Глава одиннадцатая. Тень

      Конни находился у постели матери уже несколько часов. Он только что вымыл комнату, поменял бельё на кровати и теперь наблюдал, как она мирно спала. По стеклу барабанил дождь. Пришли запоздалые холода зимы, совсем скоро выпадет снег — его очень ожидал народ. Конни вздохнул и перевёл взгляд на окно. Надо было выдвигаться обратно.       Операция в посёлке, заражённом тифом, ещё не закончилась. Он провёл весь день по колено в дерьме и грязи, очищая вместе с Райнером и несколькими солдатами и жителями посёлка забитую канализацию. Как только у него выпало свободное время, он тут же оседлал лошадь и, с разрешения Армина, отправился в госпиталь Троста. Мама так и не говорила и, казалось, даже не понимала, что перед ней находился её сын.       Дверь скрипнула, и в палату вошёл дежурный врач. Конни уже понимал, зачем тот пришёл — попросить гостя покинуть помещение лечебницы. В итоге, последний раз взглянув на спящую мать, он медленно поднялся и отправился к выходу, вышел из здания и ступил на дорогу, ведущую в город. Дождь смывал верхний слой уличной грязи, обнажая тот, что впитался в камни за десятилетия — пепел костров, ржавчину от механизмов, что-то тёмное и въевшееся, похожее на запекшуюся кровь. Или Конни это уже мерещилось? Тряхнув головой, он увидел всё же самый обычный вечерний город, погрузившийся в свет фонарей и их отблески на мокром асфальте.       Перебирая тяжёлыми ногами, Конни шёл под этим дождём с поднятым воротником своей формы. Холод обжигал руки, и он засунул их в карманы. Вода стекала по коротко остриженным вискам, но он её не замечал.       Перед глазами стояла мать. Не та, что сейчас лежала в лазарете, дышала ровно и как-то пусто, с открытыми, ничего не видящими глазами, а та, что была до всего этого кошмара. Он видел мать, которая шлёпала его за украденные с рынка яблоки, а потом, украдкой, клала самое румяное ему в карман. Ту, чья улыбка сверкала тёплым светом и, казалось, даже безысходность жизни в тени Стены отступала на задний план. Ту, что верила в силу сына, в то, что он станет героем, солдатом, спасающим человечество. Конни дрогнул и сглотнул застрявший в горле ком.       Он был там сегодня. Сидел три часа или около того, держа её огрубевшую, безжизненную руку в своих. Говорил о пустяках. О погоде. О том, что Армин стал главнокомандующим, сродни Эрвину, что поражает своими решениями каждый день. О том, что Жан... что Жан справляется. Конни ждал. Ждал хоть какого-то отклика, дрожи в пальцах, звука в горле. Ничего. Только тихие равномерные вздохи.       Эта тишина давила. Сначала на грудь. Потом на виски. Потом — изнутри, как будто его собственные кости хотели раздвинуться, чтобы выпустить наружу этот немой, беспомощный крик.       Он не помнил, как вышел из лазарета. Как оказался на этом узком переулке, где свет фонарей размывался в мокром мареве, выхватывая из темноты криво прибитые вывески. Одна из них, почти стёршаяся, изображала увядшую розу. Под ней — приоткрытая дверь, из которой лился тусклый жёлтый свет и запах дешёвого парфюма, табака и чего-то сладковато-прелого.       Конни остановился. Дождь хлестал его по спине. Он смотрел на эту дверь, как на люк в спасательном шлюпе тонущего корабля. Он не думал о том, что правильно, что прилично. Только о том, что не может вернуться в казарму. Не может лечь на койку и смотреть в потолок, чувствуя, как тишина из лазарета перетекает в него, заполняя всё его нутро. Не хотелось тишины. Только не её. Хотелось крика жизни, шума в голове, чувства простой человеческой жизни.       Он шагнул вперёд и толкнул дверь. Тёплый, спёртый воздух обволок его, как влажная простыня. В прихожей, больше похожей на чулан, сидела женщина лет пятидесяти, с лицом, на котором усталость и жажда наживы вытеснили все другие эмоции. Она посмотрела на его мокрый мундир, на нашивки, и в её глазах Конни увидел привычный, профессиональный расчёт.       — Капитан, — сказала она без предисловий. — У нас скромно, но чисто. Для героев... скидка.       Конни хотел возразить, что он не герой. Что герои остались под грудами камней в Сигансине, в форте Сальта, в ртах титанов… и в телах титанов, которые они лично перерубили, ведь не видели другого выхода, в паре уходящих кораблей. Но слова застряли комком в горле. Он просто кивнул и сунул ей в руку несколько монет — больше, чем нужно.       — Роза свободна, — женщина мотнула головой в сторону коридора. — Вторая дверь.       Конни кивнул и молча пошёл по небольшому коридору с несколькими дверьми, остановился у нужной и после небольшой паузы открыл её. Комната была крошечной. Стояла кровать, устеленная красными броскими простынями, над ней же свисал широкий балдахин с такими же красными плотными шторами, одна небольшая керосиновая лампа, еле освещавшая комнату. И девушка. Она сидела на краю кровати, кутаясь в поношенный халатик. Ей могло быть лет двадцать, и Конни почти был в этом уверен, но взгляд был старше её возраста. Уставший, отстранённый. Просто посмотрела, оценивая. А потом поменялась в лице. Появилась задорная улыбка, взгляд вдруг зажёгся. Она встала, подошла ближе, положила руку на шею Конни, отчего он вздрогнул с непривычки. Никто его так не касался. Дверь позади него захлопнулась.       — Меня зовут Роза, — сказала она мягко, почти певуче.       Конни стоял, чувствуя себя нелепо огромным и неуместным в этой каморке. Вода с его плаща капала на половицы, вода стекала и по лицу, холодя кожу, а он смотрел на её чуть пухлые персиковые губы, на которых играл слабый блеск.       — Конни, — выдавил он.       — Кажется, я знаю твои желания, Конни.       Она сняла с него мокрый плащ и бросила на какой-то стол, который Конни сперва даже не заметил в углу комнаты. Потом она принялась стягивать с него мундир. Руки Конни дрожали. От холода? Нет. От того, что он сейчас делает. От того, зачем он здесь. Её пальцы коснулись пряжки его ремня. Он вздрогнул и резко схватил её за запястье. Не сильно. Просто остановил. Роза подняла на него взгляд без удивления.       — Не хочешь — не надо, — равнодушно сказала она. — Деньги не верну.       — Хочу, — прохрипел Конни, но сам не был в этом уверен. Он хотел не её. Он хотел забыть. Забыть пустые глаза матери. Забыть вкус похлёбки в сто первый раз. Забыть, как Жан смотрит в одну точку, а Армин складывает людей в столбцы, как дрова. Забыть, что он жив, а его павшие товарищи, которые хотели точно такой же жизни, как и он сам, — нет.       Он отпустил её руку. Она продолжила, сняла с него рубашку. Роза положила свои ладони ему на плечи и медленно провела их вниз, пальцами прощупывая каждый рельеф его тела.       — Какой ты крепкий, — томно прошептала она. — Сильный…       Она скользнула пальцами ниже и расстегнула ремень на брюках, а потом и их скинула. Её пальцы наткнулись на жёсткий шрам у него на животе — след от осколка взрывного копья, который он получил, когда не успел вовремя скрыться за зданием. Тогда обошлось. Она нежно обвела пальцем грубый рубец. Конни вздрогнул от неожиданности этого прикосновения.       — Глубокий, что за бойня? — спросила она и тут же отдернула сама себя. Конни видел, как она сама поняла — не её дело. Он не стал отвечать, он пришёл сюда не за разговорами о его военном прошлом.       Она тут же снова надела маску, отведя руку.       — Боец, я смотрю, — буркнула она уже своим обычным, безразличным тоном. Она взяла его за руку, повела к кровати. Села на край и подтянула ближе к себе.       — С чего начнём, мой милый?       Конни сглотнул. Он не знал, что делать. Быстро скинув обувь, он подхватил девушку за ноги и откинул дальше на кровать. Шторы от резкого движения закрылись, и они остались ограждены от тусклого света лампы. Он навис сверху над Розой, а потом медленно припал к её губам, на которые так долго смотрел. Он впервые целовал девушку и не сразу понял её замешательства, но она ответила, запустила руки в его волосы, гладила шею, чуть покусывала его губы.       — Обычно нас в губы не целуют, — наконец сказала она, когда Конни отстранился. — Ну да ладно. Я тебя научу.       Роза приподнялась, поменялась с ним местами, надавила на плечи Конни, и тот лёг на спину. Роза скинула свой халат, и он увидел её грудь с алыми торчащими сосками, бёдра, тонкую талию. Он глотнул. Внизу живот ощутил странный позыв.       — Девственник, так и знала, — тихо говорила Роза, будто считывая его реакцию на голое женское тело.       Она стянула с него трусы, швырнула куда-то в сторону и обхватила тонкими пальцами член. Конни ничего не говорил. Сначала она долго смотрела в его глаза и, будто проверяя свою догадку, дрочила, пока член наливался сталью. Тепло её пальцев застало его настолько неожиданно и противоестественно, что вызвало не возбуждение, а краткий приступ паники. Тело отозвалось само по себе, рефлексом. Роза опустилась и обхватила головку члена губами.       Дыхание вдруг участилось, он судорожно откинул голову на подушку и ощущал, как потягивание внутри живота усиливалось, член наливался кровью и твердел в её руках, шёл ток наслаждения от влаги её языка, от каждого её движения, мышцы в теле вдруг расслабились, всё напряжение, приятное напряжение, ушло в член, который погружался всё глубже в рот пышногрудой рыжей проститутки. Ощущения накатывали волнами, но они были словно приглушёнными, доносились сквозь толстый слой ваты, в которую была завёрнута его душа.       Да, было тепло. Да, было влажно. Тело работало, пульсировало. Но где же тот огонь, о котором шептались в казарме? Где это «забвение»? Вместо него был только усиливающийся контраст: жар между ног — и ледяная пустота за грудной костью. Он смотрел на её склонённую голову и думал: «Я плачу за это. Я плачу, чтобы сосала, пока моя мама не узнаёт меня в лицо».       Мысль вбивалась в сознание, настырно возвращая Конни в реальность, но член на секунду дрогнул, по телу ударил слабый ток, выбивая из головы всё лишнее. С губ сорвался тихий хрип. Она заглатывала его почти полностью, трогала его яйца, и Конни осознал, что столкнулся с сильнейшим желанием выплеснуть всё то, что налилось в члене, но этого не происходило. Роза отпустила член и подняла на него взгляд. Пульсация на мгновение отступила, но при её прикосновении подушечками пальцев снова вернулась с удвоенной силой.       