Глава семнадцатая. Шторм

      Ночной ветер трепал пустые ветки деревьев. Какие-то, особо слабые, срывались и падали на сырую землю. Хитч шла по тёмным переулкам Сигансины, петляя, как заяц, хотя знала — за ней никто не идёт. Пока не идёт. Засунув руки в карманы, опустив голову, спрятанную под капюшоном, она время от времени натыкалась на этих несчастных павших — прутья, что сорвало очередным порывом. Этот буйный холод пробирался и под её одежду, заставляя её содрогнуться, сжаться так, будто она пыталась скрыться от всего ужаса этого прогнившего мира. Но нет, она не сломается.       Хитч вышла из трущоб, пересекла пустырь, нырнула в подворотню между двумя доходными домами. Здесь, в самом тёмном углу, где даже фонари не горели, её уже ждали, и она прекрасно знала кто именно. Это уже вторая их встреча после того, как она начала пробираться к радикалам. На первой ей ничего сказать не удалось — слишком мало проникла в их стан. Сейчас уже чуть больше, сейчас она уже ориентировалась в их какой-никакой организации и могла поведать начальству. Пусть и не так много, как ему бы хотелось.       Форстер стоял, прислонившись к стене и скрестив руки на груди. В темноте его лица было не разглядеть, только силуэт — широкие плечи, идеальная выправка, дорогое пальто, которое здесь, в этой грязи, смотрелось как насмешка. В том числе насмешка над ней самой, стоящей в несчастной потрёпанной кофте не по погоде. Она промёрзла насквозь, но не позволяла себе даже дрогнуть в его присутствии. Достав руки из карманов, Хитч выпрямилась, ударила кулаком себя по груди, чётко заведя вторую за спину, и подняла подбородок. Официально она уволена, но они оба понимали чётко — её служба продолжалась.       — Опоздала, — сказал генерал.       — На две минуты, — строго, непозволительно ответила Хитч, останавливаясь в двух шагах. Ближе нельзя. Слишком опасно. Слишком много людей хотели бы увидеть их вместе, но в какой-то момент Хитч отдёрнула сама себя, понимая, что просто боится его. Она чувствовала от Форстера то, что ощутила тогда, в Стохесе, когда увидела бой титанов. Когда видела, как они громили улицы, когда люди умирали как мошки, которых она давила на посту в карауле, чтобы не мешали. Сейчас она такая же мошка? Нет, по значению, возможно, но по важности — пока нет. Пока. И Хитч слишком чётко понимала эту тонкую грань.       — Хвост? — так же чётко спросил Форстер, почти не двигаясь с места.       — Круга три дала. Чисто. — как на допросе, чётко отвечала Хитч.       Форстер кивнул. Достал из кармана небольшой конверт, протянул ей. Хитч взяла, сунула за пазуху, даже не глядя. Там было то, что нужно — новые инструкции, возможно приказ. Она узнает позже, когда будет одна. Пока нужно было закончить это и уйти. Вернуться на базу раньше, чем заметят её отсутствие.       — Что у тебя? — спросил Форстер.       Хитч помедлила. Она готовила этот доклад два дня. Отбирала то, что можно сказать, то, что нужно сказать, и то, что она ни за что не скажет… Вуд и её тактика. Стыдно, слишком стыдно. Говорить лишь то, что имеет значение, остальное уже не для ушей генерала.       — Вуд готовит что-то крупное, — начала она. — Следующие несколько дней они будут тише воды. Я думаю, копят силы. Они наступают волнообразно. Боятся действовать слишком открыто, думаю. Может, проверяют реакцию властей. Возможно, готовят удар по объектам Разведкорпуса. Вуд хочет получить трупы старой гвардии легионеров, особенно Армина.       — Конкретнее, — послышался грубый вопрос. Хитч отвела взгляд в сторону, смотря в темноту угла, откуда тонкой полоской выходил лунный свет.       — Не могу. Меня не посвящают. Я пока… новенькая. Но есть несколько адресов. Их базы в основном находятся в заброшенных зданиях на окраинах, в подвалах. Я пока знаю лишь о трёх базах. Одна та, к которой прикрепил меня вербовщик, другие на востоке, в сторону Троста. Вербовщика я больше не видела, вероятно, он работает на несколько точек либо на отдельный участок. Через него можно узнать расположение других баз. Те, кто поставляет им оружие, явно имеют связь с йегеристами, генерал. — Она резко повернула взгляд на Форстера, он даже не колыхнулся. Никакой реакции. Всё так же спокойно стоял и слушал.       — Кто? — наконец спросил он. — Имена, звания?       — Из числа бывших йегеристов. Вуд, знаю только имя, в прошлом унтер-офицер, не ниже, но информация требует перепроверки.       — Продолжай наблюдать. Если будет что-то срочное — сигнал тот же.       — Так точно, генерал.       — Армину доложишь только о расположении баз.       Повисла пауза. Форстер смотрел на неё — Хитч чувствовала этот взгляд даже в темноте. Он всегда так смотрел. Оценивающе. Будто решал, стоит ли она жизни, стоит ли её оставлять на этой миссии, но Хитч знала: как бы ему ни хотелось убить её прямо здесь, она ценный ресурс для него. У Форстера больше нет никого, кто бы связывал его с Арлертом.       — По поводу лагеря беженцев, — Форстер чуть расслабил плечи и достал из кармана пачку сигарет. Он не стал закуривать, но, вероятно, хотелось. Держал в руках, понимая, что огонёк тлеющей фольги будет слишком заметен для их разговора. — Понравилось? — он усмехнулся, но за этим лицом, пусть и в полумраке, она видела желание проверить на прочность.       Хитч внутренне сжалась. Значит, знает. Конечно, знает. Он всегда знает. Знает, что это именно она подложила бомбу. Знает, что именно с её подачи она оказалась на складе, что именно эта бомба стала первой проверкой радикалов, в которую они кинули её с порога прихода на базу.       — Подрыв людей, — ответила она ровно. — Я участвовала.       — И как тебе? — продолжал он.       — Мерзко, — сказала Хитч честно. — Но я справилась.       Форстер усмехнулся. В темноте это прозвучало как шипение. Как дикий змей, который медленно завязывал петли на горлах всех, кто его не устраивал. Всех, кто мешал достижению цели. И Хитч знала, что рано или поздно, но верёвка упадёт и на её шею тоже.       — Привыкай, Дрейс. Война — это всегда мерзко. Особенно когда воюешь на правильной стороне. — Форстер оттолкнулся от стены, поправил пальто и засунул пачку сигарет обратно. — Продолжай, пока хорошо. — Кинул он больше формально и ушёл, растворившись в темноте так же бесшумно, как простоял почти весь их разговор.       Хитч выдохнула и снова накинула капюшон, снова засунула ледяные руки в карманы, но идти не торопилась. Она постояла ещё минуту-другую, считая про себя до ста. Потом выдохнула и пошла обратно — длинной дорогой, через бар, через пустыри, через три лишних круга, чтобы сбить след, если он вдруг есть или будет. Возможно, даже люди самого Форстера. Отчего-то у неё складывалось предчувствие, что он знал о её информации, знал то, о чём она скажет.       Она сделала первый крюк через старый рынок. Закрытые ларьки, спящие торговцы, редкие пьяницы, которые шатались по улицам и не замечали никого, кроме своей бутылки. Хитч шла быстро, но не бежала. Привлекала бы тогда слишком много внимания, но и идти медленно она не могла, иначе бы замёрзла до костей. Сейчас вообще не время болеть. Ей никто не поможет. Спишут как бракованную деталь.       