Глава десятая. Тишина

      Голова кружилась от спёртого воздуха в «Заведении Слепого Вилли». Он отдавал тем же жирным душком, как бульон, сваренный из дешёвого самогона и свинины из самого грязного угла утопающих в дерьме посёлков. Единственная лампочка под закопчённым потолком отбрасывала пляшущие тени, превращая лица пьяных и немного упоротых мужиков в гримасы, напоминающие те, что были у мертвых солдат на кровавом поле боя. Здесь, на самом дне Сигансины, собирались те, кого новый мир выплюнул, как шелуху и она оказалась здесь как нельзя к месту.       Хитч сидела за столом в углу, развалившись на стуле, подобно одной из них, этих грязных напившихся отбросов общества. И вовсе не наигранного. Хитч умирала с каждым днём все эти года без Марло. Внешне, возможно, изменился только ее стиль, да, быть может, выражение лица. Она стала солдатом, каким хотел видел Форстер весь свой отряд — выполняющий приказы без вопросов. Со временем так жить стало гораздо легче. Служба превратилась в ритуал, от которого тошнило, но бросить не могла — чем ещё она будет занимать руки, когда те так и чесались навалять кому-то по первое число просто за то, что он сказал о свободе Элдии?       Хитч сидела, широко расставив ноги, смотря в одну точку за барменом. Бутылки крепкого алкоголя отражали лампы и силуэты людей. Демонстрировать своё падение из лучшего выпускника северного сто четвёртого кадетского корпуса, а после и солдата, первым задание которого был соскребать трупы с улиц Стохесса, в простую алкоголичку она тоже не торопилась. Эта новая роль «обиженной на мир» к её собственному печальному удивлению ей подходила как нельзя лучше. Армин оказался прав и он, как обычно, выбрал лучшего кандидата. Она усмехнулась всего одной мысли: «Форстер не упустил возможности и превратил ее в тройного шпиона». Какой кошмар. Может, было бы как нельзя лучше, если тогда, в день набора добровольцев на контрнаступление на стену Марии она пошла бы с Марло? И пала бы вместе с ним под завалами булыжников за эти проклятые земли Парадиза. Хитч и сама последние дни думала о том, что вся её жизнь ей прилично осточертела, больше не осталось никакого смысла. Лёгкая, пьяная раскачка корпуса, пустой взгляд, уставший цинизм в каждом жесте. Она подняла стакан с мутной жидкостью, будто поднимая бокал на поминках собственной жизни.       — Ещё, — бросила она бармену, и её голос прозвучал хрипло, без прежней кокетливой звонкости, к которой когда-то привыкли её товарищи по корпусу. Теперь они, наверное, и не помнят ту самую Хитч, которая заигрывала с ними на каждом посту. Теперь они не Военная Полиция внутренних земель. Йегеристы. Подразделение Форстера, которое заполнило собой все улицы Парадиза, и, казалось, даже сам подземный город, в каждой помойке и уличном смрадном толчке было по человеку Форстера, который тут же докладывал ему, кто и где обосрался или пёрнул.       — Говорят, та картофельная дура Браус хоть мясо перед смертью успела украсть. А мы тут сидим, на подачки марлийских выблядков смотрим. И мундиры те же самые... только вшивее стали.       Тишина за столами обрушилась на неё, и Хитч поняла — её слышали, её слушали... Затем — грубый толчок в плечо. Перед ней встал коренастый парень с обветренным лицом, от которого пахло дешёвым табаком и немытым, спёртым телом.       — А тебе-то что до их мундиров? — сиплый противный голос. Первым заговорил и сразу про мундиры. Хитч усмехнулась, а про себя отметила — наживка сработала. Здесь никто не любил военных, но и доверять первого встречному никто не собирался.       — Сама такой носила, да слишком тошно стало от притворства и поносной лжи, что они в уши заливают своим солдатам, — Хитч бесцеремонно припала губами к горлышку бутылки виски и обильно глотала. Алкоголь тут же ударил в голову, она не привыкла к столь креплёному пойлу, но сейчас было важно одно — показать свой настрой. Она уже неделю торчала в этом баре, она уже видела постоянных клиентов и тех, кто озирался по сторонам в поиске таких же, как они. Она видела вербовщиков и оставалось лишь понравиться им, не вызывая подозрений.       — Слышал, там одну шлюху йегеристы выгнали. За то, что по борделям с мужиками тискалась.       Хитч медленно повернула к нему голову. Она не стала оправдываться, просто окинула его оценивающим, циничным взглядом с ног до головы, будто смотрела на что-то неопрятное на подошве. Демонстративно сплюнула в сторону и вернула на него взгляд.       — Меня выгнали за то, что я такому, как ты, морду разбила, — её голос прозвучал спокойно, почти лениво. — Он, правда, потом из йегеристов уволился. Жаловался, что кости плохо срослись. А ты тут чего добился? Кроме вони и дешёвого перегара?       Парень зарычал и рванулся вперёд. Хитч даже не встала. Она поймала его запястье, резко провернула, и он с грохотом рухнул на пол, задев соседний стол. Усмехнувшись, Хитч вспомнила, как ей пришлось отточить свою реакцию и скорость на плацу в спаррингах с Энни. Уж она-то была мастером рукопашного боя, она бы всю эту свору положила на лопатки за считанные секунды, и Хитч во время их службы не теряла времени, которого, как оказалось, было у них слишком мало. Она смотрела на него сверху вниз с тем же пустым презрением, какое было в голубых глазах Леонхарт, когда та опрокидывала каждого своего соперника на лопатки.       Парень зверел и подскочил на ноги, но она видела — за его спиной уже встал другой, постарше, и едва заметно мотнул головой: отстань. Да, это был тот, кого она заприметила. Он — из освободителей Элдии.       Он подошёл ближе. Невзрачный, в потрёпанной куртке. Мужик поставил перед Хитч бутылку паленного виски и сел напротив. Она сразу отметила его глаза — тусклые, как у дохлой рыбы. Наверное, ему самому пришлось многое увидеть и многих убить, чтобы стать тем самым звеном между радикалами, желающих установить свой порядок на острове, и такими, как она — обиженных на мир неудачников, не согласных жить под короной Хистории Рейсс и её шакалов на коротком поводке.       — Ловко, — произнёс он без интонации. — Где так научилась? На улицах не учат так ломать.       Хитч пожала плечами, отпивая из своей ещё незаконченной бутылки.       — Служила, сказала же, — Хитч прищурила взгляд, решив сыграть на том, что уже всё говорила, но она видела по твёрдому, оценивающему взгляду прожжённого мужика, что он не глухой, слышал, но проверял. — Пока не поняла, что служить тут нечему и некому.       — В Военной Полиции? — уточнил он, и в его глазах мелькнула искра интереса.       — Там, где приказывали. Пока не выгнали. — Она горько и коротко усмехнулась. — Слышал же, что одну шлюху выпнули…       Мужик не ответил. Просидел ещё минуту в молчании, изучая её. Не лицо, а руки. Руки, которые только что с такой лёгкостью отправили на пол человека втрое тяжелее.       — Пошли, — сказал он наконец и поднялся. — Прогуляемся.       Сработало. Оставалось самое сложное — не оборвать свой успех, довести до конца, не спугнуть мышь, которая приведёт её в стаю. Хитч допила остатки и поднялась. Она не спрашивала куда, ведь уже сделала свой выбор, вернее, её выбор сделали за неё. Её вели не на встречу с единомышленниками. Её вели на проверку. И первая часть проверки — драка — была пройдена.       Час спустя она шла за мужиком по тёмным, зловонным переулкам, куда не доходил свет уличных фонарей. Он привёл её к ничем не примечательной двери, ведущей в подвал. Внутри пахло сыростью, плесенью и маслом, каким обычно смазывали пушки гарнизона и осадные орудия. Хитч хорошо знала этот запах. Одно время ей даже казалось, что он будет преследовать ее вечность. Несколько человек сидели за грубо сколоченным столом. На столешнице лежала карта Сигансины и ее окрестных земель, испещрённая красными крестами.       — Жди, — бросил её провожатый и скрылся в соседней комнате.       Хитч осталась стоять, чувствуя на себе тяжёлые, недоверчивые взгляды. Она старалась ни о чём не думать и, наконец, показать всю себя, ведь сейчас это было именно тем, что было необходимо — выглядеть сломленной и опасной. Хитч пыталась невзначай рассмотреть, какие объекты на карте зачеркнули крестами, но сидевшие за столом то и дело бросали на неё взгляды. Чуть пошатываясь от алкоголя, Хитч закатывала глаза, будто из-за тупого полутусклого света не могла рассмотреть даже собственные ботинки.       Из соседней комнаты вышел другой человек, в тёмной, без опознавательных знаков форме, но с выправкой, которую не скрыть. Йегерист. Не рядовой. Унтер-офицер, не меньше. Он молча протянул Хитч свёрток, туго перетянутый верёвкой. Он прожигал её взглядом, а рядом остановился тот, кто и привел ее сюда.       — Передашь на склад №4 в порту, — его голос был низким, без эмоций. Он сделал искусственную, выверенную паузу. — Скажешь, что от Элиаса.       Имя прозвучало с такой же чёткостью, как и прежде, но теперь Хитч увидела не проверку, а нечто иное. Ошибку. Слишком грубую, чтобы её совершили профессионалы. Они знали, что она служила у него, у Элиаса Форстера, главнокомандующего Йегеристов. Они знали, что она знает это имя слишком хорошо. Ожидали реакцию? Вряд ли. Это... что-то другое. Хитч медленно кивнула, она контролировала мышцы своего лица, стараясь не выдавать никаких эмоций, хоть и чувствовала, что они ждали вовсе не этого. Затаив дыхание, она взяла тяжёлый свёрток и опустила взгляд на красную тугую ленту, под которой виднелись какие-то надписи на неизвестном ей языке.       — Поняла, — голос прозвучал глухо, как у робота и именно этого тона она добивалась, пусть теперь они гадают, о чем Хитч думала на самом деле. — От Элиаса.       Она не задала ни одного вопроса. Не проявила ни удивления, ни страха, просто приняла приказ, как принимала сотни других, как… выполняла сотни других. Ничем не отличалось от службы в войсках. Ничем не отличалось от службы в военной полиции. Все та же грязная работа, чтобы прогнивший мир продолжал дальше вонять.       Уголок рта такого же бывшего йегериста дрогнул, но теперь Хитч увидела в этом не удовлетворение, а нечто иное — любопытство? Он не проверял, знает ли она имя. Казалось, он проверял, согласится ли Хитч его произнести. Не испугается ли она его под натиском памяти о службы. Проверял действительно ли Хитч ненавидит войска, которым отдала лучшие годы своей жизни? И Хитч вдруг показалось, то ее втягивали в нечто большее, чем контрабанда, будто в игру, где имя Форстера было не паролем, а клеймом. Признанием вины, которое она добровольно повторила.       Вспышка одной маленькой догадки ненадолго заставили ее отдернуть руку, но она взяла себя под контроль и сильнее сжала сверток, решительнее, чем прежде. Её заставляли не просто быть звеном в цепи, а стать соучастником в провокации против самого Форстера. Кто стоял за этим? Другая фракция йегеристов? КВБ Шмидт? СЛК Хистории? Пожалуй, у единственного человека из всего военного совета без каких-либо сил влиять на это был сам Армин, лишенный командования прочих подразделений с запретом на какую-либо армию в корпусе.       Она сжала свёрток в руках, чувствуя, как холод металла проникает сквозь ткань. Взрывчатка, без сомнений. Хитч только что ввязалась в дело, без малейшего понимания, кто есть кто, кто свои, чужие, кому доверять и где эта бомба прогремит сразу после того, как она отнесёт её на склад.

