Глава двенадцатая. Прядь

      Близился вечер. Операция закончилась, с плеч хоть немного спал груз напряжения и давления от взгляда народа, того вербовщика и, казалось, даже простого рыночного запаха, в котором они искали подвох в каждой фразе и мелькнувшей тени. Жан и Элис уже вернулись в кабинет Армина. Главнокомандующий выглядел так, будто всё время их отсутствия лично разгружал ящики. Испарина на лбу, мешки под глазами от уже хронического недосыпа, бледность и сухость губ.       Жан перевёл взгляд на тумбу возле его стола и заметил несколько полных и уже явно остывших кружек чая. Он снял мундир, остался в одной белой рубашке с небольшой нашивкой «Крыльев свободы» на груди. Жан и Элис только что закончили доклад. Слова, выдавленные сквозь зубы, оседали в комнате тяжёлым осадком. Реликвии на рынке. Ящики со склада. Вербовщик со сладкими речами и пустыми глазами. Часовня у старых ворот. «Святыня».       Армин не перебивал, просто слушал, уставившись в одну точку на столе. Лицо оставалось непроницаемым, словно высеченным из камня, абсолютно бесэмоциональным от вечной усталости, но по едва уловимой дрожи мышцы на скуле Жан понимал: здесь, в этом кабинете, в голове стратега уже выстраивались план и пути отхода. Когда последнее слово затерялось в тишине, Армин медленно поднял голову.       — Мы — «Сомневающиеся». Еретики. — Он тяжело вздохнул и перевёл взгляд на одну из бумаг на своём столе, которую, будто бы, забыл подписать ещё днём.       После короткой паузы он отодвинулся от стола, и в его движениях появилась та самая стальная, неумолимая решимость, которую Жан видел перед самыми безнадёжными операциями.       — Надо увидеть это своими глазами. Услышать, о чём они молятся. Понять, на что клюёт толпа. — Армин посмотрел на Жана, потом на Элис. — Мы идём туда. На воскресную службу.       Жан кивнул — приказ был ожидаем.       — Я иду с вами, — спокойно заявил Армин, и Жан ощутил, как его дрогнули от мимолётного спазма. Это слишком абсурдно.       — Ты? — Жан не смог сдержать удивлённый выдох. — Арлерт, ты — главнокомандующий. Тебя могут…       — Узнать? — перебил Армин. Его губы тронула холодная, безрадостная усмешка. — Они уже знают моё имя. Называют «предателем Элдии», гонявшимся за призраком мира. Мне нужны факты из первых уст. Только так я смогу понять, с чем мы имеем дело. Я должен увидеть это.       Армин перевёл взгляд на Элис. Девушка замерла под тяжёлым, оценивающим взглядом, вытянувшись в струнку.       — И рядовой Элис идёт с нами, — добавил Армин.       В кабинете воцарилась гробовая тишина. Жан почувствовал, как по спине пробежал холодный спазм от непонимания действий Арлерта. Он всегда доверял его стратегии и тактике, не спорил, верил в его светлую голову даже в моменты полного отчаяния, но сейчас в его груди скребли кошки.       — Армин, нет, — почти резко возразил Жан. Резче, чем он планировал. — Она новобранец. Зелёная. Её там… Это не проверка патрульных, это очень опасно. Её раздавят, или вычислят, или…       — Мы с тобой тоже были новобранцами, — холодно, без повышения тона, парировал Армин. Его глаза сузились, в них вспыхнул отблеск давнего кошмара, который они, сопляки из сто четвёртого, испытали в день прорыва стены Роза. — Когда нас, мясо, бросили на титанов в битве за Трост. Помнишь? Мы тогда в первый раз вступили с ними в бой. Такие же, как она, зелёные. Даже, вроде, младше. — Армин перевёл на неё короткий взгляд. — И выжили. Потому что кто-то рискнул.       — Это не Трост! — сорвался Жан, с силой ударив ладонью по краю стола. Звук гулко отозвался в тишине. — Там не титаны, Армин! Там — люди. С мозгами. С ненавистью в головах. И она… — он махнул рукой в сторону Элис, не глядя на неё, — …она ребёнок. В её глазах всё ещё есть вера в чёртову сказку о справедливости!       — Я беру её не как приманку, Кирштайн, — голос Армина стал низким, почти ледяным, а в глазах мелькнула ярость, которую Жан не сразу заметил. — Я беру её как наблюдателя. У неё свежий взгляд. Она может заметить детали, которые мы с тобой, обожжённые, уже не видим. Она увидела ящики. Она запомнила маркировку. Это полезно.       — Полезно для тебя или для неё? — прошипел Жан и лишь на секунду осознал, что сказал. Он перешёл черту, он перестал видеть разницу между полезностью операции и каждого отдельного солдата, забыл о том, что чувства и личные мотивы каждого — ничто, когда на кону успешность операции, вопрос выживания, вопрос победы.       Армин встал. Тень его фигуры показалась слишком огромной, давящей на всё пространство кабинета, давая понять Жану, насколько он ошибся, насколько поддался эмоциям, насколько отступил от своего вечного прагматизма, лишь на минуту вспомнив трупы совсем молодых ребят, раздавленных под стопами войны.       — Это — приказ, капитан, — чётко, не допустив ни малейшего возражения, отчеканил Армин.       Приказ. Как удар прикладом. Воздух вырвался из лёгких Жана с шипением. Вся его ярость, вся тревога, вся отцовская, да, чёрт возьми, именно отцовская, жалость наткнулись на эту гранитную стену воинского устава. Он не мог перечить главнокомандующему. И Армин только что дал ему понять, что не станет слушать. Жан стиснул зубы до боли. Челюсти свело так, что казалось, кости вот-вот лопнут.       Жан опустил взгляд и коротко кивнул. Он подчинится. Как делал всегда. Как подчинялся Эрвину, зная, что тот ведёт всех в ад. Подчинялся Ханджи, зная, что она идёт против системы, которая могла их размолоть. Покорность старшему по званию стала его проклятием и клятвой верности.       Элис, стоявшая всё это время как статуя, едва заметно приподняла подбородок. Слёз не было. Страха — тоже. В её широко открытых глазах, уставленных на Армина, вспыхнула искра жёсткого, почти ликующего принятия. Её губы дрогнули, сложившись в хрупкую, торжествующую улыбку. Её взяли. Не как девочку для прикрытия легенды. Как солдата. Стоящего солдата. Полезного солдата.       Армин кивнул, его взгляд стал чуть менее ледяным.       — Отбой в двадцать два. Подъём в четыре. Здесь, в пять. Легенду отработаем завтра. Вся подготовка тоже завтра. Послезавтра сбор в шесть утра. Гражданская одежда, простая, невзрачная. Будем семьёй. Я — старший брат. Жан — средний. Элис — младшая сестра. Всё понятно?       — Так точно, господин главнокомандующий, — чётко, без тени сомнения, ответила Элис, отдала честь идеальным салютом и тут же развернулась, чтобы уйти.       Жан зашагал прочь следом, желая убежать от себя самого в первых рядах, лишь бы не думать о том, что их ждало. Хотя бы на вечер забыться и перестать жалеть об этой вспышке эмоций при рядовом. Он прошёл не больше десяти шагов, когда услышал тяжёлый вздох Армина.       — Жан, — с усталостью и какой-то твёрдой жалостью прозвучало за спиной.       Он остановился, но не обернулся.       За его спиной послышались мягкие шаги по деревянному полу. Армин остановился рядом, тоже глядя в ту же темноту угла кабинета, куда только что смотрел Жан.       — Я понимаю тебя, — начал Армин, не повышая голоса. — Каждый раз, когда я подписываю приказ о распределении новобранцев, я вижу их лица. Те самые, что были у нас в столовой сто четвёртого. Я тоже хочу поставить их всех в тыл, на склады, в обоз. Спрятать подальше от этой… мясорубки. Я понимаю, что ты, как капитан, не хочешь терять своих людей. Я понимаю, что ты не хочешь увидеть трупы своих людей. — Он сделал паузу. — Я как командующий не хочу этого же.       