Второй круг — через бар «У хромого пса». Грязное заведение на окраине, где собирались те, кому некуда больше идти. Не тот же самый, что «У слепого Вилли», с которого началось её задание, но и тут было достаточно комфортно для неё — никто не трогал. Хитч зашла внутрь, заказала кружку пива и прошла за дальний угловой столик. Ей нравилось это место тем, что здесь никто никогда не выяснял отношения. За исключением случаев, когда все хорошенько набухаются.       Хитч подняла взгляд на компанию мужиков, которые пялились на неё. Один, центральный, с дурацкими усами и бородой, явно говорил своим дружкам что-то про неё. Они подошли ближе и заняли места за её столом. Тот, что с бородой, сел почти рядом, другие двое — по обе стороны от них. Они даже чем-то походили друг на друга. Оба с пивными животами, тонкими редкими волосами, не сильно закрывающими лысину, и одинаковым душком виски.       — Я видел тебя здесь много раз, — начал бородатый. В этот момент бармен принёс ей стакан пива, и Хитч тут же прильнула к краю кружки губами, жадно глотая приятное на вкус нефильтрованное. Выпила половину за пять минут и подняла взгляд на мужика.       — Да, захожу, — кивнула она. — Проблемы?       — Если девушка заходит в такие места, то это у неё проблемы, — хрипло заржал бородатый. — Эй, народ, вы только гляньте, она стала нашим постояльцем, а мы никак её не поприветствовали.       Хитч задумалась. Раньше её даже не замечали. Сейчас этот странный прокуренный мужик пытался привлечь к ней внимание как можно больше людей.       — Видишь ли, — продолжил он, — мы псы…       — По запаху чувствуется, — перебила Хитч и снова отпила пива. Она почти согрелась, скоро свалит из этого места. Бородатый и двое пузатых засмеялись в голос.       — А ты сука, — кивнул он. — Нам нравится. Мы псы, банда, кто часто приходит, приглашаем к себе.       — Банда? — прищурила она взгляд. — Зовёте к себе? — она задумалась, а трое болванчиков закивали головами. — Не могу, у меня дел куча, с вами не смогу зверствовать.       — Да откуда ж ты такая, — округлил глаза бородач. — Мы не зверствуем, собираемся и бухаем вместе, но если что, может и пизды вставить за своих.       — А, народ для пьянок — у вас это банда, — кивнула она. — Идёт. — Она протянула руку, и бородач пожал её крабом.       — Ееее, она в банде! Ну что, бухнем? — воодушевился он, но улыбка с лица тут же слетела, как только Хитч встала.       — В следующий раз, — она оставила мелочь на столе возле пустого стакана и решительно пошла к чёрному ходу. Вслед ей что-то крикнули, вроде того, что будут в следующий раз ждать на пьянку, а после Хитч не слышала. Вышла на улицу и направилась вдоль дороги, резко завернула, потом ещё пару раз и уже пошла к окраине города. Если за ней и следили — здесь след простыл. Алкоголь хоть немного, но согревал. Она выпила всего стакан, но этого хватило, чтобы дойти и не превратиться в сосульку.       Третий круг — через пустырь, где когда-то был жилой квартал, а теперь только чёрные остовы сгоревших домов. Здесь пахло гарью даже спустя три года. Здесь никто не ходил по ночам. Здесь она была одна. Правительство Элдии забило на этот кусок земли, хотя он мог бы приютить часть тех людей, которые были в лагере. Хитч на мгновение остановилась. Людей, которых она убила. Она своими руками передала бомбу на склад, откуда собирали гуманитарную помощь. От Элиаса. Хитч прищурилась. Усмешка генерала. Бомба от Элиаса. Она не хотела думать о том, что радикалы так смело действуют под покровительством йегеристов.       Либо упоминание имени генерала было проверкой на вшивость, либо за всем движением «освободителей» стоял Форстер. Но будь это так, называть его имя непроверенной девке, впервые переступившей порог штаба, слишком рискованно. Или это тактика солгать, сказав правду? Хитч нужны были доказательства. Либо непричастности генерала, либо того, что радикалы — его управляемые дебилы.       Успокоив поток мыслей, натянув на себя маску беспечной, но не глупой обиженной сучки, Хитч направилась к пекарне. База «Освободителей Элдии» располагалась в подвале заброшенной пекарни на окраине Сигансины. Сверху ещё пахло горелым хлебом — старым, засохшим, въевшимся в стены. Внизу иначе: дешёвым табаком, прелой соломой на нарах и ещё чем-то кислым, от чего Хитч каждый раз слегка подташнивало. Иногда запахи разбавлялись едой, почти всегда такой же, как и само здание, горелой, ещё реже здесь появлялось что-то свежее, когда Вуд приказывал принести ему что-то с рынка.       Пожалуй, только он здесь питался по-человечески. А вот порох и металл оружия Хитч уже перестала чувствовать — она так привыкла к нему, что уже вряд ли бы различила ствол и чистую воду. А пахнет ли вода? Хитч пыталась отвлечься. Да, будет думать о запахе воды, лишь бы успокоиться и вести себя естественно.       Она спустилась по скрипучей лестнице и толкнула дверь. Внутри как всегда: несколько человек у столов чистили оружие, двое играли в карты, трое спали на нарах, несмотря на шум и скандалы играющих неподалёку. Казалось, кто-то опять жульничал и скоро будет драка. Хитч прошла к своему месту — ящику у стены, где она всегда сидела. Села, достала пистолет, который в последнее время всегда держала при себе, и начала чистить. Конверт чуть впивался уголком в кожу. Опасно, надо было скинуть. Мужики в баре совсем отвлекли её. Или это сказывается усталость? Просчёт. Первый просчёт. Она почти забыла о конверте. Это может стоить ей жизни. Надо найти тайник. Сегодня же. Не завтра. Сейчас.       Запах воды. Пахнет ли вода? Она никогда не думала об этом раньше. Отвлечься. Чистая вода — она пахнет, вроде, ничем. Хорошо бы просто пахнуть ничем. Быть никем. Хитч постаралась вернуть спокойствие разума. Тревога всегда выдаёт, выдаёт и привлекает ненужное внимание. Подняв взгляд, она сделала вид, что глянула на слабо горящую лампочку прямо над своей головой. Показательное недовольство недостатком света. На самом деле она считала. Сколько человек в комнате, сколько оружия у каждого, сколько выходов, сколько окон, сколько секунд нужно, чтобы добежать до чёрного хода.       Семнадцать человек. Тринадцать винтовок, четыре пистолета, два ножа — на виду. Выход один — через лестницу наверх, чёрный ход завален, она проверяла на той неделе. Секунд — пятнадцать, если бежать, двадцать пять — тридцать, если ползти под пулями.       Она знала эти цифры наизусть. Менялось только количество людей. И оружия. И её шансов. В среднем здесь сидят все подчинённые Вуда, пока он не отдаст приказ. Всегда одно и то же. Иногда людей не хватает, и Хитч в такие моменты знала почти со стопроцентной точностью — утром объявят о смертях и вандалах на улицах коренных элдийцев.       К ней подошёл Марк — молодой парень, почти мальчишка, с испуганными глазами и вечно дрожащими руками. Он здесь был недавно, недели две, и всё ещё не понимал, куда попал. Хитч иногда кормила его своими сухарями — не из жалости, а потому что такие, как Марк, могли стать либо союзниками, либо мёртвым грузом. Лишь расчёт, не более. Но иногда она ловила себя на мысли, что ему здесь не место. Он, видно было по взгляду, ещё верил в нечто светлое, у него ещё был выбор, в отличие от неё самой, и время от времени она завидовала ему.       — Дрейс, — сказал он тихо, присаживаясь рядом на корточки. — Там Карл опять… он на тебя косится. Я видел. — в голосе явно читалось беспокойство. Этот ублюдок, Хитч глянула в сторону тощего шпалы, что играл в карты, всё ещё помнит, как она его отшила, отказав в сексе на ночку.       — Видел и видел, — ответила Хитч, не поднимая головы. — Пусть смотрит. Глаза не отвалятся.       — Он злой. Говорит, не простит тебе отказ. То, что ты ему вчера сказала… про его член…       — А ты ему передай, — Хитч подняла голову и посмотрела Марку прямо в глаза, — что если он ещё раз подойдёт ко мне со своим огрызком, я его ему отрежу и в рот засуну. Понял?       — Мы не общаемся, чтобы я…       — А откуда тогда слухи? — она усмехнулась. Очередная шестёрка. Пытается удружить здесь всем. Хитч давно научилась считывать таких. Ещё со времён службы в военной полиции отличала своих и чужих для всех.       Марк побелел, легко кивнул, явно не зная, что ответить, и отошёл. Хитч снова уткнулась в пистолет. Дети. Кругом дети, которые играют в войну. И она среди них — самая старая духом, самая лживая, самая мёртвая внутри. Все эти новенькие, которых сюда загнали после того, как Армин раскидал основные силы Вуда в часовне, даже понятия не имели, куда попали. Но, как ни странно, на их фоне у Хитч появлялось больше шансов занять место поближе к Вуду. Она из всех этих горошин самая опытная. Взгляд скользнул по трём стареньким из штаба. Они сидели в углу и ныли о своих ранах. Уже какой день обсуждали Армина и то, что если бы вышли с ним один на один, непременно победили бы. Хитч усмехнулась.       — Дрейс, ты чего такая кислая?       Она подняла голову. Перед ней стоял Карл — молодой, лет двадцати, с жидкими усиками и глазами, которые смотрели на неё так, будто она была куском мяса. Он стоял слишком близко. Всегда слишком близко. Опять попробует заполучить секс без обязательств. Хитч понимала, что такое будет. Одна баба в загоне с мужиками, у которых гормоны раздирали не только черепную коробку, но и грязное бельё, от которого даже сквозь штаны несло мочой.       — Работаю, — ровно ответила Хитч. — Тебе чего?       — Да так, — он прислонился к углу того же ящика рядом, положил руку ей на колено. — Думаю, может, развеять тебя? А то всё работа да работа. Глаза вон красные. А могли бы… — он перешёл на шёпот, но Хитч не дала ему продолжить и резко подняла взгляд. Посмотрела на его руку, потом ему в глаза, потом снова на руку.       — Убери. Или Марк тебе ничего не донёс?       — Да ладно тебе, — он усмехнулся, но руку убрал. — Гордая, да? Я слышал, ты из бывших военных. Из йегеристов, кажется? А теперь вот с нами. Как так вышло?       — Жизнь заставила, — коротко ответила Хитч и снова уткнулась в пистолет. Заочковал лишиться своего протухшего члена. Сразу тему сменил. Сразу покосился на стоящего в стороне Марка, который делал вид, что что-то рассматривал на столе, но всё равно поглядывал в их сторону.       Карл не уходил. Стоял рядом, дышал в ухо перегаром и луком. А потом засунул руку в карман свободных штанов, явно потянувшись к члену.       — А я слышал другое, — сказал он тише. — Слышал, тебя выгнали. За пьянку. Или за то, что с офицером не поделила? А может, ты просто шлюха, которой надоело драить казармы?       — Карл, — раздалось с другой стороны комнаты.       Хитч подняла голову. К ним подходил Томас — один из тех, кто был здесь почти с самого начала. В тот день он не участвовал в операции в часовне. Вместе с Хитч и теми тремя калеками они были единственными, кто умел держать оружие и выполнять приказы без соплей и нытья, как этот расходный материал, заполонивший штаб. Томас всегда был угрюмым, молчаливым и обычно с таким лицом, которое говорило всем его не трогать ещё до того, как к нему кто-то обратится. В день атаки на часовню он был рядом с Вудом, а после ушёл по какому-то поручению. И именно он курировал поставку гуманитарной помощи в лагерь. Он подошёл и положил тяжёлую руку Карлу на плечо.       — Отвали от неё, — почти тихо, но достаточно слышимо сказал он.       — Чего? — Карл дёрнулся.       — Того. — Томас мотнул головой в сторону лестницы. — Иди, проветрись. Или забыл, что Вуд сказал?       Карл побледнел. Бросил на Хитч быстрый взгляд — смесь злобы и страха — и отошёл. Хитч проводила его взглядом, потом подняла глаза на Томаса. Тот уже разворачивался, чтобы уйти.       — Спасибо, — тихо, почти шёпотом сказала она, засунув пистолет обратно в кобуру на своём поясе чуть сзади, чтобы скрывала кофта большого размера. Томас остановился, но не стал оборачиваться.       — Не за что. — так же тихо ответил он. — Просто… не лезь к нему. Вуд… — он помолчал, вероятно задумавшись о том, говорить или нет. — Ты сама знаешь. — Томас чесал затылок и уходил всё дальше от неё. Шёл к столу, на котором стояла бутыль с водой.       Хитч смотрела ему вслед. Потом перевела взгляд на лестницу, где только что скрылся Карл. Потом — в угол, где обычно сидел Вуд. Сейчас его не было. Ушёл по делам.       Значит, не зря. Не зря она с ним флиртовала. Не зря улыбалась. Не зря слушала его бредни про «новую Элдию» и кивала. Она вспомнила тот вечер, неделю назад. Вуд подошёл к ней, когда она курила у чёрного входа. Спросил, как ей здесь. Она сказала: «Нормально». Он ответил: «Ты не похожа на других». Она усмехнулась: «А ты думал, все бабы одинаковые?» Вуд улыбнулся. Редкая улыбка для головореза — тёплая, почти человеческая. Тогда-то она поняла, как можно на него воздействовать. Ну или хотя бы попытаться. Не думала она во время службы в Военной полиции, что её флирт и навыки обольщения когда-либо пригодятся в таком месте, но… на войне же все средства хороши. Она тогда подумала: сработало. А сейчас поняла: сработало даже лучше, чем она рассчитывала.       — Дрейс!       Она подняла голову. В дверях стоял Вуд. Вернулся раньше, чем она ждала. Будто почувствовал, что она сейчас сидела и думала о нем. Но явно не как о мужчине, скорее как об объекте, который нужно использовать, чтобы залезть во все его бумаги. Иначе никак. К нему может заходить только Томас. Двери в его комнату всегда наглухо закрыты. Только так.       — Собирайся. Идёшь с нами, — кинул он быстро, подойдя к Томасу, пожав ему руку.       — Куда? — спросила Хитч, не меняя позы.       — Увидишь. — Он повернулся к троице лузеров и кивнул им. Они тоже идут. Молодняк пока остаётся в штабе.       Хитч встала и на секунду задержала взгляд на Томасе. Тот чуть заметно кивнул. То, чего она ждала. Обряд инициации. Хотят принять её в ряды. По спине пробежал табун мурашек от одной только мысли, что они заставят её сделать, чтобы она доказала свою преданность. Чтобы они могли отныне верить ей безоговорочно. Она пошла к выходу, и внутри неё, где-то глубоко, за всё ещё кровоточащей раной от имени Марло, за всё ещё ноющей болью от мороза, плохого предчувствия, за холодом одиночества — зажглась крошечная, почти незаметная искра. Она справится. Она уже справляется.       Они вышли из штаба вшестером: Вуд, Томас, двое молчаливых типов, которых Хитч знала только по кличкам — Шрам и Молчун, она и Герхард, тот самый, что накосячил пуще остальных в часовне и пытался оправдаться перед Вудом. Шли быстро, переулками, минуя патрули. Хитч знала эти маршруты — сама когда-то ходила в дозоры. Теперь она шла с другой стороны.       