Она поднялась, опять посмотрела в его глаза, коротко вытерла губы большим пальцем руки, приблизилась и села сверху. Конни не знал, ему проникать в неё сейчас или нет, она чего-то ждала? Или дразнила? Желание достигало пика, ему не терпелось узнать, каково это. Почувствовать себя живым, здоровым, обычным мужчиной, а не оружием. — Не переживай, я всё сделаю, — шёпотом проговорила она, скользнула рукой в промежность, взяла в руку его член, подняла его и вставила себе во влагалище. Она садилась медленно, смотрела чётко в глаза. Его обожгла непривычная, плотная теплота. — Положи мне руки на бёдра, не стесняйся. Конни послушался. — Делай, что хочешь, малыш.       Она резко села, с губ Конни сорвался неконтролируемый хриплый стон. На миг все образы — бледное лицо матери, бесконечная грязь канавы, усталые глаза Жана — схлопнулись и вылетели прочь, вытесненные одним-единственным, примитивным сигналом: Тепло. Чужое. Живое. На краткий миг его пронзил шок от того, что он всё ещё может чувствовать. Роза выгнулась назад, двигалась быстро, влажность влагалища еле слышно хлюпала от её движений, она стонала, громко, прикусывая губу, томно закрывая глаза. Конни сжимал руки на её бёдрах, а после, поймав волну возбуждения, поднялся выше, он сжал её грудь, набухшие соски, она вскрикнула от наслаждения и положила руки ему на грудь, наклонилась чуть вперёд.       Рыжие волосы спали с её плеч, трясясь от каждого толчка. Конни отвечал, он двигал бёдрами, почти вжимая себя в неё. Его ладони гуляли уже вольно по её телу, опустились на ягодицы, сжимали их, сисеки тряслись от интенсивности движений, и Конни казалось, что больше не было этой сраной войны за окном прокуренного борделя, не было болезней и смертей. Только эта шлюха, скачущая на его члене с театральным стоном, удовольствие и наслаждение, гуляющее в мошонке и груди.       — Стой, — чуть хрипя сказал он и остановился, — хочу сам, — он приподнялся, член выскользнул из её влагалища. Роза послушно перевернулась и легла на спину. Конни навис над ней, его тень поглотила хрупкую фигуру на красном белье. Он грубо раздвинул её бёдра, и она, без звука, поддалась, открывшись ещё шире. Он вошёл резко, не находя места нежности в своём сжатом в кулак теле. И больше не было тепла, не было стыдливого волнения. Была только плотная, чужая плоть. Она вскрикнула, выгнувшись, и этот звук, наконец, заглушил в его голове тишину лазарета. Этот стон показался ему искренним. Не тем же наигранным, какой был ранее, а, будто бы, настоящим.       Конни двигался с нарастающей яростью, ощущая, как каждый толчок отдаётся в висках глухим стуком. Звук её стонов смешивался со свистом дождя за окном и гулом в его собственной голове. «Живой, — думал он, сжимая её бёдра так, что пальцы впивались в кожу. — Чёрт возьми, я ещё живой. Чувствую это. Чувствую хоть что-то, кроме этой проклятой пустоты». Слышал её громкий тонкий стон над своим ухом, а не проклятую тишину могил и последствий войны. Он больше не целовал её. Прижался к её шее, к плечу, дышал горячим паром, пытаясь согреться о чужое тело, как о костёр в степи, а после примкнул губами к груди. Конни ускорялся. Напряжение в члене росло, жидкость влагалища пахла на удивление приятно. Мокро, он почти скользил с каждым толчком. Роза сжала на его заднице ноги и прижала ещё ближе к себе.       — Только помни, капитан, — сквозь стон говорила она на ухо, — кончать куда угодно, но не внутрь. — Сразу после Роза засосала мочку уха. По телу прошли мурашки.       Её руки скользили по его спине: бугры заживших переломов, какие-то шрамы от незаживших травм, впадины там, куда прилетали особенно тяжёлые атаки. Роза чуть впивалась в его спину острыми ноготками, но вместо боли он ощущал наслаждение. Он не робот. Живой. Конни, к своему ужасу, почувствовал, как под этими касаниями в нём просыпалось не просто желание, а жажда признания. Не как героя. Не как солдата. А просто как человека, чьё тело помнило каждую боль. Мужского тела.       В самый разгар, когда она откинула голову назад, а глаза прикрыла в наслаждении, свет лампы упал на её шею, и он увидел тонкий, почти невидимый шрам под челюстью — старый, аккуратный, похожий на след от ножа. И в этот миг её стон сорвался, потеряв театральность, став коротким, надорванным и настоящим. Конни замер. Он увидел не проститутку Розу, а другую девушку, которая тоже где-то, когда-то, получила свой шрам и теперь пыталась выжить в этом жестоком мире. Эта мысль ударила в него с такой силой, что ярость и отчаяние внутри на миг расступились, оставив лишь леденящую жалость — к ней, к себе, ко всем им.       Конни не знал, как понять, что скоро кончит. Он двигался, забывшись обо всём. Со лба упали первые капли пота, и вдруг член сильно запульсировал, яйца напряглись. Сейчас? Он не мог остановиться, продолжал долбиться в тонкие бёдра Розы. Он уже почти не чувствовал удовольствия, его тело само, короткими рывками, выталкивало из себя напряжение.       — Выходи, — тихо говорила она. — Живо! — сорвавшись на стон, выкрикнула она.       