Армин замолчал на мгновение.       — Но, — продолжил он, и в его тоне появилась сталь, — ты больше не смеешь спорить со мной при солдатах. При ней. При ком-либо другом, носящем военную форму. Никогда.       Жан наконец повернул к нему голову. В полумраке их взгляды встретились — один яростный, другой холодный и неумолимый. Они смотрели друг на друга не как товарищи-кадеты, не как солдаты разведки, не как выжившие после гула земли. Как равные, между которыми целая пропасть из устава и чёткой военной иерархии.       — Наедине мы — друзья, — сказал Армин. — Мы — семья. Оставшаяся в этом дерьме. Ты можешь кричать на меня, бить кулаком по столу, тыкать мне в лицо мои ошибки. И я буду слушать. Потому что именно для этого ты мне нужен. Чтобы не дать мне превратиться в очередного Эрвина или, что в разы хуже, в Форстера.       Армин сделал шаг ближе, и его голос стал ещё тише.       — Но перед другими — перед капитанами, перед новобранцами, перед любым, кто носит эту форму — я главнокомандующий. Единственный голос. Единственное решение. Если они увидят, что ты, мой самый близкий друг и лучший капитан, ставишь под сомнение мой приказ… они начнут сомневаться сами. И тогда у нас не будет не то что корпуса — не будет даже кучки людей, которые доверяют друг другу. Будет хаос. И мы все в нём сгинем.       Армин отвёл взгляд, уставившись в пустоту за окном. Жан долго молчал, переваривая его слова. Ярость медленно оседала, оставляя после себя горький осадок понимания. Армин был прав. Чёртов гений, как всегда, был прав.       — Значит, мне просто молчать, когда ты посылаешь детей на убой? — спросил Жан, но уже без вызова, с одной лишь усталой горечью.       — Нет, — резко ответил Армин, снова глядя на него. — Ты приходишь ко мне потом. Наедине. И говоришь всё, что думаешь. Можешь орать, можешь ударить, если я не буду тебя слушать, можешь поступить так, как поступал всегда, чтобы вправить на место мозги мне и любому другому из наших товарищей. И мы найдём другой путь. Вместе. Но решение — моё. И ответственность — тоже моя. Это моя цена за это кресло. За то, что выжил тогда, в операции за стену Марии.       Армин протянул руку, положил её на плечо Жана и несильно сжал его. Коротко, почти неловко, но в этом жесте была вся их общая история — от кадетской столовой до этого кабинета. Приходилось принимать горькую правду — теперь они командование, теперь от них зависели жизни. И они не смогут защитить каждого.       — Элис не ребёнок, Жан. Она солдат. Мы все ими стали. Нам тоже было пятнадцать, когда бросили в ад этой войны, нас никто не жалел, потому мы стали сильными. У неё есть шанс, которого не было у Марко. Шанс, что мы её прикроем. Что не бросим, как тогда нас… — Он не договорил, но Жан понял. Как тогда бросил отряд снабжения, укрывшись в штабе, оставив их без газа, когда как мясо швырнули приманкой на женскую особь под предлогом «просто проехаться и вернуться».       Жан глубоко выдохнул, лишь на минуту прикрыв глаза. Он боялся стать таким же командованием с холодной головой, для которых люди лишь ресурс. Ценный, невосполнимый, необходимый, но лишь ресурс. Гнев ушёл, оставив лишь тяжёлую, знакомую усталость.       — Ладно, — буркнул он, отводя взгляд. — Главнокомандующий. Но если с ней что-то случится… наш личный разговор будет очень долгим.       Уголок губ Армина дрогнул в подобии улыбки, лишённой всякой радости.       — Обещаю. Теперь иди. Выспись. И подготовь ей самую простую, самую потрёпанную одежду, какая найдётся. В воскресенье она должна исчезнуть в толпе. Не выделяться даже намёком на… — он запнулся, подбирая слово.       — На жизнь, — мрачно договорил Жан и, кивнув, вышел из кабинета, унося с собой тяжесть приказа и капитанской ответственности.       Коридор, погружённый в мрак, освещался лишь слабым светом единственного фонаря в дальнем конце. Он мигал, отбрасывая прыгающие тени. Жан прошёл несколько шагов, опёрся ладонью о холодную стену и закрыл глаза.       В ушах гудело от подавленной ярости и страха — старого, знакомого страха, который всегда приходил перед тем, как отправить в бой тех, кто ещё не понял, куда идёт. Того самого страха от памяти ясного понимания, что когда-то он был в рядах тех, кого точно так же бросили на передовую. Потянуть время, отвлечь, приманить, просто испытать. А там как будет.       — Капитан.       Тихий голос заставил его вздрогнуть. Жан обернулся. В свете мигающего фонаря стояла Элис. Решительно, даже приободрённо она подошла ближе. Она ждала его здесь всё время разговора с Армином, явно желая что-то сказать.       — Я… я не подведу вас, — быстро выпалила она. Элис остановилась напротив Жана и чуть наклонилась вперёд, будто пытаясь заглянуть в его опущенные глаза. — Я сделаю всё, что скажете. Беспрекословно. Я буду полезной, я…       — Элис, — устало перебил её Жан. Он оторвался от стены, поднял голову и посмотрел прямо на неё. — Я не сомневаюсь, что ты стараешься. Я вижу в тебе… — он запнулся, подбирая слова, которые жгли изнутри, — …я вижу их. Марко. Томаса. Сэмюэля. Милиуса. Мину. Всех тех пацанов и девчонок, которых сожрали титаны. Кого-то тихо, кого-то на моих глазах, когда я сидел и слушал их крики. Они даже не успели выбрать корпус. Не успели понять, за что умирают.       Он видел, как её глаза округлились, но продолжал, давя на боль, как на старую рану:       — Мы с тобой — не они, конечно. Но суть… — он коротко выдохнул. — Мы, старики, уже можем рисковать всем. Потому что внутри… — Жан постучал себя кулаком в грудь, — …тут уже пусто. Выгорело. И мне… чёртову ветерану этого ада, больно смотреть, как эта пустота начинает копиться в таких, как ты. Потому что знаю, чем это кончается. Последней мыслью молодого солдата должно быть не сожаление. Тем более не сожаление о том, что он не успел стать «полезным». Не сожаление о том, что он пошёл в армию. Понимаешь? Элис молчала. Долго. Потом её губы дрогнули в натянутую, казалось, даже счастливую, светлую улыбку. Она сияла, затмив собой тот жалкий фонарь, который, казалось, и вовсе сдох.       — Капитан Кирштайн, — произнесла она с внезапной, почти дерзкой лёгкостью. — Вы вовсе не старик. Вы… мужчина в рассвете сил!       Слова сорвались с её чуть пухлых губ и повисли в воздухе, оглушительные в своей неловкой прямоте. Жан вздрогнул. От услышанного, от увиденного в её глазах какого-то детского, наивного счастья, сменяющегося ярким стеснением. И тут же, осознав, что натворила, Элис густо залилась краской. Алый румянец залил её щёки, шею, уши. Она резко опустила глаза в пол, сжав кулаки по швам, будто надеясь провалиться сквозь каменные плиты.       Жан смотрел на это мгновенное превращение из решительного солдата в смущённую девочку. И неожиданно для самого себя почувствовал, как уголок его губ сам собой дёрнулся вверх. Не весёлая улыбка. Горькая, усталая, но — улыбка, почти что такая же смущённая. Почти что такая же, какая была, когда он увидел Микасу в той самой столовой.       — Спокойной ночи, рядовой Лангер, — сказал он мягче, чем собирался, но неожиданно перейдя на фамилию. — Выспись. Завтра будет длинный день, а послезавтра ещё и тяжёлый.       Не дожидаясь ответа, Жан развернулся и зашагал прочь по коридору, оставляя Элис одну в мерцающем свете фонаря, с пылающими щеками и новым, сложным вихрем мыслей в голове.       