Глава девятая. Контрудар

      Колёса повозки, со скрежетом оборвавшим зыбучий песок, вязко зарылись в чёрную, блестящую жижу и остановились. Телеги встали напротив одной сплошной улицы. Элис крепче вцепилась в край сиденья, ощутив, как всё её тело напряглось от резкого толчка. Вместо грязи и земли под телегами раскинулась густая взвесь из пепла, человеческих экскрементов и гниющей органики, пахнувшая слащавостью разложения, перемешанной с уксусной кислотой. Запах ударил Элис в нос, отчего она тут же прикрыла лицо ладонью и поморщилась.       Перед ней раскинулся посёлок. Глинистая пустошь у подножия того, что раньше было Стеной, теперь заполонялась кривыми бараками, похожими на скелеты из прогнивших досок, обтянутых рваным брезентом непонятно-грязного цвета и пятнами ржавого железа. Дым от костров, тлевших прямо на земле, стелился низко, цепляясь за землю, смешиваясь с испарениями от луж.       Солдат разведкорпуса, прибывших на помощь, встретили не сразу. Сначала прилетел комок той самой чёрной жижи, шлёпнувшийся о борт с глухим чавкающим звуком, всего в паре ладоней от колена Элис. Потом ещё один. И лишь затем из-за угла самого большого строения, похожего на барак, из щелей между покосившимися стенами появились глаза. Десятки глаз: потухших, воспалённых от дыма и инфекции, с красными прожилками по белкам.       Элис почувствовала, как по спине пробежали мурашки от страха, от этого всеобщего, немого взгляда. Они молча смотрели, но Элис будто слышала их голоса с проклятиями. Взрослые мужчины с обвисшими, серыми от пепла щеками; женщины, закутанные в тряпьё, прижимавшие к себе детей с большими, не по-детски остекленевшими взглядами.       — Предатели, — прошипел хриплый голос из толпы, как скрип несмазанной петли. — Убирайтесь к своим марлийским сукам.       У Элис внутри всё сжалось. Но она не опустила глаз, глядя на спину капитана Кирштайна, ждала его реакции. Капитан сошёл с повозки. Сапог с хлюпающим звуком погрузился в ту самую жижу почти по щиколотку. Он не вздрогнул, не вытер ногу. Он просто поставил второй сапог рядом и поднял голову. Капитан смотрел не на того, кто крикнул, а поверх толпы, будто сканируя местность.       — Хватит, — сказал он. Его голос звучал плоско и устало, но отчего-то Элис показалось, что в этом же голосе была и сталь. — Следующий, кто кинет хоть камень, отправится рыть выгребные ямы до своего последнего вздоха.       Он сделал паузу, дав словам осесть. Позади него, будто по незримому сигналу, Верд и Марина — двое новобранцев из его отряда — мягко, почти неслышно сошли на землю и встали чуть поодаль с винтовками наперевес, но так, что кобуры были расстёгнуты. Капитан Кирштайн лично отобрал их в свой отряд. Они отличились своей боевой подготовкой, да и крепкое телосложение, даже у Марины, идеально подошло для устрашения населения; может, капитан отбирал людей в отряд не только по навыкам. Они не смотрели на толпу, просто стояли позади капитана и ждали приказа.       Тишина стала гуще. Потом в первом ряду пошевелился старик со сгорбленной спиной, и Элис отметила, что вовсе не от возраста, а от привычки съёживаться на холоде, прямо как и сейчас; руки, поросшие седыми волосами и в грязи, цепко держали самодельную палку из обломка трубы. Он не сказал ни слова. Просто опустил взгляд, развернулся и, шаркая ногами, поплёл обратно к своему шалашу. Ещё несколько фигур, в основном пожилых, отступили, растворяясь в полумраке между строениями. Остались в основном молодые: парни с худыми, озлобленными лицами и пустыми глазами.       Жан повернулся к повозке, спиной к толпе, демонстративно игнорируя её.       — Райнер, разгрузка. Элис, — он кивнул в её сторону, не глядя, — точка кипятка там, где суше. Ты и ты — с ней.       Сердце Элис ёкнуло. Приказ. Чёткий, простой. Выполнить его гораздо легче, чем сидеть и ждать. Капитан указал на двух других солдат, которые будут ей помогать разбить пункт, а затем он сам подошёл к куче мусора — спрессованной массе тряпья, костей, обломков мебели и неопознанной органики, которая, словно опухоль, перекрыла дренажную канаву. Воздух над ней дрожал от мух. Жан выбрал двух самых крепких из стоявших парней, просто ткнув в них пальцем.       — Это. Убрать. До грунта. Всё гнилое — в ту кучу для сжигания.       Они переглянулись. Один что-то буркнул. Жан не стал ждать. Он взял лопату из повозки, воткнул её в край кучи с таким усилием, что жила на его шее напряглась, и отбросил ком в сторону с мокрым, неприятным звуком. Потом он посмотрел на парней. Молча продолжил разбирать завалы, а Элис наблюдала за его тяжёлым взглядом во время работы. Сам капитан разбирает помои. Парни что-то перебросили друг другу и всё-таки взяли лопаты.       