Обилие жидкости, выходящее из влагалища, его удивило, она сжалась и сильно вцепилась в него ногтями, утыкаясь в его шею носом. Она кончила? Или нет? Конни вышел. Мощные непроизвольные сокращения мышц таза и простаты сопровождались обильными струйными выделениями спермы, которая потоком заливала ей живот, и грудь, и простыни. Тело резко обмякло, и Конни упал рядом, тяжело дыша. Между сокращениями, доли секунды наслаждения заставляли его улыбаться сквозь сбившееся дыхание и протяжный утробный стон.       Мгновение физической разрядки длилось одно-два удара сердца. А потом... потом тишина лазарета снова обрушилась на него с утроенной силой, приправленная теперь запахом чужих духов, пота и спермы. Тело билось в наслаждении и приятной усталости, но внутри прояснилось с леденящей ясностью: ничего не изменилось. Мама всё так же его не узнаёт. Война внутри стен всё так же идёт. Он просто стал ещё грязнее, ещё более разбитым.       Роза наклонилась над ним и провела ладонью по его груди — один раз, быстро, почти как прощание. Жест был настолько неожиданным и не вписывающимся в «услугу», что Конни аж перехватило дыхание.       — Тяжело вам, капитанам, — тихо, себе под нос, сказала она, и в её голосе не было ни лести, ни насмешки. Наверное, она видела таких, как он, сотни раз. Потом она снова стала Розой — проституткой, которая уже готова принять очередной член в свою промежность. Но эти слова остались в нём тёплым, болезненным осколком чего-то настоящего посреди всей этой грязи.       — Ничего, первый раз всегда быстро, — тихо добавила Роза и легла на бок, подперев голову рукой. — Хочешь ещё раз? Времени у тебя много.       — Хочу, — Конни приблизился, на автомате взял край простыни, вытер сперму с её тела и лёг на упругую грудь. Голова была пуста, в теле — тяжёлая вата. Единственное, что оставалось ясным — нужно тепло, и нужно сейчас же. — Хочу спать. — Конни прижался плотнее к голой груди Розы, почти касаясь губами соска, и закрыл глаза. Дыхание ещё не восстановилось.       Она обняла его голову. Её пальцы теперь медленно и почти невзначай водили по его коротко остриженным вискам, как будто разглаживая невидимую складку.       — Спи, капитан. — Она на мгновение замерла, её профессиональная расслабленность сменилась настороженной неподвижностью. Потом её тело мягко обмякло, приняв его тяжесть, а её собственное дыхание, ранее подстроенное под театральные стоны, стало глубже и ровнее.       Сколько он проспал, Конни не понимал. Сознание постепенно пробуждалось, он уже слышал дыхание, понимал, что лежит на кровати в борделе, но глаза ещё не открывал. Он проснулся от того, что Роза осторожно высвобождала свою руку из-под его головы. Думая, что он уже опоздал в штаб, Конни подскочил, и ему в глаза сразу ударил свет из-за красных штор. Лучи пробирались настойчиво. Уже утро.       Конни поднялся, не глядя на неё. Одевался молча, почти на автомате, как собирал когда-то винтовку на время. Каждое движение давалось с усилием, будто тело сопротивлялось возвращению в форму капитана. Надел мундир — ткань казалась чужой, грубой, пахнущей не им. Оно и неудивительно. Провинилось уже борделем. Возможно, в казарме заметят не только его отсутствие, но и мундир не первой свежести, от которого будет нести новым душком.       Роза сидела на кровати, кутаясь в халат, и смотрела на него тем же отстранённым, профессиональным взглядом, что и вчера. Конни нащупал в кармане оставшиеся монеты.       Он положил их на тумбочку, рядом с потухшей лампой, щедро, сверх меры. Откуп за тишину, за тепло, за время, когда он не был капитаном Спрингером.       — Спасибо, — хрипло бросил он в пространство, не обращаясь конкретно к ней.       — Приходи ещё, я буду тебя ждать, — она легко кивнула головой.       Конни вышел из борделя максимально быстро. Часы он не заводил, потому стрелки остановились и больше не показывали времени. Ему надо было срочно в штаб, срочно на сбор. Что сейчас происходит? Его ищет Армин или нет? На улице дождь сменился колючей, промозглой моросью. Он оседлал свою лошадь, оставленную у забора, и тронул поводья. Город проплывал мимо, как декорация к плохому сну. В его носу всё ещё стоял сладковатый запах парфюма и пота, перебиваемый теперь запахом мокрой земли, лошади и дыма из труб. Он бил лошадь поводьями, стараясь ускориться как можно сильнее. Он впервые потерял счёт времени за последние годы.       Как только он доскакал, увидел, что на базе царила тихая, деловая суета. Конни сдал лошадь конюху и направился к казарме, чувствуя, как на него ложится шкура службы, плотно прирастая к коже. В дверях он почти столкнулся с Райнером.       — Вот он, — Райнер скрестил руки на груди и осмотрел Конни с ног до головы внимательным, слишком понимающим взглядом. — Выспался, — вдруг выдал он. Конни промолчал, пытаясь протиснуться мимо. — Похоже, даже... помолодел, — продолжил Райнер, и в его низком голосе проскользнула едва уловимая, горькая ирония. Он не спрашивал «где был». Казалось, видел и даже понимал. Видел эту специфическую пустоту в глазах, эту обмякшую решимость в плечах. Видел, потому что, возможно, и сам не раз смотрел в ту же бездну и искал то же самое, временное забвение. Конни остановился, спиной к нему.       — Есть приказ от Армина? — Глухо спросил он, смотря куда-то в одну точку на стене.       — Есть. — Райнер вздохнул. — Только для Жана и той девчонки-новобранки. На разведку в город, глянуть на ситуацию с этим культом. Мы с тобой... — он сделал паузу, — остаёмся ждать. Прикрывать тылы. Как всегда.       Конни кивнул, не оборачиваясь, и прошёл в казарму, чуть выдохнув от облегчения. Есть время привести себя в порядок. Хотя бы просто отмыться. Он сбросил плащ на койку и сел, уставившись в сложенные ладони. Тело помнило тепло и мягкость Розы. Долг требовал собранности и ожидания. Он изменился. Не помолодел, как считал Райнер. Конни бы сказал, что он опустел. И теперь эту пустоту предстояло заполнить чем-то ещё. Может быть, ненавистью. Может быть, терпением. А может, просто готовностью сделать то, что прикажут, когда прозвучит неизбежный взрыв.

***

      Жан стоял у окна старой комнаты штаба, в которой они когда-то, совсем зелёными, сидели с ребятами из сто четвёртого кадетского корпуса, заложив руки за спину. Сигансина медленно просыпалась под тяжёлым, мутным небом — серые крыши, редкие фигуры на улицах, дым из труб, будто город всё ещё не был уверен, имеет ли право жить дальше. Взгляд быстро зацепил прискакавшего в панике Конни, который отдал свою лошадь и бросился к казармам, а после перевёл взгляд на горизонт, откуда поднималось всё выше солнце.       — Жан, — послышался голос за спиной.       Он обернулся. В комнате, помимо него, были двое: Армин и Элис. Арлерт стоял у стола, опершись ладонями о край, — спокойный, сосредоточенный, но в глазах его таилась знакомая тревожная глубина. Элис держалась чуть в стороне. Уже не в форме — в простой, аккуратной одежде, явно своей: тёмная юбка, светлая рубашка, плащ, видавший не один сезон. Ничего лишнего, ничего, что могло бы привлечь внимание прохожих.       — Я не буду тянуть, — сказал Армин. — Культ расползается быстрее, чем мы ожидали. Нам нужны живые наблюдения, своими глазами увидеть, что происходит в городе, а не читать отчёты патрульных.       Он перевёл взгляд с Жана на Элис.       — Вы двое пойдёте в город. Сегодня. Без формы, без сопровождения. Слушайте. Смотрите. Запоминайте имена, места, формулировки. Особенно всё, что связано со «Страдалицей», «Искупителем» и теми, кого называют «Сомневающимися». В контакт не вступать. Если станет опасно — уходите сразу. Обойдитесь, пожалуйста, без драк, массовых стычек и в принципе без какого-либо привлечения внимания к Разведкорпусу.       — Легенда? — коротко спросил Жан.       — Родственники. Брат и сестра, — ответил Армин без паузы. — На рынок. Вернуться до заката. — Он потянулся к столу и протянул Жану несколько мелких, потрёпанных банкнот. — Легенда должна работать на вас. Вы — брат и сестра с окраины, ваша старшая сестра овдовела после Гула, потеряла веру. Вы ищете для неё утешения, смысл. Спросите, где та самая часовня. Спросите, как присоединиться к молитвам за… Страждущую. — Он сделал микроскопическую паузу, избегая имени Микасы. — Смотрите не только на слова. Смотрите на реакцию. Кто отшатнётся, кто зажжётся. Это важнее любых рапортов.       Жан медленно взял деньги, ощущая их грубую бумагу. Раньше задания были проще: найти, убить, спасти. Теперь надо было играть, лгать, выманивать чужие больные тайны.       — Понял, — кивнул он, и в его голосе он сам уловил нотки горечи. — Будем искать «утешение».       Элис пошла к двери почти сразу и у самой двери остановила взгляд на Жане.       — Я сейчас переоденусь и выйду, — ответил он на её немой вопрос.       — Хорошо, я тогда буду ждать у главного входа.       Элис закрыла дверь, и Жан смог наконец выдохнуть и пройти к шкафу, в который когда-то закинул свою гражданскую одежду.       — Как Микаса? — тихо спросил Армин и опустился в кресло.       — Молчит, — коротко ответил Жан, стягивая с себя форму. — Раны заживают, даже массу начала набирать, тело уже не выглядит как скелет, но она будто совсем потеряла дар речи. — Он на мгновение остановился, смотря на сложенную кофту на полке.       — В чём дело? — спросил Армин настороженным голосом, будто заметив в Жане дрожь, то, как его пальцы остановились всего на миг, стоило вспомнить Микасу.       — Я сам себя ненавижу за это, Армин, — коротко сглотнув, проговорил Жан и всё же взял кофту и натянул на себя. — Ненавижу за то, что мне приходится делать, и ещё больше за то, что я не могу ей помочь.       — О чём ты говоришь? Ты её с того света вытаскиваешь, — тут же возразил Армин. — Это должен был делать я, как самый близкий её друг, но…       — Нет, — покачал головой Жан. — Ей было бы больнее. Ты по факту её семья, даже не знаю, что бы она ощущала, если бы ты… — он не договорил, не хотел поднимать эту тему, не хотел вдаваться в подробности, но по понимающему взгляду Армина Жан понимал, что он мог и не продолжать. — А я… ну, — он искал слова. — Просто друг с училища, у нас никогда не было той близкой связи, как у вашей тройки. Так что сиди в штабе и делай свою работу…       — Пока моя семья умирает? — договорил за него Армин.       — Тебя никто здесь не сможет заменить. Я думаю, где-то глубоко в сознании она это понимает, — Жан, наконец, расслабил плечи. — Я больше боюсь, что это лечение не поможет. Она всё ещё помнит этого чёртова Йегера, постоянно сжимает этот проклятый шарф. Уже не плачет, но иногда мне кажется, что эти кошмары и слёзы были лучше этого постоянного молчания, будто она уже умерла, но тело не разлагается.       Жан схватил с полки небольшой сельского вида берет и натянул его на себя. Козырёк закрывал лицо, пышные бока, явно говорящие о неподходящем размере, почти полностью закрывали голову. Он надеялся, что так будет меньше привлекать к себе внимания. Особенно в компании молоденькой девушки.       — Это действие лекарств. Вайс уверен, что после этого отрешённого состояния её нервная система восстановится и она сможет…       — Я знаю, знаю, — Жан захлопнул дверцу шкафа и повернулся.       — Нам надо как-нибудь собраться всем вместе, — вдруг перевёл тему Армин, моментально поняв, насколько детали лечения Микасы болезненны для Жана. На лице Армина показалось подобие улыбки. — Как раньше.       Жан кивнул, но больше ничего не ответил. Он медленно прошёл к двери, ухватился за ручку и вышел из кабинета. Правда была в том, что сам Жан не знал, поможет ли это собрание друзей-ветеранов. Вдруг этот сбор сделает только хуже? Он шёл по коридору и уже видел возле выхода с базы Элис. Она еле заметно улыбнулась. Обменявшись короткими взглядами, они вышли на свою совместную миссию, где ни в коем случае не должны были выдать себя и свои цели.       Город принял их равнодушно. Утренний поток людей нёсся мимо, не задерживая взглядов: торговец с тележкой, доверху нагруженной ржавыми гвоздями и жестью, кричал что-то о скидках на кровельное железо; двое рабочих тащили здоровенную балку, посылая друг друга по матери; женщина с корзиной тухлой рыбы косилась на них с подозрением, но тут же отводила взгляд. Жан шёл чуть впереди, привычно отмечая возможные укрытия, узкие проходы, подозрительные лица. Роль брата сидела на нём непривычно, но он держался уверенно. Элис шла рядом, иногда на полшага позади. Со стороны — тихая, сдержанная девочка с опущенным в пол взглядом, но Жан знал: она видит не меньше его.       Рынок гудел, как растревоженный улей. Запахи рыбы, пряностей, сырости и самих людей — от кого парфюма, от кого перегаром или потом — смешивались в тяжёлый, почти удушающий воздух. И среди этого шума — слова. Обрывки фраз, шёпот, полунамёки, перебивающие друг друга.       — ...картошка нынче гнилая, вся, сплошная гниль...       — ...в воскресенье, у Древа, слышал? Особое моление...       — ...три за пятачок, дороже не дам, сам еле концы с концами...       — ...говорят, настоящую реликвию принесут, от самой... знаешь, от Неё...       — ...страдания очищают, так в часовне сказали... А ты хлеб бери, не капризничай...       Они миновали рыбные ряды, и запах сменился — теперь пахло ладаном и спёртой бедностью, как от старой бабки. В тупичке, образованном стеной склада и забором, ютился не ларёк, а нечто вроде шаткой полки под рваным брезентом. На грязной ткани были разложены «реликвии». Не афишируемые, но узнаваемые для своих: ржавые гильзы с выцарапанными символами Йегера, обугленные щепки с якобы пепелища Либерио, тряпичные куклы с чёрными волосами и алым шарфом. И цены. Невысокие, посильные для бедноты, что делало их ещё отвратительнее — страдание превращалось в мелкую монету. В бизнес, который капал в неизвестный бюджет. Жан не верил, что вырученные средства шли на помощь простому народу. Он даже не сомневался в том, что все деньги шли Форстеру и вооружению йегеристов.       За «прилавком» сидел подросток с пустым, не по годам усталым лицом, в котором Жан узнавал себя и своих товарищей после очередной вылазки за стены или операции с бессмысленными жертвами. Он не зазывал, лишь водил тусклым взглядом по прохожим, словно выискивая не покупателей, а единоверцев.       — Смотри, — тихо сказала Элис, едва шевеля губами. — Обрядник низшего круга. Собирает на «поддержку семьи Страдалицы». Так в отчётах писали.       Жан почувствовал, как у него свело скулы. Его Микаса, её горе, её медленное умирание — всё это было здесь, превращено в сувенир для тёмного алтаря в чьём-то углу. Непроизвольно он сжал кулаки, отфильтровывая речи вокруг себя, он искал детали. Элис, словно почувствовав это, чуть приблизилась — не касаясь, но так, что расстояние между ними почти исчезло. Он уловил это движение боковым зрением и с неожиданным раздражением понял, что оно его... успокаивает.       У овощной лавки две женщины переговаривались, перебирая морковь:       — ...прядь волос, представляешь? От самой Хранительницы. Сказали, в воскресенье покажут.       — Тьфу, чушь. Главное — за мукой сходи, а то опять подорожает. Да не болтай тут лишнего. Сейчас за этим следят, слышала, вчера двоих на улице Лесной забрали... за «непочтительный разговор».       