***

      Кабинет главнокомандующего разведкорпуса стоял во мраке посреди ночи. Искусственный луч масляной лампы упирался в стопку исписанных черновиков на столе. Армин давно забыл счёт времени. Голова гудела от бессонницы, но он не мог просто пойти спать. Отчёт. Надо было дописать последние несколько строчек. Пальцы правой руки, всё ещё испачканные чернилами, сжимали ручку, но уже час как не выводили ни буквы. Перед ним лежал почти законченный отчёт для Вальдена — сухой, безупречный документ, превращавший человеческое горе в колонки цифр, схемы карантинных зон и отчёт о расходе дезинфицирующих средств. Тактическая победа. Чистая, холодная, бездушная.       Он поднял взгляд и уставился в тёмное окно, где понемногу горели редкие огни Сигансины. Город, который он только что спас от возможной эпидемии, вовремя отреагировав на отчёт, выглядел с этой высоты чужим и безразличным. Где-то там, в его глубине, Жан готовил каши и обрабатывал раны Микасы. Где-то Конни и Райнер разгружали повозки с известью. Где-то Хитч...       Он послал её в самую гущу. Знал, на что посылал на смерть. И теперь, в этой давящей тишине, его мысли, после победы, над, казалось, первым врагом, начали давить на его совесть, раз за разом напоминания о чудовищности возможного исхода. Он переживал за неё и больше всего за то, что она умрёт по его вине, по его приказу. Подобно тем новобранцам, погибших по приказу Эрвина. Неужели он так на него похож? Армин часто думал, смогла ли бы Ханджи поступить также?       Армин психанул и откинулся на спинку стула, поднимая взгляд к потолку. Разум твердил свое. Хитч была идеальным кандидатом. Озлобленная, циничная, с личным счётом. Её легенда безупречна. Вероятность успеха — 42%. Вероятность провала и ликвидации — 58%. Это, несмотря на сухой остаток, оптимальные цифры.       Логика. Всегда логика. Она сожгла флот Марли. Она выиграла дебаты в Зале Совета. Она же сейчас медленно выжигала из него всё, что когда-то делало его Армином — тем мальчишкой, который верил, что за стеной есть нечто прекрасное. Море. Пустыни. Ледники. Сейчас ему казалось, что пусть это всё горело бы в аду, лишь бы они оставались теми же детьми, которые просто хотели жить… свободными.       Армин прокрутил голову, и кости его шеи хрустнули от напряжения. Веки налились свинцом. Он провёл рукой по лицу, пытаясь стереть с него маску главнокомандующего, но она приросла к коже.       Внезапно дверь кабинета открылась без стука. В проёме, очерченная светом из коридора, возникла знакомая тень инвалидной коляски. Леви въехал в кабинет, остановив свой взгляд на Армине. Молчание продлилось несколько минут, а после он тяжело выдохнул и опустил голову на бумаги.       — Если собираешься сдохнуть за этим столом, — его голос проскрёб тишину, как ржавая пила по дереву, — предупреди заранее. Чтоб я успел кого-нибудь найти на твоё место. Пока не поздно.       В обычное время это прозвучало бы как колкость и холодный расчет эффективности, к которому так привык Леви за время службы на Эрвина. Но сейчас это звучало почти как поддержка. Грубая, неуклюжая попытка дотронуться, не показывая, что тебе не всё равно.       Армин не ответил. Он не отвёл взгляд от окна и просто сидел, как окаменевший, как приросший к этому чёртову стулу командующего. Леви был последним живым мостом в тот мир, где решения имели человеческую цену, а не только тактическую стоимость, несмотря на все те решения Смита, в которых приходилось жертвовать, но эту цену помнили. Ей чтили. Знали, что за победой стоят они, их товарищи. Теперь же мемориалы памяти обливали кровью собак, их исчерчивали лозунгами радикалов, а весь корпус свободы, который долгие годы охранял стены и считался лучшим в борьбе главного врага человечества — называли предателями, сослав на самый край земель Парадиза.       — Отчёт для Вальдена готов, — наконец произнёс Армин, и его собственный голос показался ему чужим. — Всё по форме. Эпидемия локализована. Угроза минимизирована       — Поздравляю, — безразлично бросил Леви. — Теперь ты не только герой, остановивший Гул, но и герой, победивший говно в канаве. В анналах истории точно останешься.       