Элис выдохнула и, стараясь не думать о прилипших к коже десятках глаз, спрыгнула с повозки. Руки дрожали, но теперь Элис не ощущала страха. Двое солдат, что были отправлены капитаном вместе с ней на точку кипячения, помогли разгрузить ящики, принесли веток, и Элис стала устанавливать небольшой стол, раскладывать стаканчики. Огонь. Элис сжала губы и взяла зажигалку. Попытки зажечь ветки во влажном, пропитанном дымом воздухе продолжались ещё несколько минут. Она на своей спине ощущала презрительные взгляды народа, отчего руки начинали дрожать. Она увидела первую искру, вторая не вспыхнула, на третью щепки наконец задымились, и она, заслонив их ладонями от ветра, почувствовала прилив странного, детского восторга — у неё получилось. Райнер принёс котёл, помог установить над разжигающимся костром и отошёл сгружать ящики с углём. Звук ломающегося дерева и глухой стук ящиков о землю были единственными в наступившей тишине. Люди замолчали и больше, казалось, не хотели их проклинать.       Элис залила воду в котёл на растопку и наконец выдохнула, когда первый язычок пламени лизнул чёрные грани. Дым потянулся вверх, разрывая серую пелену.       — Кипяток и хлеб, — сказала Элис, но голос её сорвался на полтона выше, и она сглотнула. — Подходите.       Очереди не было. Лишь медленное, нерешительное движение, по которому она видела сомнения в глазах людей. Сначала подошла женщина с младенцем, завёрнутым в серую тряпку. Ребёнок не плакал, лишь смотрел огромными тёмными глазами. Элис невольно задержала на нём взгляд, потом быстро налила воду в жестяную кружку с отбитым краем, которую женщина протянула дрожащей рукой. Пар из кружки поднялся, смешавшись с дымом костра. Женщина молча кивнула и отошла, прижимая кружку к груди, будто грея руки. За ней потянулись другие. Молча. Глаза, опущенные в землю, в кружку, куда угодно, только не на лица солдат. Они старались не встречаться взглядами и с самой Элис, которая разливала воду и небольшие, почти сухие куски хлеба.       — ...говорят, капитан тот, Кирштайн, её и опекает. Из жалости, что ли…       Пока Элис наливала, до неё донёсся обрывок разговора двух женщин, стоявших чуть поодаль в тени своего навеса. Они говорили тихо, но в стоячей тишине посёлка слова Элис разбирала отчётливо.       — Жалость? — фыркнула вторая, постарше, с лицом, изрезанным морщинами. — Глаза-то у него не жалостливые, а больные. Сам больной. Думаешь, просто так за ней ухаживает? Влюблён, дурак. С самого кадетства, все знают.       — Зря. Никогда она его не примет. — Коренастая женщина покачала головой с каким-то налётом осуждения. — Никто её Йегера не заменит. Такая любовь раз в век бывает. Она ему верна до гроба. До своего и после.       — А йегеристы-то... — старшая понизила голос до шёпота, и Элис едва разобрала. — ...они хоть понимают. Они наследники. Они одни могут её понять, помочь нести этот крест. А этот... что он может дать? Только осквернить память.       Элис потупила взгляд, делая вид, что не слышит, но слова впились в сознание острыми занозами. Она, наливая воду за водой, машинально отмечала детали: проваленные щёки, желтизну белков, шелушащуюся кожу на детских руках. Она старалась не думать, что это может быть тиф. Она просто выполняла приказ: кипяток и хлеб. И приказ командующего: слышать разговоры и запоминать. Каждую деталь, каждое имя.       Пока она работала, Райнер, закончив разгрузку, открыл ещё один ящик. Оттуда пахло дёгтярным мылом и щёлоком. Он достал несколько кусков серого, грубого мыла и, не дожидаясь просьб, начал просто класть их рядом с кружками хлеба.       — Мыло, — коротко бросил он первому, кто протянул руку за хлебом. Мужчина, лет сорока, с обветренным лицом, взял кусок, покрутил его в руках, словно не понимая, что с ним делать, потом неуверенно сунул за пазуху. Но следующие брали уже быстрее, с жадностью, почти выхватывая. Элис видела, как одна молодая женщина тут же, не отходя, понюхала мыло, закрыла глаза и прижала его к лицу, будто это ценность или дорогой парфюм.       Жан, тем временем, руководил работами у канавы. Он не командовал громко, просто стоял рядом, и его присутствие, его молчаливое ожидание результата заставляло парней копать быстрее, яростнее, вымещая в лопате свою злобу и даже какую-то ненависть и к солдатам, прибывшим им помочь, и к тому, что им пришлось этим заниматься. Грязь летела в сторону. Под ней обнажилась тёмная, вонючая жижа, но это уже был прогресс.       