Ночь давила, холод снова пробирал, она бы не отказалась сейчас от пьянки. Конверт. Всё ещё у неё за пазухой, надо быть осторожнее. Ветви хлестали по лицу, но никто не жаловался. Здесь вообще никто никогда не жаловался. Жалобы считались слабостью, а слабых Вуд отбраковывал быстро и без лишних разговоров. Хитч видела, как это происходит, — однажды, на второй неделе, когда какой-то новенький заскулил, что ему холодно, Вуд просто вывел его за дверь, и парень больше не вернулся. Никто не спрашивал, куда он делся. Никто не хотел знать.       — Куда мы? — спросила Хитч вполголоса, скорее для проформы, чтобы не молчать всю дорогу как статуя.       — Заткнись, — ответил Герхард, но без злобы, скорее по привычке. Герхард вообще всё делал по привычке — дышал, ходил, ненавидел. Автомат, у которого сломали кнопку выключения.       Вуд остановился у невысокой ограды и повернулся к отряду. В темноте его лица было не разглядеть, только силуэт — в хорошей физической форме, жилистый, с длинными руками, которые висели вдоль тела, как плети. Но Хитч знала, что эти плети могут сделать с человеком. Видела однажды, когда он учил одного строптивого. Учил долго, со вкусом.       — Здесь, — сказал он.       Хитч огляделась и похолодела.       Это было старое кладбище. Не городское, где хоронили всех подряд, а военное. Здесь лежали те, кто погиб при падении стен. Здесь лежали солдаты Гарнизона, Разведкорпуса, просто ополченцы, которые когда-то вышли с вилами против титанов. Здесь лежали те, кто пытался защищать этот город, когда он ещё был просто городом, а не выгребной ямой политических игр.       Старая, кованая, местами проржавевшая насквозь ограда. За ней темнели ряды могильных камней и памятников. Все ухоженные: кто-то приходил сюда, помнил, ухаживал за этой памятью, не позволял забыть ни себе, ни другим.       — За работу, — скомандовал Вуд.       И они рассыпались по кладбищу, как крысы.       Герхард двинулся первым — широкими, размашистыми шагами, будто шёл не по могилам, а по пустырю. Он подошёл к ближайшей могиле — аккуратной, с каменной плитой и свежими цветами, которые кто-то положил совсем недавно. Хризантемы. Белые, с чуть подвявшими краями. Кто-то носил их сюда, ставил в банку, может быть, разговаривал с тем, кто лежал под землёй. Герхард размахнулся ногой и ударил по цветам.       Банка разлетелась вдребезги, вода брызнула во все стороны, цветы разметало по грязи. Герхард наступил на один, вдавил каблуком в землю, проворачивая, будто гасил окурок. Белые лепестки смешались с чёрной жижей.       — Мамочка расстроится, — хохотнул он и плюнул на то место, где только что стояли цветы.       Потом достал из-за пояса тяжёлую, ржавую, с заострённым концом монтировку. Размахнулся и всадил её в край плиты. Звук металла о камень заставил Хитч дрогнуть. Плита хрустнула, но не поддалась. Герхард выругался и ударил снова. И снова. С каждым ударом его дыхание становилось тяжелее, с каждым ударом он будто вколачивал в камень всю свою злобу, всё своё ничтожество, всю свою ненависть к миру, который его не принял.       На пятом ударе плита треснула. Трещина побежала по диагонали, разваливая имя на две половины. Герхард сунул монтировку в щель, навалился всем телом. Камень застонал, заскрежетал и развалился с хрустом, от которого у Хитч свело челюсти.       Герхард наклонился, схватил осколок с именем — ещё читаемым, ещё живым и швырнул в темноту. Камень ударился о другую могилу, отскочил и упал в грязь.       — Получи, сука, — выдохнул Герхард и вытер пот со лба рукавом.       Шрам и Молчун работали молча, слаженно. Они вообще никогда не разговаривали — только переглядывались, и Хитч до сих пор не могла понять, как у них это получается. Близнецы, сросшиеся в утробе ненависти. Шрам подошёл к высокому памятнику из чёрного гранита. Достал нож с зубчатым лезвием, похожий на те, которыми разделывают туши. Приставил к имени, выбитому золотом, и с силой провёл вниз.       Скрежет прозвучал в тишине как предсмертный крик. Металл царапал камень, оставляя глубокие, рваные борозды. Золотая краска осыпалась, смешиваясь с каменной пылью. Шрам водил ножом снова и снова, перечёркивая буквы, вырезая на месте имени бесформенные шрамы, пока камень не покрылся белыми, рваными полосами, как лицо самого Шрама после той истории, о которой никто не спрашивал.       Молчун просто пинал надгробия. Одно за другим. Короткие, тяжёлые удары армейскими ботинками. Ему было всё равно, чья могила, кто там лежит. Он просто шёл вдоль ряда и пинал. Пинал, пока плиты не начинали шататься, а потом наваливался плечом — всем весом, всей своей молчаливой злобой — и опрокидывал их в грязь. Молчун даже не смотрел, куда они падают. Просто шёл дальше. К следующей.       Томас стоял в стороне, прислонившись к покосившемуся кресту. Наблюдал. Не участвовал. Просто смотрел, как остальные уничтожали память о мёртвых. Хитч поймала его взгляд и не смогла прочесть ровно ничего. Томас иногда напоминал тень, которая не умеет чувствовать, просто выполняла приказы Вуда. Хитч не знала, чего от него ждать, и это пугало сильнее, чем открытая ненависть Карла.       Вуд подошёл к центральному памятнику — самому большому, с длинным списком имён, выбитых на полированном граните. Здесь лежали те, кого особенно ненавидели. Те, чьи имена Вуд учил наизусть, как молитву. Те, кто воевал за Сигансину с титанами, отбирая стену Марии из их власти. Тогда и возвели этот мемориальный памятник. Он достал из-за пазухи стеклянную банку. Внутри, в мутной жидкости, плавало что-то тёмное. Сладковато-металлический, тошнотворный запах ударил в нос сразу же. Хитч знала этот запах. Он преследовал её в кошмарах после лагеря.       Кровь. Скотина, свинья, может быть даже человек — Хитч не знала и не хотела знать.       — Они не достойны такой памяти, — сказал Вуд. Голос его звучал почти ласково, как у священника во время проповеди.       Герхард подошёл к ним, тяжело дыша. В руках у него был ещё один осколок плиты — острый, с рваными краями. Он вертел его, будто прикидывая, куда применить.       — Можно я? — спросил он, кивая на памятник. В голосе — предвкушение. Почти сладострастие.       Вуд кивнул. Герхард размахнулся и со всей силы ударил осколком по камню — раз, другой, третий. Крошка летела в стороны, впивалась в лицо, но никто не отворачивался. Буквы исчезали под ударами, превращаясь в бесформенные выбоины. Герхард бил, пока рука не онемела. Потом отбросил осколок в сторону и довольно выдохнул.       Вуд открутил крышку банки. Вонь усилилась — кислая, гнилостная, от которой защипало в носу и сжалось горло. Хитч показалось, что её сейчас вырвет прямо здесь, но она сдержалась. Сжала зубы, вцепилась ногтями в ладони. Вуд опрокинул банку на камень.       Кровь потекла по серому граниту густой, ленивой струёй, заливая имена, въедаясь в выбоины, оставленные Герхардом, стекая вниз чёрными в темноте ручьями. Она смешивалась с каменной крошкой, с грязью, с осколками, превращаясь в липкую, вонючую кашицу, которая медленно ползла вниз, заливая всё новые и новые имена. Хитч смотрела на эту жижу. На то, как она заливает строку за строкой. Как исчезают под ней буквы, имена, жизни. И вдруг одно из них ударило в грудь, как пуля.