Жан сделал вид, что рассматривает потрёпанные яблоки, но челюсть его на мгновение свело. Горожане присваивали, дробили на реликвии живого человека, и даже в этом священном воровстве соседствовали с заботой о муке и страхом перед обыденным арестом.       Бросив рассматривать яблоки и слушать разговоры у лавки, Жан и Элис свернули к главной площади — месту, где жизнь била ключом посерёдке серых стен. Здесь было просторнее, и шум был иным — не торгашеским, больше публичным. У давно не работавшего, заросшего тиной фонтана толпился народ. В его центре виднелось Древо. Жан отметил, что оно чем-то напоминало Пути или то дерево, у которого был похоронен Эрен. Только выковали его из железа. Ужасно безобразно из холодного тёмного металла. Уличный проповедник, взлохмаченный, с воспалёнными глазами, надрывал голос, перекрикивая гомон:       — ...и раны святых не должны заживать! Ибо в боли — наша память, в боли — наша сила! Кто предлагает забвение — тот предлагает предательство!       Толпа гудела одобрительно, но не все. Кто-то слушал, заворожённый, кто-то крутил у виска, а большинство просто спешило по своим делам, отмахиваясь от слов, как от назойливых мух. У края площади играли дети, гоняя тряпичный мяч. Их звонкие крики — «Дай пас!», «Я в домике!» — резали ухо на фоне хриплого пафоса проповеди. И вот, проносясь мимо, запыхавшийся мальчуган лет восьми крикнул своему приятелю:       — Завтра не играем! С родителями в часовню Йегера идём, служба будет! Опять стоять придётся...       Элис встрепенулась, её взгляд метнулся к Жану. Вот оно. Простое, бытовое, страшное. Культ входил в расписание, в семейный долг, в детское «надо». Жан почувствовал, как внутри поднимается тяжёлая, глухая ярость, на этот раз смешанная с леденящим ужасом.       Жан вдруг ощутил взгляд. Из тени арки напротив, из-под вывески починочной мастерской, за ними наблюдали. Мужчина — ничем не примечательный, в потрёпанной куртке, но слишком неподвижный, слишком внимательный. Он не смотрел на проповедника, не следил за детьми. Его маленькие и острые глаза, как булавки, были прикованы к ним, будто он видел под одеждой простых горожан служивых разведчиков.       — Капитан, — почти беззвучно, лишь движением губ, сказала Элис.       В следующую секунду она прижалась к нему, обхватив его руку. Не резко — естественно, будто испугавшись толкотни или потерявшись. Её пальцы впились в его предплечье с силой, которой не было в её робком облике. Жан почувствовал тепло её ладоней даже сквозь ткань рукава — сухое, живое, чужое.       — Мне кажется, нас вычислили… или вас узнали, — прошептала она, притворяясь, что прячет лицо у его плеча. — У арки. Он следит. Думает... или знает.       Жан наклонил голову, делая вид, что что-то говорит ей на ухо, и положил свою ладонь поверх её пальцев — якобы успокаивая. Жест вышел грубоватым, по-братски, но он отметил, что, возможно, это и к лучшему.       — Уходим. Медленно, — выдохнул он, и его губы почти коснулись её щеки. От этого неожиданного соприкосновения её немного дрогнуло, что тут же заметил Жан, но не стал придавать значения или отталкивать её. Наоборот, прижал к себе сильнее, и так же они пошли в сторону перекрёстка, желая побыстрее скрыться за домами.       Они уже собирались свернуть к переулку, когда путь им преградил мужчина. Не тот, что следил, другой — с гладко выбритыми щеками и слишком чистым, хоть и поношенным, плащом. Больше Жана раздражала в нём слишком натянутая улыбка, до жути мирная и доброжелательная на фоне обезумевшего взгляда параноика.       — Простите за беспокойство, брат, сестра, — голос звучал сочувственно, сладко. Он обращался как к людям из своего же культа, как к тем, с кем он делил религию и помыслы. — Вижу новые лица у Древа Скорби. Ищущие? Потерянные?       Жан почувствовал, как за его спиной замерла Элис. Он на мгновение опустил голову, изображая смущение, и уткнулся лбом в его плечо.       — Наша старшая сестра… после всего, что было… не находит покоя, — сказал Жан, выдавливая из себя деревенскую грубоватость. — Говорят, здесь, у Древа, людям легче.       — Ах, так вы слышали! — глаза мужчины зажглись внутренним, неприятным огнём. — Значит, сердце само привело вас. А откуда будете, если не секрет?       — С хутора за Тростом, — быстро, чуть перебивая, вступила Элис, робко пряча взгляд. — После наводнения земли не родит, родители погибли… — её голос дрогнул, и это прозвучало на удивление правдоподобно.       Мужчина кивал, оценивающе глядя то на неё, то на Жана.       — Общая доля, общая скорбь, — прошелестел он. — Приходите в воскресенье на вечернюю службу. Услышите Глас Истины. Увидите… даже прикоснётесь к настоящей святыне. Многие тогда обретают покой. — Его взгляд вдруг стал острым, как шило. — Только, чур, не болтать лишнего. Некоторые, знаете ли, не одобряют наше… братство. А йегеристы, хвала и почёт, поддерживают.       Он легко коснулся плеча Жана, словно благословляя.       — Мы будем рады проникнуться великим, — тонко, почти с надеждой, заговорила Элис и медленно, всё ещё цепляясь за руку Жана, кивнула. — Мы с братом будем благодарны, скажите, какая часовня? Чтобы не заплутали, случаем, в чужое нам место.       — Конечно, сестра, часовня, что у старых внутренних ворот Марии. Красивая, большая, не пропустите. Её йегеристы отстроили, хвала им и почёт. Приходите. Сразу после заката.       — Спасибо, — Жан поклонился, желая как можно быстрее разорвать с ним зрительный контакт. Элис поклонилась рефлекторно следом за Жаном.       — Буду вас ждать, наши брат и сестра, — он кивнул и поспешил удалиться, заметив, как дети пнули мяч в сторону Древа Скорби.       — Вербовщик, — выдохнула Элис, когда он скрылся. — «Прикоснётесь к нашей святыне»… они же не могут…       — Могут, — отрезал Жан с ледяным тоном в голосе. — Думают, что могут. — Жан с хрустом сжал кулак, как услышал новые голоса за спиной.       Они двинулись прочь, не ускоряя шага, чтобы не вызывать лишних подозрений, а после и вовсе растворились в толпе, уходящей с площади. Только в узком, пахнущем помоями и сыростью переулке, где шум жизни остался позади, Элис разжала руку и отступила. Слишком быстро, почти отпрыгнула.       — Простите, — сказала она, глядя куда-то в стену, покрытую граффити со стилизованным Хребтом титана, чему не придала значение, решив, что разрисовали всё те же дети с площади, которых родители заставляли верить в мученика и святыню. — Так было... убедительнее. На площади.       Щёки её слегка порозовели, и она нервно поправила прядь волос за ухо. Жан на мгновение задержал на ней взгляд. В этой растерянности не было расчёта, не было игры. Была девушка, смущённая внезапной близостью с командиром. Его это даже немного позабавило, будь он моложе, в годы своего кадетства, наверное, отреагировал бы иначе, но сейчас решил просто пропустить.       — Ничего, сработало же.       — Это ещё не всё, капитан, — Элис говорила тихо, но чётко, глядя на граффити, будто зачитывая доклад. — У кузницы. Я видела, как двое мужчин грузили ящики в телегу. Не продукты. Ящики были стандартные, армейские, маркировка «СОП. Склад №3». Один из них сказал: «Отвезти к Древу до заката, для воскресной службы пригодятся». Жан резко повернулся к ней. Склад Силы Обороны Парадиза. Оружие? Взрывчатка? «Пригодятся» для службы?       — Ты уверена?       — Абсолютно. И ещё… — она наконец посмотрела на него, и в её глазах было то же холодное понимание. — Тот вербовщик. Когда он говорил о «некоторых несогласных», он не имел в виду йегеристов, это понятно, СЛК тут ни при чём, они почти не вылезают в массы, КВБ слишком безобиден, они разбирают проблемы, которые не касаются армии, поэтому… мне кажется, он намекал на нас, разведчиков. Он сказал это с таким презрением. И, капитан… — она снова отвела взгляд, — …мне кажется, или я просто… — она немного запнулась и снова покраснела, после тряхнула головой, будто отбрасывая всё лишнее, и продолжила говорить: — мне кажется, он вас узнал. Может, на воскресную службу пойдут только новобранцы? Скажем, я и Верд.       — Забудь, — его голос прозвучал резче, чем он планировал. Он видел, как она слегка вздрогнула, и вдруг почувствовал укол угрызения совести. Жан решил смягчить тон, но не менять сути. — Это не обсуждение. Вы с Вердом — зелёные новобранцы. Неподготовленные. Отправить вас туда — всё равно что скормить живца акуле. Даже не поймёте, когда вас начнут разделывать.       Жан сделал небольшую паузу и устало выдохнул, давая этим жёстким словам осесть. Он чётко видел, как её подбородок непроизвольно поднялся, и вовсе не в знак покорности, а обиды и готовности спорить, бороться за то, что она не бесполезная и тоже может быть воином. Жан видел нечто похожее в Армине, когда у того не получались физические упражнения, атаки на титанов, но он старался изо всех сил показать, что горазд не только на стратегии и планы за бумажками.       — Ты мыслишь правильно, — признал Жан, чтобы не давить её полностью. — Нужны новые лица. Но не ваши. И не сейчас. Твоя задача — не предлагать себя в расход, а докладывать то, что видишь. И ты это сделала блестяще. — Жан старался вложить в свои слова столько искренности, насколько только мог, а после положил ладонь ей на плечо, чувствуя под пальцами острые, хрупкие плечи. — Про армейские ящики… это уже серьёзно, если там оружие, то вероятность очередного бунта высока. Насчёт того вербовщика… — Жан задумался, чуть отведя взгляд. — Может, и узнал. А может, просто почуял в нас «несогласных» по запаху. Неважно. Он уже доложил о нас. Значит, «Древо» теперь знает, что у него появились незваные гости. Им это не понравится.       После небольшой паузы и блеска понимания в глазах Элис он опустил руку и повернулся, чтобы идти дальше, но на секунду обернулся, глянув на неё поверх плеча.       — А твоя идея насчёт внедрения… — он произнёс это слово с лёгкой, усталой горечью, — …мы её обсудим с Армином. Но если что — ты будешь в самом хвосте списка кандидатов. Потому что ты умеешь слушать и видеть, а это сейчас важнее всего. Идём. Армин должен услышать это всё немедленно.       Они пошли обратно уже другим маршрутом в полной тишине. Жан и Элис шли уже не как брат с сестрой и даже не просто как капитан и рядовой. Они шли как два разведчика, несущие в штаб слухи: город обрёл новых идолов.