Через час из города, подпрыгивая на ухабах, показалась вторая повозка. Капитан Спрингер правил ею одной рукой, вторая лежала на ящике с медикаментами. Рядом сидел фельдшер, про которого говорил командующий Арлерт. Это его-то за пьянство уволили из йегеристов? Тощий, с трёхдневной щетиной. Взгляд бывалого человека, который уже не ждёт от мира ничего хорошего, но свою работу делал на совесть. Он уже жевал какую-то жвачку, его глаза безучастно скользили по пейзажу, а длинные пальцы перебирали содержимое ящика.       — Элис, груз! — крикнул капитан Конни, ещё не остановившись. Он спрыгнул на землю с привычной лёгкостью, но выражение его лица было непривычно серьёзным, собранным. — Где разворачиваться?       Элис, кивнув на свободное место рядом со своим костром, поспешила помочь с ящиками. Конни, не дожидаясь ответа, вместе с подоспевшими солдатами начал растягивать брезентовую палатку напротив костра. Скрип колец, шлёпанье ткани по земле привлекли новое внимание жителей. Из толпы, притихшей у котла, донёсся шёпот:       — Врач? Это к нам врач?       Элис, протирая запачканные углём руки о брюки, услышала этот шёпот и почувствовала, как в груди что-то ёкнуло — не гордость, а что-то более острое, почти болезненное: понимание, что эти люди уже и не надеялись на спасение. Фельдшер, не оборачиваясь, прошёл в палатку и начал раскладывать инструменты на походном столе. Блеск металла в полумраке палатки, лязг хирургических ножниц, клацанье защёлок на аптечке — всё это звучало как обещание для простых людей, поднимающихся с земли и с опаской шедших в шатёр.       Фельдшер вышел из палатки, хлопнул в ладоши, привлекая внимание, и его голос, внезапно ставший громким и властным, прорезал гул.       — Все! Слушать сюда! Построиться в колонну! Семьями! Каждого, от младенца до старика, буду смотреть. Кто кашляет, у кого сыпь или жар — сразу вперёд.       Он приказывал с тем же настроем, не дающим и намёка на возражения, что и капитан Кирштайн. И люди, уже сломленные первыми часами порядка, послушно зашевелились, начали строиться в нечто отдалённо напоминающее очередь.       Элис, закончив с разгрузкой ящиков с медикаментами, вернулась к своему котлу и наблюдала. Нойманн работал быстро, почти грубо. Заглядывал в горло, щупал лимфоузлы на шее, осматривал кожу на животе и груди. Он почти не разговаривал, только бормотал себе под нос: «Ангина. Простуда. Нехватка витаминов. Сыпь неясной этиологии». Но иногда его рука замирала. Он приказывал человеку открыть рот шире, внимательно смотрел на язык, покрытый густым белым или серым налётом, щупал живот, который при нажатии отзывался болью, от которой человек мычал или вскрикивал.       — Температура? — спрашивал он без промедления, и если ответ был положительным, а взгляд — лихорадочно-блестящим, он просто указывал пальцем на вторую, меньшую палатку, которую тем временем установили поодаль. — Туда. С вещами. Карантин. Следующий!       В быстром темпе, одного за другим, он выловил пять человек: троих взрослых и двоих детей. Их увели в зелёную палатку, и оттуда больше не доносилось ни звука. Элис поняла — вот он, враг. Не подозрение — тиф, настоящий, конкретная лихорадка, скрывающаяся за покрасневшими глазами и сухим кашлем. И они только что изолировали его первую заразу. Оставалось узнать сколько уже пало от этой заразы, кого не успели вылечить и изолировать от остальных.       Тем временем Райнер с отрядом взялся за главные завалы — те, что лежали между домов годами. Они растаскивали гнилые доски, которые ломались с сухим треском, ржавое железо скрежетало, а какой-то мусор собирали в мешки и относили поодаль, оттуда рядовые грузили их на телеги и вывозили на свалку для сжигания. Из-под одной такой кучи выползла жирная крыса, которая тут же скрылась в щели.       — Мои вещи! — внезапно взвыл мужчина, выскочив из одного строения. — Не трогайте! Это моё!       Несколько молодых парней, те самые, что копали канаву, напряглись, сжали кулаки. Элис замерла. Но тут из-за угла, где копали канаву, появился капитан Кирштайн и встал между Райнером и мужчиной. Верд и Марина мгновенно оказались за его спиной, сомкнув строй, заняв позиции. Элис немного прищурила взгляд. Казалось, Райнеру было запрещено ввязываться в любые инциденты, и капитану приходилось решать все конфликтные ситуации самому.       Капитан посмотрел на кричащего мужчину, потом на его шалаш, потом обратно.       — Или ты помогаешь убрать этот хлам от своего порога, — сказал Кирштайн тем же плоским, усталым голосом, — или я объявлю твой шалаш рассадником заразы и сожгу его. Вместе со всем, что внутри.       Мужчина задохнулся, его гнев сменился животным страхом. Он оглянулся, ища поддержки, но старик с палкой уже стоял рядом и резко дёрнул его за рукав.       — Заткнись, дурак! — прошипел тот. — Они мусор убирают, а не тебя грабят! Сам же потом захлебнёшься в этой вони!       