МАРЛО ФРОЙДЕНБЕРГ.

832–850.

      Воздух кончился. Лёгкие сжались в спазме. Сердце пропустило удар и забилось где-то в горле, часто, мелко, отчаянно. Марло. Её Марло.       Тот, кто смеялся с ней под дождём в другой жизни. Тот, кто верил в порядок и справедливость. Тот, кто говорил, что всё можно исправить, если просто делать свою работу честно. Тот, кто погиб в этой мясорубке, пытаясь делать всё правильно. Тот, чьё тело, говорят, так и не нашли. Тот, чья могила была здесь, под этим камнем, единственное место, куда она могла прийти и побыть с ним. А теперь его имя заливали кровью. Кровью, которую Вуд нёс в банке, как священное причастие. Кровью, которая стекала по буквам, заполняя выбоины, въедаясь в гранит, уничтожая последнее, что от него осталось.       — На, — Вуд сунул ей банку. Остатки тёмно-красной жижи плескались на дне, издавая тот самый тошнотворный запах. — Теперь ты.       Хитч взяла. Пальцы сомкнулись на холодном стекле. Руки не дрожали. Лицо не выражало ничего. Внутри неё кричал кто-то другой. Тот, кого она убивала последние недели. Тот, кто хотел размозжить эту банку об голову Вуда, вдавить осколки ему в глаза, смотреть, как он захлёбывается своей же «священной» жижей. Тот, кто хотел упасть на колени перед этим камнем и молить о прощении. Тот, кто хотел просто умереть. Но этот кто-то был глубоко. Очень глубоко. За семью печатями выживания. А снаружи — только пустота и маска. Маска, которая уже приросла к лицу так, что не снималась даже наедине с собой.       Шрам подошёл к ней сзади — она даже не слышала его шагов, только почувствовала дыхание на затылке. Он сунул в свободную руку что-то тяжёлое, холодное, шершавое. Хитч опустила глаза. Лом. Тяжёлый, ржавый, с засохшей грязью на конце. На конце, которым только что Герхард крушил другие могилы.       — Добей, — сказал Шрам хрипло. — Чтоб наверняка.       Хитч посмотрела на лом. Потом на памятник. На имя Марло, которое ещё читалось под кровавыми потёками — последняя буква «О» виднелась из-под красной корки, будто прощалась с ней.       Она шагнула вперёд. Лом в её руке казался невесомым. Она подняла его — медленно, будто в воде, будто поднимала не кусок металла, а всю свою прошлую жизнь, все воспоминания, всё, что у неё было, — и с размаху опустила на камень. Удар отдался в плечо, в позвоночник, в самый центр черепа. Глухой, тяжёлый звук, от которого заложило уши. Камень треснул. Трещина побежала прямо по имени Марло, разрезая его пополам.       Ещё удар. Крошка летела в лицо, впивалась в щёки, смешиваясь с потом и слезами, которых она не позволяла себе. Исчезла буква «М». Исчезла «А». Ещё удар. Буквы осыпались, как зубы из выбитой челюсти. Лом входил в камень, крошил гранит, превращал имя в пыль. Ещё. Ещё. Ещё. Хитч не считала. Она просто била. Рука поднималась и опускалась сама, как у автомата, у которого сломали душу.       Когда лом выпал из онемевших пальцев и глухо стукнулся о землю, Хитч посмотрела на то, что осталось. Имени не было. Только груда битого камня, кровавая жижа, каменная крошка и глубокие, рваные выбоины там, где когда-то были буквы. Там, где когда-то было имя человека, которого она любила.       Она подняла банку. Пальцы всё ещё слушались — странно, должно быть, они не должны были слушаться после такого. Подняла над тем, что осталось от памятника — над грудой битого камня, над кровавой жижей, над могилой человека, чью память она только что уничтожила своими руками. И вылила остатки.       Кровь хлынула густой, тяжёлой массой, заливая обломки, заполняя выбоины, стекая вниз на землю тёмными, почти чёрными каплями. Она текла медленно, впитываясь в крошку, смешиваясь с грязью, делая своё чёрное дело до конца. Когда банка опустела, Хитч отшвырнула её в кусты. Стекло звякнуло о камни, разбилось. Ей было всё равно.       Она стояла и смотрела. Имени больше не было. Только алая, уже застывающая на холоде корка там, где когда-то были буквы. Только груда битого камня, на которую она смотрела и не могла поверить, что это сделала она.       Прости, — подумала она. Мысль пришла откуда-то издалека, из той глубины, куда она заперла всё живое. — Прости меня, Марло. Прости.       — Молодец, — сказал Вуд и похлопал её по плечу. — Ты своя.       Она повернулась к нему. Медленно, очень медленно. И улыбнулась. Широко, открыто, как улыбаются своим. Как улыбаются тем, с кем делят хлеб и кров. Как улыбаются убийцы, когда встречают другого убийцу. Внутри неё что-то умерло окончательно. То последнее, что ещё держалось, что ещё теплилось, что ещё надеялось — погасло.       Герхард, Шрам и Молчун ушли вперёд — быстро, почти бегом, растворяясь в темноте между могил. Им нужно было вернуться в город до рассвета, залечь на дно, сделать вид, что этой ночи не было. Что ничего не было. Что они просто спали и видели мирные сны. Вуд задержался. Стоял рядом с Хитч, глядя на залитое кровью пепелище, и молчал. Долго молчал. Потом кивнул в сторону леса. Томас ждал его в стороне как верный пёс.       — Отойдём. Покурить.       Хотелось послать его к черту, нет, убить, но пошла. Потому что выбора не было. Потому что маска требовала идти. Лес начинался сразу за оградой кладбища, пробирал ещё большим холодом. Ветви хлестали по лицу, царапали щёки, но она не чувствовала. Тело онемело. Хорошо. Пусть онемеет совсем. Вуд шёл впереди, потом остановился на маленькой поляне, откуда даже кладбища не было видно. Здесь было темно — хоть глаз выколи. Только силуэты деревьев и звёзды над головой, равнодушные, холодные, вечные. И он. Вуд. Он повернулся к ней.       — Подойди, — кивнул он.       И Хитч, самане зная почему, покорно подошла. Ближе, чем хотела. Ближе, чем следовало. На расстояние удара. На расстояние поцелуя. На расстояние, с которого уже не убежать. Вуд обхватил её за талию. Притянул к себе. Она чувствовала его дыхание — тёплое, с запахом табака и чего-то ещё, гнилого, как та кровь в банке. Он дышал часто, возбуждённо.       — Ты молодец, — сказал он тихо, почти в самое ухо. — Я смотрел на тебя сегодня. Ты даже не дрогнула.       — Я не дрожу, — ответила Хитч ровно. Голос прозвучал спокойно, будто они обсуждали погоду. Будто его руки не лежали у неё на талии. Будто она не чувствовала, как его пальцы впиваются в кожу даже через одежду.       — Вижу, — прерывисто дыша говорил он.       Его рука скользнула ниже. Медленно, нагло, собственнически. Сильно, грубо сжала ягодицу — так, что на коже наверняка останутся синяки. Хитч не дёрнулась. Не изменилась в лице. Только внутри, где-то в самом низу живота, всё сжалось в тугой узел. Ком страха, отвращения и ненависти — к нему, к себе, ко всему миру. Вуд смотрел на неё. Ждал реакции. Ждал, когда она дёрнется, закричит, заплачет, попросит пощады. Не дождался.       — Ты железная, — сказал он с уважением. Отпустил, но не отошёл. — Знаешь, теперь я тебе верю.       — С чего бы? — голос Хитч звучал ровно. Даже слишком ровно. Будто она репетировала этот разговор сотню раз.       — С того, — Вуд кивнул в сторону кладбища, — как ты это сделала. Ты заливала их кровью, как будто всю жизнь этого ждала. Ты своими руками разнесла их могилы. Ты била этот камень так, будто под ним лежал твой личный враг. Без жалости. Без сомнений. Так грубо осквернить память своих бывших товарищей может только тот, кто правда их ненавидит.       Хитч смотрела ему в глаза. В них горел тот самый фанатичный огонь, который она видела у многих — у проповедников на улицах, у солдат Форстера, у тех, кто нёс портреты Эрена и требовал крови. Огонь, который сжигал всё человеческое, оставляя только пепел веры.       — А я и ненавижу, — сказала Хитч. — Просто я не кричу об этом на каждом углу.       Вуд усмехнулся. Сделал шаг назад. Опустил руки.       — Ты мне нравишься, Дрейс. Ты не трепло. Ты делаешь дело. — Он помолчал, глядя куда-то в сторону, в темноту леса. Потом снова повернулся к ней. — И знаешь, что самое смешное?       — Что? — также холодно спросила она.       — Что этот их хвалёный командующий, Арлерт, даже не пикнул. Прошлая наша акция — помнишь, три памятника за раз? — он просто замёл под ковёр. Ни слова в газетах, ни расследования, ни ударов по нашим. Боится.       Хитч внутри сжалась. Так вот оно что. Их используют, чтобы давить на Армина, чтобы вывести его из себя, чтобы заставить ошибаться. Снаружи — усмехнулась.       — Боится, — согласилась она. — Он же умный. Понимает, что если начнёт давить открыто, народ увидит, кто тут прав.       — Именно, — Вуд довольно кивнул. — Но мы его дожмём. Нам приказано провоцировать. Снова и снова. Пока он не начнёт ошибаться. Пока не сорвётся. И тогда — тогда мы его и возьмём.       Хитч слушала. Каждое слово отзывалось в груди тупой болью. Она хотела знать, кто отдаёт эти приказы. Знать, кто стоит за всем этим. Но пока знала лишь то, что сама — часть этого механизма. Часть машины, которая пытается сломать Армина. Провоцировать. Снова и снова. Пока он не сорвётся.       — Разумно. — Она кивнула, будто соглашаясь.       Вуд снова шагнул к ней, но на этот раз только провёл ладонью по щеке — почти нежно, почти ласково. Кожа к коже. Хитч показалось, что к этому месту прикоснулись раскалённым железом.       — Ты молодец, — повторил он. — Все будет как нельзя лучше. Завтра увидимся. Иди домой, — он как-то странно кивнул ей напоследок и пошел в сторону кладбища, где его ждал Томас.       Хитч осталась стоять одна. В горле поднялась горячая, кислая, неудержимая жижа. Рвота подкатила к самому горлу, обожгла пищевод, ударила в нос едким запахом желудочного сока. Она сжала челюсти, стиснула зубы до скрежета. Челюсти свело судорогой. Не смей. За тобой могут следить. Из леса. С кладбища. Откуда угодно. Вуд мог оставить кого-то. Томас мог пойти следом. Если тебя вырвет здесь — след останется. Если увидят — поймут. И тогда — смерть. Не быстрая. Не лёгкая. Она глотнула. Раз. Другой. Третий. Проглотила. Всё проглотила.       Кислота обожгла горло второй раз, но она не открыла рта. Стояла, вцепившись в собственные локти так, что ногти впились в ткань кофты, и ждала, пока спазм отпустит. Долго ждала. Очень долго. Потом выдохнула. Медленно, беззвучно, через нос. И пошла прочь с поляны — не туда, куда ушёл Вуд, а в другую сторону, длинным кругом, через лес, через три лишних километра, чтобы сбить след, если он есть. Если кто-то смотрит. Если кто-то ждёт, когда она сорвётся, когда она вернется. Нет, возвращаться на кладбище и исправлять все было нельзя. Наверняка следили, наблюдали, ждали ее действий.       Ночь стала ещё темнее, ветер — злее, холод — невыносимее. Хитч тряслась и уже не чувствовала ног. Не чувствовала ничего, кроме пульсирующей точки в горле, где только что была рвота, и саднящей боли в ягодице, где пальцы Вуда уже начали оставлять синяки. Завтра они будут чёрно-фиолетовыми. Послезавтра — жёлто-зелёными. Она будет смотреть на них в душе и вспоминать эту ночь. И она понимала, что рано или поздно, но Вуд захочет большего. Он уже прямо об этом заявил. Вопрос лишь в том, насколько быстро она заполучит нужную информацию и сможет ли избежать этого.       Хитч резко вспомнила Марло. Снова Марло. Думала о том, как они смеялись вместе под дождём. О том, как он говорил, что хочет сделать этот мир правильным. О том, как узнала о его смерти. О том, как она хоронила его тогда, семь лет назад назад. Нет, не его. Остатки. Сомнительные, которые возможно-то и не ему принадлежали. И о том, как она убила его сегодня. Только что разбила его могилу. Залила его имя кровью. Стёрла его с лица земли. Своими руками. Сама. Добровольно.       Я не хотела, — подумала она. Мысль пришла и погасла, не найдя опоры. — Я не выбирала этого. Но кто-то внутри, холодный и циничный, тот, кто выжил в этой мясорубке и не собирался умирать, ответил: Ты выбрала. Ты пошла на это задание. Ты могла отказаться. Могла умереть. Но ты выбрала жить — и вот цена. Цена — имя Марло, разбитое, залитое красным, исчезнувшее навсегда.       Она свернула в свой переулок. Тёмный, узкий, воняющий мочой и гнилью. Здесь даже бомжи не жили — слишком тоскливо. Поднялась по скрипучей лестнице на второй этаж. Каждая ступенька стонала под ногами, будто жаловалась на свою тяжёлую жизнь. Отперла дверь. Вошла. Она вернулась в свою каморку далеко за полночь. Клетушка на втором этаже обветшалого дома в трущобах. Стены в пятнах сырости, узкая кровать, тумбочка, таз для умывания в углу. Хитч жила здесь уже пятый месяц. Привыкла. К запаху плесени, к скрипу половиц, к крысам, которые шуршали за стеной по ночам. Ко всему привыкла. Кроме одного — к себе самой. К той, кем она становилась с каждым днём.       Она зажгла свечу. Маленький огонёк затрепетал, отбрасывая на стены дрожащие тени. Постояла посреди комнаты, глядя на своё отражение в мутном осколке зеркала, прибитом гвоздём к стене. На неё смотрела чужая женщина. Пустые глаза. Впалые щёки. Спёкшиеся губы. И улыбка — та самая улыбка, которая больше не сходила с лица, даже когда никто не видел. Она въелась в кожу, приросла к мышцам, стала частью её существа. Улыбка шпионки. Улыбка предательницы. Улыбка трупа.       Хитч сняла кофту. Из-за пазухи выпал тот самый конверт, но поднимать и читать содержимое не было никакого желания. Сегодня она даст себе слабину. Пальцы дрожали, но она не замечала. Поднесла руку к лицу, понюхала. Пальцы пахли гнилью. Мёртвой, прокисшей кровью, которая уже начала свёртываться под ногтями, въедаться в складки кожи, становиться частью её самой. Она посмотрела на руки. Под ногтями — чёрное. Каменная крошка с могилы Марло. Она будет там всегда. Сколько ни чисти, сколько ни скреби — останется. Навсегда.       В углу стояло ведро с водой — она натаскала с утра, грела на спиртовке. Сейчас вода уже остыла, но Хитч было всё равно. Она разделась догола, не глядя на себя, не желая видеть тело, к которому прикасался Вуд. Скинула одежду прямо на пол, встала в таз и начала лить на себя воду.       