Армин снова замолчал. Он не мог сказать о беспокойстве о Хитч, и не потому что не доверял Леви. Пожалуй, только ему он мог как раз доверить даже самую страшную тайну, зная, что он ее сохранит. Не говоря уже о жизни, которая течет в венах Арлерта благодаря Леви и причина его решения уже малозначительный факт. Армин не мог начать говорить потому что произнесённое вслух признание стало бы окончательным приговором ему самому. «Я отправил человека, возможно, на смерть. И поставил на кон всех нас». Эти слова жгли ему горло, но он не позволил им вырваться. Возможно, не тут. Не им. Никому из корпуса, в глазах которых он должен оставаться главнокомандующим.       Леви, казалось, понимал это и без слов. Возможно, он видел похожее и у Эрвина. Может, и у Ханджи. С годами азарт и любопытство в ее глазах сгорели, оставив холодный расчет и долг, исполнять который приходилось в усталости и ненависти на всё происходящее. Леви не стал допрашивать, сидел в своей коляске и молчал, ведь слов просто не было, и Армин, на удивление, этому был рад. Сейчас ему совсем не хотелось выслушивать голос совести. Причем, не своей. Леви был единственным живым напоминанием о всех, кого они уже потеряли. О цене, которая уже заплачена и, возможно, о том, что ещё предстояло заплатить. Потому его присутствие помогало хоть как-то держаться и не кануть во всём этом мраке страхов, ненависти и холодной войны.       — Знаешь, что самое дерьмовое в этой работе? — внезапно, тише, спросил Леви, глядя куда-то в угол стола главнокомандующего, где лежала старая, истрёпанная закладка Ханджи. — Не то, что приходится отправлять людей умирать, а то, что ты к этому привыкаешь. Сначала это режет по живому. Потом — просто болит. А потом... потом просто становится цифрой в отчёте. И самое страшное — ты даже не замечаешь, когда это случилось.       Армин закрыл глаза. Леви сказал вслух то, что он боялся признать самому себе. Он не чувствовал острой боли. Только тяжёлую, усталую пустоту. Пустоту, в которой логические цепочки выстраивались сами собой, а человеческие судьбы становились переменными в уравнении, решать которые приходилось быстро, без промедления, с холодным расчётом. С тяжелым выдохом пришло и осознание — он не мог оставаться здесь. Не сейчас. Не в этой комнате, где с него начисто содрали кожу, оставив один ледяной, блестящий разум. Ему нужен был... не отдых, не выдох, не передышка, а шанс сбежать в безопасное место, где он скинет, наконец, с себя все звания и обязанности. Островок, где его не будут судить за его решения. Где его не будут знать как главнокомандующего.       Армин резко, почти срываясь, поднялся с кресла с напряженными по-прежнему плечами, ровной спиной, но в движении, казалось, он уловил какую-то лёгкость, на которую он решился только сейчас, хотя пора было бы уже давно взять и сделать. Отправиться прямо туда.       Леви медленно кивнул, будто читая его мысли.       — Наконец-то, — прохрипел он.       Армин не оглянулся. Накинул на плечи плащ, скрывающий форму разведки, и вышел в коридор. Шёл быстро, почти бежал по пустынным лестницам штаба, сбегая от груза принятых решений, от призрака Хитч, от собственного отражения в стекле. Он не знал, найдёт ли он то, что искал, но знал, что не может оставаться в этой клетке из собственного величия и холодного расчёта. Ему нужно было прикоснуться к чему-то настоящему. К чему-то такому же сломанному, как он сам.       Пройдя по пустым коридорам базы, Армин вышел из здания. На улице колотил ливень. Дождь хлестал по тротуарам так, будто сама природа пытался смыть с города всё пережитое за последние недели — кровь, страх, крики, порох и саму память о всех войнах и сражениях. Армин выскочил из-под навеса, почти бегом, не заботясь о том, как плащ мгновенно тяжелел, пропитываясь водой. Холодный ветер ударил в лицо, отрезвляя сильнее столь необходимого его организму сна. Он вдохнул влажный воздух полной грудью, и впервые за долгие часы ему показалось, что он действительно дышит. Повозка уже ждала у ворот — без опознавательных знаков, с затемнённым фонарём.       