Жан вышел из базы, за его спиной глухо закрылись двери. Он тяжело выдохнул от упавшего на город ночного мороза. Его встретила прохлада сумерек, насыщенная запахами печного дыма, рыночной рыбы и выдохшейся за день жизни. Прохлада отрезвляла, помогая успокоиться, помогая подумать о чём-то более приятном, нежели культ, поглотивший город, недели давящего в груди чувства приближающейся катастрофы, которую он так упорно пытался остановить, но у него не получалось. Что-то утекало из его рук, и он не мог поймать эту ниточку.       Город медленно затихал: торговцы сворачивались, огни один за другим исчезали. Проходя мимо последнего ещё живого магазинчика, Жан замедлил шаг. У витрины толпилась кучка ребятни, лет восьми-девяти, тыча пальцами в стекло и выкрикивая что-то нараспев. Взрослые, спешащие домой, отмахивались, но один мужчина, улыбаясь, достал монеты и что-то купил. Мальчишка, получив маленькую коробочку, закричал от восторга так, будто выиграл войну.       Жан подошёл ближе. За стеклом, среди ниток, пуговиц и дешёвого мыла, лежали несколько тюбиков. Краска для волос. Примитивные, с кричащими этикетками: гранатово-красный, ядовито-жёлтый, неестественно синий, мертвенно-белый. Продавец, тучный мужчина с вечно уставшим лицом, монотонно бубнил заученную речь:       — С материка, новинка! Смывается за три-четыре мытья, безвредная! Для праздника, для дурачеств! Все цвета!       Ещё одна девочка выпросила у матери жёлтый тюбик, засияла как солнце, и Жан тут же вспомнил такую же сияющую в коридоре Элис. Простая, глупая, яркая радость. Радость от того, что можно на один день перестать быть собой.       «Она должна исчезнуть. Не выделяться даже намёком на жизнь», — прозвучало в голове голосом Армина. И тут он подумал о том, что, по сути, это сейчас и происходило с Микасой. Яркий, дурацкий, живой всплеск цвета в сером мире мог бы ей помочь разбавить серые будни в пустой квартире. В мире, где единственным разрешённым цветом был цвет черноты и траура. Жан протянул руку в карман, пальцами нащупал монеты и, вытащив их, протянул торговцу, указав на красный тюбик.       — Для сестрёнки, — буркнул Жан ему, чувствуя идиотскую неловкость. Тот кивнул, не интересуясь, сунул тюбик и тут же скинул монеты в жестяную коробку к остальной мелочи.       Жан пошёл дальше к дому, уже сжимая в кармане маленький, твёрдый цилиндрик. Он нёс домой возможность напомнить Микасе, что кроме оттенков войны есть и другие цвета. Он мог бы взять белый, но название «мертвенно-белый» его отпугнуло. Мог бы жёлтый или синий, но она бы их проигнорировала, как и всё остальное. Как бы он ни ненавидел красный, чёртов шарф, Жан надеялся, что она заметит эту краску хотя бы из-за цвета. И из-за него попробует что-то новое.       Заметив знакомый поворот в узкий двор, Жан прошёл по переулку, смотря, как свет фонарей терялся где-то среди голых ветвей, уже немного покрывающихся льдом и снегом. Поднявшись по ступенькам подъезда, он вытащил ключи и открыл дверь. Дома пахло лекарствами, слабым ароматом тушёнки, которую он оставил вчера. Их разбавляла затхлость застоявшегося воздуха, который не выветривался, несмотря на открытую форточку. Будто в квартире никто не жил, будто её оставили в одиночестве, пока Жан работал. И, по сути, так оно и было. Только вовсе не с квартирой.       Микаса сидела в кресле у окна, закутанная в плед, спиной к нему. Она смотрела в темнеющее небо, где зажигались первые звёзды. Не двигалась. Лишь плечи легко двигались в такт её дыхания.       — Я дома, — тихо сказал Жан, снимая плащ и ставя краску на тумбу.       