Холодную. Почти ледяную. Она не чувствовала. Уже нет. Струи стекали по плечам, по груди, по животу, по ногам, унося с собой грязь, пот и кровь. Не свою, пока не свою. Но главное — не смывалось. Она тёрла себя мочалкой снова и снова, пока кожа не покраснела, пока не начала саднить, пока не показались первые капельки крови там, где жёсткая ткань стёрла верхний слой. Смыть. Смыть эту ночь. Смыть кровь. Смыть имя Марло, которое впечаталось в сетчатку, в мозг, в самое нутро.       Не смывалось. Вода стекала по телу, смешиваясь с чем-то еще. Хитч подняла руку к лицу, провела по щеке и поняла, что плачет. Она не заметила, когда началось. Просто вдруг слёзы потекли сами — беззвучно, без всхлипов, просто вода из глаз. Тёплая, солёная, бессильная. В груди все сжималось, пыталось вырваться, начинала истерика, которую Хитч старательно пыталась в себе погасить. Она пыталась их остановить — зажмуривалась до цветных кругов перед глазами, кусала губы до крови, мотала головой, как бешеный зверь в клетке. Бесполезно.       Слёзы текли, и остановить их было так же невозможно, как невозможно было вернуть Марло, как невозможно было стереть с камня кровь, как невозможно было забыть эту ночь. Тогда она поднесла руку ко рту и укусила. Сильно. До хруста кожи. До того, как зубы встретились где-то внутри, сжав плоть до онемения. До того, как боль вспышкой взорвалась в затылке, заглушая всё остальное. Только не кричать. Могли слушать.       Хитч замерла от жуткой пронзающей боли, чувствуя, как кровь течёт по пальцам, смешиваясь с водой из таза. Её собственная кровь. Единственное, что ещё доказывало, что она жива. Не плачь. Ты не можешь плакать. Ты — железная. Ты — маска. Ты — та, кто выживает любой ценой. Ты не имеешь права на слёзы. Она стояла мокрая, голая, с окровавленной рукой, и смотрела в стену. Сквозь стену. Сквозь время. Сквозь себя.       И вдруг вспомнила. Новости о лагере. Сто восемьдесят семь погибших. Шестьсот тридцать девять раненых. Триста сорок три — в критическом состоянии. Среди них — элдийцы. Среди них — те, кого она, может быть, знала. Среди них — дети. Старики. Женщины. Те, кто просто хотел жить. Те, кто ничего не сделали, кроме того, что родились не там и не тогда. А она сегодня заливала кровью имена мёртвых. Не тех, кто погиб в лагере. Тех, кто погиб давно, но чья память была единственным, что у них осталось. Она украла у них последнее. Она уничтожила их имена.       Рвотный позыв подкатил к горлу. Хитч согнулась, её вырвало прямо в таз, но вышла только вода — есть она не могла уже второй день. Желудок сжимался в сухих спазмах, выталкивая наружу пустоту, горечь, тошноту. Она опустилась на колени прямо в таз, обхватила себя руками и затряслась так и не сумев остановить буйный поток слез. Она зажала рукой рот, лишь заглушить писк плача. Ею овладела дрожь, неконтролируемая лихорадка. Как в агонии. Как перед смертью. Сколько ещё? Сколько ещё можно это выносить? Ответа не было. Тишина. Только стук зубов и плеск воды в тазу. Она поднялась. Шатаясь, вылезла из таза, чуть не упав, схватилась за стену. Накинула на себя старую простыню и прижала ее к себе, будто она могла защитить, согреть, спасти. Подошла к окну. И замерла.       На той стороне улицы, в тени подворотни, стоял человек. Он не прятался — просто стоял, прислонившись к стене, задрав воротник пальто, и смотрел прямо на её окно. Смотрел не мигая, не отводя взгляда. Слежка. Хитч почувствовала, как внутри всё обрывается. Сердце провалилось куда-то вниз, в живот, в ледяную пустоту. Её видели. Её могли видеть плачущей. Её могли видеть сломленной. Её могли видеть настоящей. Нет. Только не это. Инстинкт сработал быстрее мыслей. Она заставила себя выдохнуть. Медленно, глубоко, как учил Армин перед операциями. Раз-два-три-четыре. Вдох. Выдох. Спокойно. Ты — маска. Ты всегда была маской. Ты станешь ею снова.       Она повернулась к окну спиной, будто ничего не заметила. Будто просто отошла, чтобы согреться. Небрежно, расслабленно, как делают люди, когда им холодно и хочется спать. Подошла к тумбочке. Нарочито медленно, зевая, потянулась — всем телом, как после долгого дня, как будто она только что пришла с работы и собирается лечь спать. Открыла ящик, пошарила рукой, достала пузырёк со снотворным. Налила воды в кружку из кувшина. Проглотила таблетку, запила. Потом снова подошла к окну.       На этот раз — с полотенцем в руках. Мокрая, с мокрым лицом, с мокрыми волосами, прилипшими ко лбу и щекам.Хорошо. Она хорошо скрывала слезы. Посмотрела на своё отражение в стекле и начала вытирать голову. Резкими, быстрыми движениями, как делают все после душа. Трёт, трёт, трёт. Будто ей просто холодно. Будто она просто устала. Будто она не заметила человека в подворотне. Будто она вообще ничего не замечает, кроме своего мокрого полотенца и желания спать.       Краем глаза она видела, как он продолжал стоять и не двигался. Смотрел. Томас? Возможно. Но может и кто-то другой. Кажется, говорилось, что в командование Вуда прибудет опытное подкрепление, а новичком кинут на митинг как мясо. Она вытерла волосы. Отбросила полотенце на кровать. Зевнула ещё раз — широко, по-настоящему, потому что организм действительно хотел спать, несмотря на ад внутри. Несмотря на кровь под ногтями. Несмотря на имя Марло, выжженное в мозгу. Несмотря на пальцы Вуда, всё ещё жгущие кожу.       Подошла к занавеске. Взялась за край. И, прежде чем задёрнуть, на секунду замерла — ровно настолько, чтобы это выглядело естественно. Потом дёрнула. Плотная, старая ткань отделила её от улицы, от слежки, от мира, от всего. И только тогда, когда никто не мог её видеть, Хитч позволила себе рухнуть на кровать. Она упала лицом в подушку, вжалась в неё, зажала рот рукой — той самой, прокушенной, окровавленной, — чтобы не закричать. Чтобы не завыть. Чтобы не разбудить соседей, если они есть. Чтобы не привлечь внимания того, кто всё ещё стоит там, в подворотне.       Вкус крови на пальцах смешался со слюной, с солью слёз, с горечью бессонницы. Слёзы снова потекли, но теперь — молча, беззвучно, в подушку.       — Я не сломаюсь, — шептала она. Слова пульсировали в такт сердцу, в такт слезам, в такт этой бесконечной ночи. — Я не сломаюсь. Я не имею права. Если я сломаюсь — они выиграют. Все они. Вуд. Форстер. Карл. Все, кто хочет моей смерти. Я не дам им этого. Пока не выполню приказ.       Она повторяла это как мантру, как молитву, как заклинание против тьмы. Снова и снова, в такт ударам сердца, в такт слезам, в такт дыханию.       — Я не сломаюсь. Я не сломаюсь. Я не сломаюсь.       Снотворное начало действовать. Тяжесть разлилась по телу, веки отяжелели, мысли стали вязкими, медленными, как патока. Тьма пришла не сразу — сначала поползла с краёв сознания, заливая углы, оставляя только маленький островок боли и памяти в самом центре. А потом накрыла с головой.