Кучер не задал ни одного вопроса, просто выполнять свою работу за вознаграждение и не более. Кого вести и зачем его мало интересовало, главное получить свое вознаграждение. Армин забрался внутрь, захлопнул дверцу, и мир сузился до глухого стука копыт и барабанной дроби дождя по крыше.       Армин посмотрел в окно, на проплывающие за окном улицы. Сигансина в ночи выглядела иначе — вовсе не такой, какой он себе помнил. И уже не той, которую они спасли от титанов. Армин ловил себя на том, что ищет глазами знакомые крыши, будто мог разглядеть, где именно сейчас Жан, где Конни, где Микаса. Глупо. Невозможно. Он опустил взгляд и сжал руки в кулаки.       Каждый толчок колёс отзывался внутри него глухим эхом. Словно повозка везла не только тело, но и весь груз решений, который он позволил себе оставить в кабинете. Здесь, в тесном полумраке, он хотел забыть обо всём, что произошло за последние дни и просто выдохнуть. Как человек, а не главнокомандующий. Без столов, отчётов, карт и приказов, которые он будет помнить еще долго. Только он и его мысли — вязкие, тёмные, но, к удивлению, уже не такие болезненные, будто холод просачивающийся сквозь щели в окнах нагонял на него разум мороз.       Дождь усилился. Повозку тряхнуло на повороте, и Армин на мгновение прикрыл глаза, позволяя себе эту слабость. Всего на секунду. Перед внутренним взором вспыхнуло знакомое лицо — не Хитч, не Леви, а другое. Спокойное. Закрытое. Всегда готовое принять удар и не задать лишних вопросов. Энни.       Когда повозка замедлила ход и колёса зашуршали по гравию, Армин выпрямился. Плечи сами нашли привычное положение, лицо снова стало собранным, отрешённым. Но внутри что-то уже было иначе. Впереди, сквозь завесу воды, уже вырисовывался силуэт здания в слабом освещении фонарей. Поместье Хистории стояло в стороне от шумных кварталов. Своим величием и не нарушаемой тишиной оно напоминало гробницу. Сама Хистория уже давно уехала в Митрас, а вот поместье служило клеткой для домашнего ареста одной из гостей с Марли.       Повозка остановилась окончательно. Колёса вздохнули, оседая в мокром гравии, и этот звук показался Армину слишком громким — почти неприличным в ночной тишине. Он задержался внутри на лишнюю секунду, собирая себя по частям, прежде чем толкнуть дверцу.       Холод ударил сразу. Капли воды почти моментально падали тяжёлыми, злыми потоками, стекая по воротнику, по вискам, за шиворот. Армин спрыгнул на землю, сапоги утонули в размокшей почве, и он машинально расправил плечи, как делал это сотни раз раньше, выходя навстречу подчинённым. Только сейчас перед ним не было строя. Лишь тёмное, молчаливое, отстранённое поместье, в которое он так хотел приехать еще давно. Слова Хитч часто застревали в его голове. Она просто шутила, в этих шутках и подколах Армин видел ее настоящий посыл.       Гвардейцы СЛК стояли у входа. Их руки находились на оружие, но Армин не видел в них готовности открыть огонь на поражение. Гвардейцы увидели его сразу. Один из них едва заметно выпрямился, другой — напротив, словно напрягся, будто имя Армина Арлерта звучало здесь в совсем иной окраске, нежели в городе.       — Господин главнокомандующий, — произнёс старший в качестве приветствия вместо должного военного салюта.       Армин кивнул в ответ и сделал шаг вперёд — они не расступились.       Это длилось всего пару секунд, но Армин уловил это мгновение слишком чётко. Как будто каждый из них внутренне решал: надо ли. Как будто их тела ещё помнили другие приказы, другие имена, другие стороны этой войны. В этих секундах было всё — недоверие, усталость, тихое сопротивление судьбе, в которой он стал фигурой, а не человеком.       Затем старший гвардеец сделал шаг назад. Второй — чуть медленнее. Дорога открылась узким коридором, словно его не приглашали, а допускали. Неохотно. Через силу.       