Никакой реакции. Он повесил плащ, умылся ледяной водой с дороги, смывая с лица городскую пыль и тягость. Переоделся в старые, мягкие штаны и растянутую футболку. Привычные движения: зажечь плиту, достать кастрюлю, налить воды. Автоматизм, за которым пряталась тревога.       А потом Жан подошёл к ней.       — Как день прошёл? — спросил он, как делал это каждый божий день, хотя знал ответ.       Молчание. Его взгляд скользнул по комнате. Стеллаж, который он сколотил на прошлой неделе, — книги в нём стояли ровными, нетронутыми рядами. Большой зелёный цветок на подоконнике — земля в горшке иссушилась и уже потрескалась. Она его не поливала, а Жан порой забывал, когда слишком застревал в работе. Бумага и краски на прикроватном столике тоже остались нетронутыми. Жан тащил в квартиру всё, что могло хоть как-то разбавить ей дни. Последнее время она даже перестала просить отвести её на могилу. Не было даже этого странного, разрушающего нервную систему импульса.       Микаса восстанавливалась телом, но психически слишком обмякла. Теперь никак не реагировала даже на процедуры, от которых когда-то плакала и звала маму. Либо смирилась, либо сознание совсем отключилось, перейдя в режим самосохранения во имя выживания.       Жан достал краску в небольшом флаконе с кричащей красной этикеткой.       — С рынка, — сказал он, стараясь, чтобы голос звучал легко, буднично. — Краска для волос. Говорят, сейчас все с ума сходят. Хочешь… попробовать? Прядь какую-нибудь. Просто так.       Микаса медленно, с трудом, словно преодолевая невидимое сопротивление, повернула голову. Она уставилась на яркий красный цилиндрик, словно видела его когда-то в прошлом. Смотрела долго. Потом подняла бледную уже не тонкую, а похожую на здоровую женскую руку и бессознательно сжала край шарфа на шее, потом кивнула, глянув Жану прямо в глаза.       В груди Жана что-то ёкнуло — не радость, а острое, болезненное облегчение. Контакт. Пусть через эту дурацкую, дешёвую краску. Но контакт. Он улыбнулся, заметив ту самую лёгкую, почти мёртвую искру в глазах, которую он так упорно пытался разжечь, ту самую, в которую влюбился много лет назад. Он боялся, что однажды она потухнет навсегда, но, казалось, ещё был шанс. И если Микаса станет оживать при виде красного, он скупит всё, покрасит всё и никогда не даст ей забыть этот цвет.       Быстро поднявшись, Жан тут же схватил стул и поставил его перед маленьким зеркалом, что недавно повесил на стену. В её рост. Вайс посоветовал, чтобы она чаще видела себя и понимала, как выглядит её тело, чтобы не уходила в прошлое.       — Садись, — почти радостно, с теплотой говорил Жан.       Микаса поднялась, медленно перебирая ногами в длинном вязаном платье, и села. Жан встал сзади, достал из тюбика инструкцию и принялся крутить её в руках, пытаясь разобраться в странных рисунках. Оказалось слишком просто: встряхнуть перед применением, равномерно нанести на пряди и смыть через двадцать минут.       Поставив баночку неподалёку на столешницу гарнитура, он взял расчёску и начал разделять пряди волос. С улицы доносился тихий шелест листвы, кто-то из соседей решил помузицировать. Скрипка? Или что это? Жан не знал разницы, но от одной мысли, что были в этом проклятом мире люди, не забывшие звук музыки, его радовало. Аккуратно, стараясь не касаться её кожи краской, он нанёс густую, пахнущую химией пасту. Красный цвет на фоне чёрного выглядел вызывающе, но отчего-то Жану это даже понравилось. Разрядка, встряска, попытка привлечь её внимание к себе. Она смотрела и, казалось, думала о том же — слишком ярко.       — Ну всё, точно самая модная на районе, дети все обзаведутся, — тихо говорил Жан, прокрашивая пряди у лица. — Но нужно было взять и кисточку, — говорил он, читая инструкцию. — Тут написано наносить ею, а у нас её, — он задумался, — нет. — Взгляд упал на столик с красками, и он улыбнулся. — Хотя…       Кисточки для гуаши не помогали в работе. Шерстинки путались с её некогда густыми, но ослабевшими чёрными волосами, и в итоге Жан решил, что обойдётся и без неё. Закрепив заколками окрашенные пряди так, чтобы они не пачкали саму Микасу, Жан пошёл к плите, засыпать крупу для каши. Вода уже кипела, разрываясь крупными пузырями. Все двадцать минут они ждали в тишине.       Она глядела в зеркало, время от времени поворачивая голову, смотря на пряди на затылке. Он варил кашу, время от времени поглядывая на её детский интерес к своей новой внешности, а у самого щемило сердце. От мысли, что она находится здесь одна. От того, что лекарства, пусть и действовали, полностью лишили её речи. Ни крика, ни плача, ни слов, ни просьб. Ничего. Лишь редкие движения, редкие проблески жизни.       Когда время вышло, Жан осторожно взял её за руку, провёл в ванную, смыл краску, обнажив яркий, медно-красный цвет, и также аккуратно, придерживая за плечи, посадил обратно на стул. Протирая полотенцем окрашенные пряди, он уже видел её реакцию. Почти неуловимо уголки её губ дрогнули, заметив красные пряди, так сильно выделяющиеся на её чёрных волосах.       — Красиво, — тихо сказал Жан, принявшись расчёсывать волосы. — Если захочешь, можем тебя и полностью покрасить.       Тень улыбки на её лице исчезла так же быстро, как и появилась. Словно испугавшись собственной реакции, Микаса опустила глаза, рассматривая собственные ноги в тёплых носках. В животе у неё громко, на всю тихую комнату, заурчало.       — Сейчас поедим, — быстро сказал Жан, откладывая расчёску.       Вечер тянулся медленно, но красные локоны и эта еле заметная улыбка, еле заметный огонь в глазах стал для него маленькой победой. Пусть она молчит, пусть она не реагирует, сидит и ничего не желает. Её тело восстанавливается, она ест, набирает здоровый вес и не плачет. Как только нервная система восстановится, он перестанет отпаивать её лекарствами и, как он надеялся, снова услышит её голос. Тот же ледяной тон, тот же приказной тембр, и, очень редкий, но искренний смех.       Жан накормил её с ложки, как ребёнка. Микаса покорно открывала рот, глотала, но взгляд её был где-то далеко, устремлённым в то же единственное окно, будто она с нетерпением ждала самого желанного гостя.       Потом он усадил её на кровать, укрыл одеялом, пару минут посмотрел за тем, как она засыпала, и только потом пошёл в ванную отмывать краску с своих пальцев, давно окрасившихся в красный. Полностью отмыть не получилось, потому вернулся в комнату, время от времени просто сдирая с грубой кожи маленькие её частички.       Сел на диван, глянул на её профиль, на мирно поднимающиеся и опускающиеся плечи. В воскресенье… он глянул на часы, на которых пробило уже за полночь, нет, уже завтра. Часовня. Служба. «Святыня». Его мысли возвращались к этому, как заезженная пластинка. К вербовщику с пустыми глазами. К ящикам со склада. К холодному Армину в своём кабинете. К Элис с её горящими, полными веры глазами.       «Мы идём в логово. И ведём с собой девчонку-новобранца», — думал он, и в горле встал ком. Но тут его взгляд снова пал на Микасу. На её руки, бессильно лежащие на простыне. На шарф, который она никогда не снимала.       Жан погасил свет, оставив только тусклый ночник. Поправил одеяло на ногах Микасы и лёг на диван неподалёку, забравшись под тонкий плед.       — Спи, — прошептал он. — Завтра… завтра будет спокойный день.       Он знал, что это ложь. Завтра будет день подготовки, оттачивания легенды, борьбы с собственным страхом. А послезавтра… Послезавтра они шагнут в самое сердце новой войны.