***

Этой же ночью.

База разведки.

      Тишина в комнате раздражала. Элис не спала, не могла уснуть. Иногда она отсчитывала шаги дежурного за дверью, когда он делал обход коридоров. Лизы сегодня не было в комнате. Кажется, она ушла спать в общую женскую казарму, несмотря на приказ Армина. Элис лежала на спине, глядя в потолок, и считала трещины в штукатурке. Тринадцать длинных, двадцать семь коротких, одна разветвляется на конце — похожа на молнию. Она сбилась со счёта уже три раза, но продолжала считать.       Потому что если не считать — начинало болеть под грудью. А если начинало болеть — она вспоминала, как пуля вошла в тело. А если вспоминала… то и его глаза. То и тот совет, на который она пошла. Она была уверена: чтобы лишний раз Армина как командующего могли упрекнуть, но и не идти она не могла. Элис вздохнула до режущей боли. Вайс оказался отличным специалистом, он собирал её буквально по кусочкам. Менял швы, накладывал новые, смазывал. Регулярно. Давал какие-то травы, от которых у неё развилась бессонница. А может, дело было вовсе и не в этом. Капитан, которого она спасла от смерти…       Дверь скрипнула. Элис повернула голову. На пороге стоял Жан. Ирония судьбы или, может, его собственная бессонница привела его в её комнату? Небритый, с красными глазами, в мятой форме, которая явно не видела утюга уже несколько дней. В руках он мял какую-то красную тряпочку небольших размеров — мял так, будто хотел её задушить.       — Не спится? — спросил он тихо.       — Ага, — ответила Элис. — Решила потолок изучить. Думаю, может, архитектором стану, когда война кончится.       Жан усмехнулся — коротко, устало, но тепло. Подошёл к койке, присел на табуретку рядом и замолчал. Элис внимательно окинула его взглядом. Она чувствовала, что с ним что-то не так. Насколько он подавлен, но не могла даже угадать причину.       — Как рана? Как себя чувствуешь? — вдруг спросил он, подняв взгляд.       — Нормально. Вайс сказал, скоро смогу вставать. Шрам останется, но шрамы не считаются, да?       — Не считаются, — эхом отозвался Жан.       Повисла пауза. Элис смотрела на него, он — в пол.       — Капитан, — сказала она вдруг. — Вы чего пришли? Второй час ночи. У вас там, наверное, дела. Война. — Элис хотела добавить еще: «Она», но не стала. От одной только мысли о Микасе, о них двоих у нее резало сердце. Лучше промолчит.       — Война подождёт, — ответил Жан.       — Не подождёт, — Элис тяжело, отдающейся в шее болью проглотила слюну. — Она никогда не ждет, иначе у нас был бы преимущество.       — А ты не спорь с командиром, — еле заметно усмехнулся Жан и поднял взгляд, но надолго ли — Элис пока не знала. Ей так не хотелось, чтобы он опускал взгляд.       Элис фыркнула, но промолчала. Жан поднялся, осторожно, будто она была стеклянной, помог ей приподняться, подложил подушку под спину. Элис поморщилась, но села.       — Спасибо, — выдохнула она.       — Не за что, — коротко, больше формально кинул Жан и вернулся на свой табурет. — Элис, — сказал он тихо. — Я должен тебе кое-что сказать. — Элис вдруг замерла, даже не зная, о чем он хотел поговорить. Это ли привело его сюда в такой час? — То, что ты сделала… в часовне… ты закрыла меня собой. Ты могла умереть.       — Но не умерла, — тут же влезла она.       — Дай договорить. — Жан нахмурил брови и Элис коротко кивнула, согласилась слушать. — Ты могла умереть. И если бы ты умерла… я бы не простил себе. Никогда.       Элис молчала. Смотрела на него внимательно, изучающе, как смотрят на раненых — осторожно, боясь сделать больно.Хотелось помочь ему, разделить вместе с ним его боль и его долг, но правда была в том, что Элис совсем не знала сможет ли. Хотелось обнять, прижать к себе, или прижаться самой, что угодно, на что хватит сил, но оставалось только сидеть, терпеть боль под грудью от раны и в сердце от дистанции и слушать.       — У меня был друг, — сказал Жан. — Давно. Ещё в кадетском корпусе. Марко Бодт. Он был… хороший. Самый хороший из всех нас. Добрый, честный, верил в людей. Даже когда люди этого не заслуживали. — Жан сжал ткань в руках. — Он погиб. В самом начале. Его убили свои же. Просто потому, что он оказался не в то время не в том месте. Я не успел. Я даже не знал, что он умирает. А когда узнал — было поздно.       Он замолчал. Дышал тяжело, будто только что марафон пробежал.       — И всё это время, — продолжил он, — я думал: если бы я был рядом. Если бы я успел. Если бы я не оплошал. Может, он был бы жив. Глупость, конечно. Война есть война. Но мысль эта… она сидит. И не уходит.       — Капитан… — начала Элис.       — В часовне, — перебил он, — когда ты упала… когда я увидел кровь… я вдруг подумал: опять. Опять я не успел. Опять кто-то гибнет из-за меня. Опять я буду носить это в себе.       Он поднял на неё глаза. В них стояло что-то такое, от чего у Элис защипало в носу.       — А потом ты открыла глаза. В лазарете. И сказала, что не жалеешь, что в строю. — Он усмехнулся. — И я понял: ты жива. Ты будешь жить. И это… это всё меняет.       Элис смотрела на него. Потом медленно, очень медленно, протянула здоровую руку и положила ему на плечо.       — Капитан, — сказала она твёрдо. — Я жива. И буду жить. А то, что случилось в часовне… это был мой выбор. Не ваш. Я вас закрыла не потому, что вы командир. А потому что вы — это вы. И без вас они все… — она кивнула в сторону окна, за которым угадывалась база, город, вся эта сходящая с ума страна, — …без вас они не справятся.       Жан молчал.       — А Марко, — добавила она тихо, — он бы не хотел, чтобы вы винили себя. Такие, как он… они прощают. Даже когда их не за что прощать.       Жан закрыл глаза. На секунду — всего на секунду — его лицо перестало быть лицом капитана, солдата, героя. Оно стало лицом человека, которому очень больно.       — Спасибо, — сказал он хрипло.       — Не за что, капитан. — Элис убрала руку, откинулась на подушку. — Идите уже. А то сидите тут, маячите. Мне спать надо. Я, между прочим, выздоравливаю.       Жан поднялся. Сунул измятую тряпку в карман, шагнул к двери. Остановился.       — Элис, — сказал он, не оборачиваясь, а после явно передумал говорить и вышел.       Элис смотрела на закрывшуюся дверь. Потом перевела взгляд на потолок, на свою любимую трещину-молнию.       — Придурок, — сказала она тихо. — Иди уже. К ней иди.       Но он не услышал.       Элис сжала простыню в кулаках и сцепила челюсти до боли. Сердце выло, с глаз тонкими струйками полились слёзы. Она всё думала о нём, о том, почему он пришёл, почему сказал про своего друга, про вину, что сжирала его столько лет. Он боялся ещё такой же вины? Боялся её смерти? Это страх потерять солдата или страх потерять ещё один кусочек себя в этих сомнениях и войне?