Армин прошёл между ними, не замедлив шага. Он чувствовал их взгляды спиной — тяжёлые, оценивающие, лишённые почтения, но и не наполненные ненавистью. Скорее — вопросом, на который никто из них не хотел знать ответ. Дверь поместья закрылась за ним с глухим, окончательным звуком, отсекая дождь, гвардейцев и внешний мир.       И только тогда Армин позволил себе выдохнуть — медленно, почти неслышно, будто переходя границу, которую нельзя было отметить ни на одной карте. Встряхнув головой, Армин прошёл по бесконечному, устланному коврами коридору. Его шаги глухо отдавались в звенящей тишине. Он не знал, что скажет, когда увидит её, но шёл, подчиняясь слепому инстинкту, который привёл его сюда.       Дверь в её комнату была приоткрыта. Армин толкнул её и замер на пороге.       Энни сидела на широком подоконнике, прислонившись лбом к стеклу. В простом платье из серой шерсти, слишком свободном для её подтянутого крепкого тела, она выглядела вовсе не как воин и солдат, а совершенно по обыденному просто, как человек у которого совершенно нормальная жизнь. Вот только Армин знал правду. В руках она сжимала потрёпанный лист бумаги — то самое письмо отца, которое она, должно быть, перечитывала в сотый раз. Она не повернулась, не проявила ни малейшего удивления. Лишь её плечи, всего на миллиметр, расслабились.       — Дверь была открыта, — тихо сказал Армин. Его голос прозвучал хрипло после долгого молчания и легко откашлялся, старалась привести его в порядок.       — Я знала, — так же тихо ответила она, не отрывая взгляда от ночного пейзажа сада за окном. — Рано или поздно ты должен был прийти.       Армин вошёл и закрыл дверь. Комната была лишена того же изящества, что и само поместье: кровать, стул, комод. В углу горел камин, а напротив небольшое потрепанное кресло. Ничего лишнего. Как камера. Как его кабинет. Он остановился посреди комнаты, снял плащ и бросил его на спинку стула. Настолько устало и механически, что сам почти не заметил как сделал это.       — Я отправил человека, возможно, на смерть, — выдохнул он, глядя в пол. Слова вырвались сами, без прикрас, без тактических умолчаний, без раздумий. — И поставил на кон всех нас. Легионеров. Может, и саму Хисторию. Всё ради... информации. Вероятности.       Энни медленно повернула голову. Её глаза, всегда такие острые и холодные, сейчас были просто усталыми, такими же, как у него самого, и Армин, видя в них такого же человека, слегка выдохнул.       — Добро пожаловать в мой мир, — произнесла она беззлобно, без насмешки. Ни один мускул на ее лице не дрогнул. Любой бы решил, что этому человеку глубоко наплевать, но Армин понимал, что короткой фразой и простым взглядом, который она оторвала от окна, Энни проявила поддержку. Они были похожи своими судьбами в этом мире, где оба пронести статусы, от которых хотелось рвать. Энни прекрасно понимала это, потому что плавала в этом же море.       Армин кивнул, твёрже сжимая пальцы. Давящая тяжесть в груди чуть ослабла. Армин подошёл и опустился в кресло у камина, в котором тлели последние угли. Он не смотрел на неё. Она отвернулась и больше не смотрела на него. Сидели в тишине, нарушаемой лишь потрескиванием углей и их собственным дыханием. Их разделяло расстояние в два шага.       Он не рассказывал ей о Форстере, о Вальдене, о тифе. Она не говорила об отце, о кристалле, о четырёх годах небытия, о заточении в Марли, которое переросло в домашний арест и о том, как все это сказалось на ней. Им не нужно было вываливать друг на друга своё горе, ведь и так понимали бездну каждого.       Спустя долгие минуты Армин откинул голову на спинку кресла и закрыл глаза. Веки тяжелели, будто заливались свинцом и он больше не мог их контролировать. Борьба с бессонницей, напряжение последних дней, гнетущая ясность, наступившая после разговора с Леви навалилось на него разом. Дыхание выровнялось, стало глубже, и он, наконец, уснул, усталость в теле взяла своё.

