микасу. Она сидела, сгорбившись, смотрела сквозь него, сквозь стены, сквозь время — в себя, в никуда, в тот вечный ад, что устроила себе сама.       Ни слова не говоря, колёса мягко, с негромким шуршанием покатились по грубым половицам. Леви подъехал ближе, остановившись в двух шагах. Он смотрел на Микасу без тени жалости. Как командир на сломанный, но некогда дорогой инструмент, который нужно либо починить, либо выбросить, чтобы не мешал другим.       — Аккерман. — Его голос проскрёб душную, неподвижную тишину комнаты.       Она медленно, с огромным трудом перевела на него взгляд. Два обломка былой мощи. Сильнейшие бойцы человечества. И что от них осталось? Один инвалид. Другая живой труп.       — Ты выглядишь как дерьмо. — Пауза повисла в воздухе. — И пахнешь не лучше.       Жан инстинктивно сжал кулаки, горячая волна негодования подкатила к горлу, но Леви с узким строгим взглядом поймал его гнев и резко, почти незаметно встряхнул головой. Приказ. Молчать.       — Эти идиоты положили свои жизни. Не для того, чтобы ты сдохла в луже собственной блевотины. — Слова Леви падали отрывисто, как удары кирки по мёрзлой земле, оставляя рваные раны. — Если хочешь сдаться — сделай это быстро. Ты оскверняешь их память этой жалкой пародией на жизнь.       Губы Микасы дрогнули. В её глазах, пустых и выжженных секунду назад, вспыхнула мутная, уродливая искра. Не надежда. Ярость. Та самая, животная, что когда-то заставляла её рваться в бой в авангарде, впереди всех прочих.       — Решай. — Леви не отводил взгляда, впиваясь в неё своим ледяным, пронзительным взором. — Или сдохни. Или встань и начни мстить этому ёбаному миру за всех нас. Но хватит это терпеть. Они все мертвы. Моя команда. Твоя команда. Они сдохли не для того, чтобы ты тут слиняла тихонько в углу.       — Леви, — выдохнула она, и в этом выдохе было что-то помимо пустоты. Жан, не теряя ни секунды, тут же опустился рядом на колени и поднёс ложку с остывающей кашей к её губам. Она смотрела на неё, и по её исчерченной следам щеке скатилась единственная, тяжёлая, солёная слеза.       — Ты сильнейший боец, что у нас был. — Леви отвел глаза к запылённому окну, за которым клубился обыденный городской день. — А теперь ты — самое слабое звено. Позорище.       Последовала тишина. Затем Микаса медленно, будто каждое движение давалось невероятной ценой, будто её кости были сделаны из свинца, наклонилась к ложке и приняла пищу. Она ела. Медленно. С трудом, содрогаясь от каждого глотка. Но ела. В тот миг, когда её губы вновь сомкнулись на ложке, Жан увидел, как уголок губ Леви дрогнул. Всего на миг. Почти незаметно на каменном выражении лица.       Леви развернул коляску со скрипом колес.       — Не обосрись, Кирштайн, — бросил он через плечо, уже на пороге и захлопнул дверь.       Жан остался сидеть на полу, прислонившись к дивану и смотрел на Микасу. Она медленно, с паузами, но съела почти полчашки той жидкой каши, прежде чем её веки сомкнулись от истощения. Тело, наконец получившее топливо, потребовало отдыха.       За окном солнце достигло зенита, заливая комнату тёплым алым светом. Лучи легли на её влажные от слёз ресницы и чистые, перебинтованные руки. Пальцы всё так же сжимали шарф, но хватка казалась уже не такой мёртвой.       Он поднялся, кости ныли от усталости, но на душе было странное тепло. Подошёл к столу, заварил себе крепкого чаю в жестяной кружке. Первый глоток почти приятно обжёг язык. Ощущение. Настоящее. Сел в кресло напротив дивана, пил чай и смотрел, как спит Микаса. Её грудь ровно поднималась и опускалась. Не та тихая, едва живая рябь, а глубокое, ровное дыхание.       Пусть спит, пока он подготовит всё к отъезду. Вскоре отправятся, к вечеру приедут. Их ждала дорога. В Трост. К матери. К могиле Саши. К новым испытаниям. Но сегодня она поела. И Леви был прав — иногда для того, чтобы сделать шаг, нужно сначала получить пинок под зад.