Мужчина, бормоча что-то, отступил. А некоторые, видя, как солдаты в одиночку таскают тяжёлые, мокрые брёвна, стали сперва нехотя, потом всё решительнее им помогать. Стук лопат, скрежет железа, тяжёлое дыхание сменил гробовую тишину. Элис дрогнула от холодного поднимающегося ветра и чуть наклонила голову. Не этого она ожидала от своего первого настоящего задания. Она пошла в разведку год назад и весь этот год все, что она делала — перебирала документы в штабе, где никогда не было никого кроме них самих, отданных на просто блуждание между стеллажами библиотеки. С возвращением легионеров корпус всего за несколько дней стал совсем другим и Элис пока не понимала к чему все идет. Но капитан Кирштайн казался ей оплотом надежды в то, что они не просто отбросы, которых можно будет в случае чего кинуть как пушечное мясо в авангарде.       Элис заметила, что Райнер, закончив с грудой мусора, подошёл к одному из самых покосившихся строений — тому самому с прохудившейся крышей из ржавой жести и гнилого картона. Из-под приоткрытой двери на него смотрела старуха, что первой получила мыло. Райнер не стал ничего спрашивать. Он осмотрел крышу, потом молча сходил к повозке, принёс несколько относительно целых досок, оставшихся после разбора завалов, и молоток с гвоздями из своего ящика с инструментами. Сперва он сдернул особенно прогнивший кусок картона, затем примерил доску, прибил её. Звук ударов молотка разносился по посёлку, привлекая внимание. Через полчаса дыра в крыше была залатана. Райнер спрыгнул вниз, отряхнул руки. Элис заметила на его лице короткую улыбку, будто так он отрабатывал свою свободу или какие-то старые грехи. Старуха вышла из своего жилища. Она не улыбалась, но долго смотрела на Райнера, потом на свою крышу и, медленно, с трудом разогнув спину, кивнула.       — Спасибо тебе, солдат, — сказала она хрипло. Казалось, она хотела сказать что-то еще, но перебрав губами невысказанные слова развернулась и поковыляла обратно в жилище.       Райнер в ответ лишь коротко, почти незаметно кивнул, как бы отгоняя благодарность, и пошёл к следующей куче мусора, но Элис выхватила, как его широкие плечи, казалось, расправились на сантиметр и немного опустились, будто он только что скинул с них груз, таскавший сверху долгие годы.       К полудню узкая полоса земли между бараками преобразилась. Не в улицу, но она хотя бы проветрилась, больше не было того сильного спертого запаха, от которого тошнило и кружило голову. Исчезли самые зловонные груды, обнажившаяся земля густо засыпали белой хлорной известью, которая теперь лежала яркими, неестественными пятнами на чёрной жиже, шипя и выделяя резкий, чистый запах. Из палатки доносился отрывистый голос Нойманна: «Горло покажи. Шире. Да, ангина. Полоскать вот этим, каждый час». И плач детей, которым ставили диагнозы, делали уколы с резким, но живым плачем.       Когда Элис уже грузила пустой котёл в повозку, к ней подошла женщина — не та, что говорила о Микасе, а другая, помоложе, с застенчивым и в то же время решительным лицом. В руках она сжимала свёрток из грубой, но на удивление чистой ткани.       — Девочка, — тихо сказала женщина, оглядываясь, будто вот-вот она получит наказание за то, что говорила с солдатом корпуса предателей. — Это... для капитана. Для той, что с ним. Для Аккерман.       Элис растерялась. Женщина сунула ей свёрток в руки, он оказался на удивление лёгким.       — Письма, — ещё тише объяснила женщина. — От нас тут. Кто мог — написал. Не знаем, прочтёт ли... но пусть знает. Пусть знает, что мы... помним. И что мы благодарны. За него. И что мы за неё молимся. Если б не эта даль и разруха, ходили бы в часовню, что йегеристы в честь Йегера поставили. На службы. Там о ней говорят... о святой. Так что передайте. Мы — помним.       В её голосе не было той осуждающей святости, что звучала в разговоре двух других женщин. Элис видела простую, человеческую жалость и твёрдую, немудрёную веру. Элис не нашла, что ответить, только кивнула. Женщина быстро поклонилась, положив руку на сердце с раскрытой ладонью, стыдливо, будто совершила что-то непозволительное, и скрылась между лачугами.       Свёрток жёг ладони. Элис неловко сунула его в ящик повозки, под брезент, и ждала остальных. В мышцах гудела усталость, а в ушах стоял гул от долгого шума. Она смотрела на свой потухший костёр, на пустые ящики, на людей, которые теперь расходились по своим лачугам, уже не глядя на солдат с ненавистью, они просто больше не смотрели на них. Элис понимала, что они не победили тиф, но лишь ткнули палкой в гниющую рану на теле посёлка, и из неё хлынул гной. Теперь эта рана была очищена, присыпана, перевязана. Пусть на время. И сделали они это не речами, а лопатами, кипятком, куском мыла, парой досок на крыше и молчаливой, усталой решимостью капитана Кирштайна. Элис перевела на него взгляд и чуть улыбнулась. Уставший, грязный, вымотанный, но живой и настоящий.       