***

      Услышав изменение в его дыхании, она повернулась и еще некоторое время смотрела на его спящее лицо. Что-то в груди щелкнуло и заставило ее наклониться. Неосознанный рывок в его сторону. Возможно, из-за страха, что он не уснул, а навсегда испустил свой последний выдох. Руки задрожали. Она тряхнула головой, откинув все дурные мысли из головы. Энни подняла взгляд на лицо Армина и, казалось, оно потеряло всю свою остроту, все маски. Просто лицо уставшего, измождённого юноши, на чьи плечи свалили неподъёмную ношу, а он должен был ее нести с гордостью и полной самоотдачей.       Энни медленно положила письмо отца на подоконник и легко спрыгнула на ноги, подошла к кровати, взяла шерстяной плед и так же неторопливо, почти невесомо, накинула его Армину на плечи. Её пальцы на мгновение коснулись ткани его рубашки, не касаясь тела.       — Я здесь, — шепотом, сама не понимая зачем она это говорит, проговорила Энни и чуть приподняла палец, на мгновение коснувшись кожи его шеи. — Ты можешь отключиться. Я постою на вахте.       Ощутив под горячей кожей дрогнувшую вену, Энни отдернуло руку и вернулась на своё место у окна, поджав ноги, и снова уставилась в ночь. Губы на ее лице дрогнули в лёгкой улыбке, которую она никому не покажет, даже Армину. В груди появилось какое-то чувство облегчения — у неё появилась хоть какая-то цель, хотя бы на этот единственный вечер, который она так долго ждала. Его прихода. Теперь она охраняла его сон. Её маленькую, хрупкую передышку в этой бесконечной войне.       Армин проспал не больше часа. Его разбудил не свет и не звук, а резкий, одинокий крик ночной птицы за окном. Он вздрогнул, глаза тут же распахнулись, зрачки сузились, сканируя комнату. Мгновение дезориентации — и тут же железная собранность вернулась, сдавив виски привычным обручем.       Его взгляд упал на Энни. Она медленно подняла на него взгляд и ничего спрашивала. Армина смотрел прямо, без моргая и, казалось, время остановилось на эти секунды, а потом он медленно поднялся. Плед сполз с его плеч, но он не стал его поправлять. Сначала он бросил взгляд на камин, в котором все еще горели бревна, а после еле заметно сглотнул.       — Спасибо. Я готов. — тихо, с коротким кивком, проговорил Армин.       Он повернулся, подхватил со стула свой плащ и накинул его на плечи, которые снова стали прямыми, которые говорили о его выправке и статусе. Он снова был главнокомандующим разведкорпуса. Но Энни надеялась, что теперь, под тканью мундира, на его душе лежал крошечный, невидимая надежды, след тишины, и тепло пледа, которого он, вероятно, уже не чувствовал.       Армин вышел из комнаты, не оглянувшись. Дверь закрылась с тихим щелчком. Энни ещё долго сидела у окна, глядя на дверь, за которой он исчез. Затем её взгляд медленно опустился на смятый плед на кресле. Уголки её губ снова дрогнули. Уже второй раз за эту ночь. Она хотела верить в то, что в этом аду у них обоих появилась одна, единственная точка опоры.       Тишина в комнате теперь казалась иной, не пустой, как все эти дни одиночества. Энни слышала эхо его дыхания во сне и тяжесть его усталости, которую он оставил здесь, как оставляют шинель в прихожей. Она знала — он ушёл на фронт. Но теперь она знала и другое. У него есть тыл.       Ненадёжный, молчаливый, опасный... но тыл.       И пока он сражался, она будет охранять эту хрупкую тишину. Её тишину. Их тишину.