Элис резко тряхнула головой, отгоняя все ненужные мысли, и посмотрела на дорогу, ведущую в город. Там, в кабинете с картами, командующий Арлерт, наверное, уже получал первые донесения.       Шёпот о «легионерах, копающихся в помойках» уже полз по Сигансине, будоража умы сильнее, чем парады йегеристов. Элис вдруг с абсолютной ясностью осознала: всё это — развёрнутая палатка, вычищенная канава, даже этот остывший котёл — было ходом в игре, которую она раньше не видела. И этот ход придумал не Жан, не Конни, а тот самый тихий парень со слишком умными глазами, который теперь сидел где-то там, в штабе, и двигал ими, как фигурами. От этой мысли стало и страшно, и спокойно одновременно. Он слишком быстро придумал план, знал свой город и каждый камень, что лежал, казалось, не на месте, но в там, где ему было нужно. И теперь Элис понимала почему Армин пускал их патрулировать улицы, почему заставлять снимать форму корпуса, выходить в гражданской одежде и слушать, наблюдать за жителями и торговцами. Армин собирал всю информацию. Теперь Элис знала точно — он лично читает каждый отчет, он в курсе всего, что происходит на его территории и в случае чего командующий Армин использует эту информацию для того, чтобы помочь людям выжить. Элис вздохнула и забралась на телегу, когда заметила, как остальные тоже залезают для отправки в путь. Работа на сегодня закончилась.       Пустые повозки катились по разбитой дороге обратно в город. Сумрак сгущался, окрашивая руины в сизо-лиловые тона. Элис ехала в кузове первой повозки рядом с канистрами из-под хлорки. Напротив, прислонившись к борту и глядя в проплывающий мимо пейзаж, сидел капитан Кирштайн. Он снял мундир, остался в заношенной рубашке с засученными рукавами. Элис коротко бросила взгляд на его грудь, на крепкие руки и на уставшее лицо, которое за весь день не выражало ни одной эмоции. Лишь холод и беспрекословное выполнение всех задач, поставленных командующими перед ним в этой операции. Ветер трепал его волосы и разносил стойкий запах лекарств и гари, который теперь, казалось, был частью его самого.       Элис вспомнила о свёртке. Она потянулась под брезент, нащупала грубый узел ткани и, помедлив, протянула его через кузов.       — Капитан. Это... для вас. Вернее, для мисс Аккерман. Там, в лагере, женщина передала.       Капитан медленно перевёл на неё взгляд. В его глазах не было любопытства, только усталая настороженность, как у зверя, ожидающего нового удара. Он взял свёрток и быстро развязал узел. Внутри лежало несколько листков грубой, серой бумаги, исписанных неровным, корявым почерком, и пара тщательно сложенных треугольничков — солдатских писем с фронта, сохранённых как реликвии.       Он развернул первый лист. Элис, сидя боком, невольно скользнула взглядом по строчкам. Она не хотела читать, но несколько слов выхватила из контекста, как обломки:       «...светлая страдалица...       ...прими наши слёзы как молитву...       ...ты искупила нас своей болью...       ...храни его в сердце, а мы сохраним тебя в наших...       ...вечная невеста, наша печаль и совесть...»       Молитвенные прошения, написанные не к человеку, а к иконе. Воздух в повозке вдруг стал густым и невыносимым. Жан читал. Его лицо, обычно такое жёсткое и непроницаемое, начало медленно меняться. Не в гнев. Не в печаль. Оно будто каменело изнутри, слой за слоем покрываясь той же холодной, безжизненной коркой, что лежала на земле в лагере после обработки известью. Мускул на его скуле дрогнул один раз, едва заметно. Он перевернул лист, пробежал глазами, развернул другой, потом третий. Потом сложил всё обратно, аккуратно, с той же методичностью, с какой он складывал бинты или чистил винтовку.       — Ясно, — сказал он одно слово.       Капитан сунул свёрток в глубокий карман своей куртки висевшей на борту и снова повернулся к лесу, спиной к Элис, но теперь его спина была не просто уставшей, Элис чувствовала напряжение в его теле, оно повисло немым молчанием, и даже вечерний лесной воздух не мог разбавить его.       Элис не знала, что сказать. «Соболезную»? Это звучало бы дико. «Не обращайте внимания»? Это была ложь, и они оба это знали. Она молчала, чувствуя, как этот маленький свёрток в кармане капитана тяжёлым камнем лёг и на её собственную грудь.       Они ехали дальше. Городские огни уже мерцали впереди.       — Капитан? — Элис осторожно отозвала его и наблюдала, как он немного повернулся к ней корпусом, но глаза не поднимал, взгляд всё также смотрел на пролетающие мимо деревья. — Не принимайте близко к сердцу. Это просто слова людей, которые ничего не знают.       — Знают, — поправил он глухо, и его голос приобрёл странную, почти лекторскую ровность. — Они знают ровно то, что им показали. Боль на пьедестале, страдание под стеклянным колпаком. Удобная святыня.       Он наконец повернул голову, и в косом свете заката его профиль казался вырезанным из потрескавшегося камня.       — Пока человек молится на чужую рану, он не видит гноя в собственной. Пока он верит, что где-то есть страдалец, чья боль важнее и чище его житейской грязи, ему не нужно думать о мыле, крысах и досках на крыше. Ему можно кидать камни в тех, кто это мыло привозит. Потому что мы оскверняем его единственную чистую идею и они больше не обращают внимания на собственную грязь и реальные проблемы острова.       Капитан замолчал, словно исчерпав запас слов на неделю вперёд. Его взгляд снова уплыл в темнеющий лес. Элис застыла, поражённая не столько смыслом, сколько тоном — в нём не было гнева, только холодная, отточенная ясность, словно он разглядывал чертёж неисправного механизма и все происходящее не касалась его друзей, тех, с кем он сражался плечом к плечу. Теперь все казалось таким далеким, другой жизнью, или, как вдруг подумалось Элис, он сам перестал верить в то, что его душу еще хоть что-то заставит колыхаться.       — Простите за вопрос, — тихо ответила Элис, чувствуя как ее собственные щеки наливаются краской стыда.       — Вы, рядовой, лучше поспите, пока есть возможность.       В его тоне не было грубости, только та же бесконечная усталость, но для Элис его ответ прозвучал как щелчок — мягкое, но недвусмысленное отдаление. Горячая волна стыда и досады на себя самой обожгла её щёки. Конечно, он прав. И он видел это насквозь. Кто она такая, чтобы его утешать? Она съёжилась на своей скамье, уткнувшись подбородком в воротник, и снова замолчала, но теперь уже сгорая от внутреннего смущения и от нового, леденящего понимания: её капитан только что описал не просто чувства толпы, а систему управления стадом, которых так изощренно вели по лугам на выпас. И кому-то эта система была очень выгодна.       Элис еще раз глянула на профиль капитана и вдруг подумала, что у командующего есть ход и против этого. Против этого тихого, всепроникающего яда веры, обращённой не в будущее, а в вечно длящееся, священное прошлое.

***

      Высокие окна Зала военного совета пропускали последние лучи заходящего солнца, окрашивая дубовый стол в цвет старой крови. Армин вошёл в идеально чистом, но местами мятом кителе от того, что не редко приходилось засыпать прямо в нем за своим рабочем местом.       За столом, в лучах заката, сидели трое: маршал Эрих Вальден, чьё лицо напоминало высеченный из гранита барельеф; министр Эрика Шмидт, чьи холодные, аналитические глаза сканировали его с головы до ног; и, конечно, командующий Элиас Форстер, один взгляд на которого заставил Армина сжать кулаки. Он сидел с идеально прямой спиной, его безупречная чёрная форма казалась доспехами, а сложенные на столе руки — оружием.       — Главнокомандующий Арлерт, — голос Вальдена прозвучал громоподобно в тишине зала. — Благодарю, что нашли время явиться немедленно.       Армин, не отводя взгляда, занял место напротив них. Он не просил прощения за свой вид. Его поза говорила: «Я был на работе».       — Прошу прощения за внешний вид, — всё же произнёс он ровно. — Я только что встретил вернувшихся с санитарной операции в секторе 7-Б.       — Именно об этой... «операции» мы и хотели бы поговорить, — мягко, почти сладко, начал Форстер. Его голос был полной противоположностью грубому тону Вальдена. И от этого — в разы опаснее. — Столь стремительная мобилизация ресурсов... впечатляет. Людей, припасов, даже фельдшера, списанного со службы по статье. И всё это — без уведомления Совета и, что любопытно, без запроса в Корпус Внутренней Безопасности. — Он сделал паузу, давая цифрам и фактам повиснуть в воздухе. — По протоколу, любая масштабная операция в городской черте требует согласования. Вывод подразделений из мест постоянной дислокации — тем более. Не усматриваете ли вы здесь... нарушение субординации?       Армин не моргнул и глазом.       — Сектор 7-Б, он же «Старые Склады», находится в зоне моей оперативной ответственности, утверждённой данным Советом, — его голос был холоден и ясен, как горный ручей. — Устав Разведывательного Корпуса, параграф 14-Б, гласит, что командующий уполномочен действовать самостоятельно и незамедлительно для ликвидации угрозы, носящей характер чрезвычайной ситуации. Я классифицировал вспышку тифа в двух шагах от центральных складов продовольствия и водокачки Сигансины как чрезвычайную ситуацию. Я действовал в рамках своих полномочий. Всё, что я сделал, — это моя прямая обязанность.       — Доклад — это не формальность, главнокомандующий. Это основа управления. А вы предпочли действовать в обход установленных процедур. — Форстер не повысил голос, но каждый слог был отточен, как лезвие. — Вы подвергли новобранцев, не прошедших полный курс санитарной подготовки, контакту с очагом неизученной инфекции. Вывод солдат из казарм для работ, не связанных с их прямой задачей, также требует санкции коменданта. Я что-то не припоминаю соответствующего рапорта. Или вы считаете уставы набором необязательных рекомендаций?       Это была ловушка. Форстер пытался выставить его безответственным позёром.       — Контроль был обеспечен, — парировал Армин, его голос оставался ровной, холодной плоскостью, от которой отскакивали выпады Форстера. — Все солдаты прошли обработку. Риск был просчитан и признан минимальным на фоне риска эпидемии для всего города. Что же до протоколов... — Армин сделал микроскопическую паузу, доставая из нагрудного кармана помятый листок, — ...то, согласно тому же Уставу, параграф 1-А, приоритетом является нейтрализация угрозы существованию государства. Эпидемия, способная выкосить гарнизон и парализовать столицу района Марии, под это определение подпадает. Ваши же люди, командующий Форстер, месяцами фиксировали антисанитарию в том секторе. Рапорты есть. И бездействовали. Я лишь начал исправлять последствия этой системной халатности.       В зале повисла гробовая тишина. Форстер слегка откинулся на спинку кресла, его пальцы постукивали по столу. Министр Шмидт делала пометки в блокноте, не выражая никаких эмоций.       — Вы возлагаете ответственность на Йегеристов? — Форстер слегка склонил голову, будто изучая интересный экспонат. — Любопытная трактовка. Однако, согласно директиве № 287-Б, вопросы санитарного контроля в жилых секторах переданы в ведение КВБ. Ваши же действия, — он медленно вытянул перед собой идеально чистый лист бумаги, — выходят далеко за рамки «санитарной операции». Мне доложили о развёртывании полевого пункта, организации постов и.… укреплении периметра. В секторе, прилегающем к месту проживания капитана Кирштайна. — Он поднял взгляд на Армина. — Устав Разведкорпуса, параграф 3-Г, запрещает использование служебного положения для решения личных задач. Не создаёт ли подобная концентрация сил и средств под вашим прямым командованием... конфликт интересов?       — Конфликт интересов был бы, если бы я защищал частную собственность, — голос Армина приобрёл тот самый отточенный холодный тон, какой был у Эрвина в моменты его силы. — Я же укрепляю оборону вверенного мне сектора, как и обязан. Карантинная зона требует изоляции. А учитывая, что ваши патрули, командующий, эту зону месяцами игнорировали, мне пришлось восполнить пробел силами моего корпуса. Если же вы видите угрозу в том, что солдаты Разведкорпуса выполняют свою работу — а именно, предотвращают угрозы, — то, возможно, вопрос не в моих действиях, а в вашем понимании приоритетов. Что важнее для военного командования: спасение жизней граждан Парадиза или сохранение красивых, но бесполезных мифов?       Он произнёс это, глядя прямо в глаза Форстеру. Фраза «красивые мифы» повисла в воздухе, как объявление войны. Оба они прекрасно понимали, о чём речь. Форстер медленно поднялся. Его тень, удлинённая заходящим солнцем, накрыла Армина.       — Вы действуете по неписаным правилам, Арлерт, — его голос стал тише, но приобрёл металлический оттенок. — Играя вне устава, вы лишаете себя его защиты. Система не терпит самодеятельности. Рано или поздно...       — Система, командующий, не терпит некомпетентности, — парировал Армин, не отводя взгляда. — Я лишь демонстрирую, что в рамках тех же уставов можно работать эффективно. Без длящихся годами проволочек.       — Ваша «эффективность» пахнет бунтом! — Форстер резко ударил ладонью по столу. Его маска безупречного командира дала трещину, обнажив ярость. — Вы развращаете умы, подменяя долг... И не пытайтесь отрицать, что эта внезапная активность вокруг служебного жилья капитана Кирштайна — простое совпадение! Это использование служебного положения в личных целях!       — Хватит.       Слово прозвучало негромко, но с такой неоспоримой властью, что Форстер замолчал на полуслове, будто наткнувшись на невидимую стену. Все взгляды устремились на Вальдена. Маршал медленно поднялся, его мощная фигура заслонила окно. Он смотрел не на Армина и не на Форстера, а куда-то в пространство между ними, словно оценивая шахматную доску.       — Обвинения оставьте для трибунала, Форстер, если у вас есть доказательства, а не домыслы, — отрезал Вальден, и грубый и не терпящий возражений голос разметал все намёки. Он перевёл тяжёлый взгляд на Армина. — Арлерт. Командующий Форстер задал вопрос. Ответьте. В чём оперативный смысл концентрации сил у объекта №8?       Армин стоял по стойке «смирно», его лицо было бесстрастным.       — Господин маршал, командующий Форстер ошибается в самой постановке вопроса. Речь идёт не о «частном доме». Объект №8 является служебным помещением Разведывательного корпуса, закреплённым за капитаном Кирштайном как за начальником вновь созданного полевого оперативного пункта «Дельта». Его расположение на стыке районов, прилегающих к очагу заражения, признано оптимальным для координации санитарных и разведывательных мероприятий. Патрулирование скорректировано для обеспечения оперативной связи с пунктом управления в зоне чрезвычайной ситуации. Всё в строгом соответствии с уставом.       Вальден слушал, не меняя выражения лица. Затем медленно кивнул, переводя взгляд на Форстера.       — Вы слышали ответ, командующий? Юридических оснований для ваших претензий я не усматриваю. — Он сделал паузу, давая Форстеру прочувствовать укол. — Что касается самой операции... — Вальден снова посмотрел на Армина, и его взгляд стал тяжелее. — Угроза эпидемии — это угроза боеспособности всего гарнизона. Вы действовали жёстко, с превышением полномочий в части координации, но... в рамках общей задачи по защите государства. — Он перевёл взгляд на Форстера. — И раз уж Разведкорпус взял на себя инициативу в этом вопросе, логично доверить ему и завершение операции.       Вальден снова посмотрел на Армина.       — Главнокомандующий Арлерт. К утру вы предоставите мне и Военному совету полный отчёт о санитарной обстановке в секторе 7-Б. С анализом рисков и планом дальнейших действий по полной ликвидации угрозы. На вас возлагается ответственность за недопущение распространения заразы. Полный отчёт и план. Понятно? Вальден давал Армину мандат, но и взваливал на него всю ответственность. Провал теперь будет исключительно на нём. Армин коротко кивнул.       — Так точно, господин маршал. Отчёт и план действий будут на вашем столе к шести утра.       — Совещание окончено, — Вальден развернулся и, не глядя ни на кого, тяжёлой походкой направился к выходу.       Форстер ещё секунду постоял, его лицо было непроницаемой маской. Затем он, не сказав ни слова, развернулся и вышел другим выходом, его чёрный мундир растворился в тени коридора.       Дверь за ними закрылась, и в зале остались только двое: Армин и министр Шмидт. Она не спеша собирала свои бумаги, её тонкие пальцы аккуратно складывали листы. Звук шуршания бумаги был единственным, что нарушал тишину.       Армин собирался уже уйти, когда её ровный и лишённый всякой эмоции голос остановил его.       — Эффектный ход, главнокомандующий.       Он обернулся. Министр смотрела на него поверх очков, и в её взгляде не было ни одобрения, ни осуждения. Только холодный интерес, словно он был сложной головоломкой.       — Я просто выполнял свою работу, госпожа министр.       — Не скромничайте, — она слабо улыбнулась, и эта улыбка не дошла до её глаз. — Вы нанесли удар точно в слабое место. Форстер мог бы месяцами игнорировать тот лагерь, и никто бы не пикнул. Но эпидемия... риск эпидемии не разбирает чинов и званий. Она бьёт по экономике. По логистике. По производительности. Вы нашли эту небольшую грязь и показали во что она может вырасти если не дать отпор немедленно. — Она закрыла свой портфель с лёгким щелчком. — Вы атаковали не его идеологию, атаковали его компетентность как управленца одного из важнейших корпусов Парадиза. И Вальден это оценил. Прагматик ценит прагматика.       Она встала и направилась к выходу, её каблуки отчётливо стучали по паркету. На пороге она снова остановилась, не оборачиваясь.       — Только будьте осторожны, Арлерт. Форстер теперь знает, что вы не просто мечтатель. Вы — тактик. А на тактиков охотятся с особым тщанием.       И, не дожидаясь ответа, вышла, оставив Армина в одиночестве.       Он глубоко вздохнул, впервые за весь разговор позволив себе расслабить плечи. Он не выиграл эту битву. Но он и не проиграл. Он выстоял. И получил официальный мандат на продолжение своей войны. Войны не только с болезнями и грязью, но и с системой, которая эту грязь породила.       Армин вышел из Зала Совета. В коридоре его ждал Райнер.       — Всё в порядке? — глухо спросил Райнер, идя следом за ним.       — Война с Форстером теперь открытая, — тихо ответил Армин, направляясь к выходу. У него была бессонная ночь и отчёт, который должен был стать не просто документом, а очередным выстрелом в этой тихой, беспощадной войне. — Игра продолжается и правила, кажется, только что усложнились.