Глава восемнадцатая. Утопленники

      Солнце, показавшееся из-за горизонта этим утром, палило слишком сильно для этой бесснежной зимы. Рассвет над Сигансиной никогда не был красивым — только грязно-белая полоса, раздирающая чёрное небо, и всё. Но сегодня эта полоса рассвета горела неистово красными, кровавыми, почти безумными оттенками.       Они стояли на краю военного кладбища впятером: Армин, Жан, Конни, Райнер и Леви. Леви — в инвалидном кресле, которое Райнер прикатил по утренней грязи, увязая колёсами в размокшей земле. Леви молчал. Он не хотел здесь сидеть. Он хотел стоять рядом со всеми, в одном строю, как такой же солдат, увидевший, что сделали с их товарищами, но нога не позволяла, и это заставляло его закипать ещё больше. Армин смотрел на то, что осталось от памятников. Все молчали, молча обводя глазами то, что осталось от памяти их павших товарищей.       Раздолбленные плиты валялись руинами. Осколки утопали в грязи, втоптанные в землю тяжёлыми ботинками. На некоторых ещё можно было прочесть буквы — всё, что осталось от их имён, половины дат, куски каких-то рисунков. Другие превратились в бесформенную крошку, смешанную с почвой, с листьями, с чёрной жижей ночного дождя.       На центральном памятнике — том, что был выше остальных, — зияли глубокие, рваные выбоины. Кто-то бил по нему чем-то тяжёлым, раз за разом, пока камень не треснул, не рассыпался, не сдался. А поверх всего этого — бурые, запёкшиеся потёки.       Армин знал, что это. Видел достаточно, чтобы не ошибиться. Кровь. Животная или человеческая — неважно. Главное, что её лили сюда, на эти камни, на эти имена, на этих мёртвых, которые уже ничего не могли сделать, ничего не могли сказать, ничего не могли ответить.       — Скотина, — выдохнул Конни, сжимая от злости кулаки. Голос сел, сорвался. Он стоял, вцепившись в ограду, и смотрел на развороченные могилы. — Какая же скотина…       — Не скотина, — тихо ответил Райнер. — Люди. Это делали люди.       — Какая разница? — Жан шагнул вперёд, перешагнул через обломок плиты, наклонился, поднял осколок с остатками имени. Провёл пальцем по буквам. — Здесь наши лежат. Кто бы это ни сделал… — Он не договорил, прикусил язык и начал оглядываться, пытаясь понять, с какой могилы это имя.       Армин продолжал молчать. Стоял неподвижно, глядя на центральный памятник. На бурые потёки. На выбоины. На то, как уродливо, глубоко, навсегда искалечен камень. Внутри него что-то клокотало. Не гнев — нет, гнев был слишком простым, слишком понятным. Это было что-то другое. Оно поднималось из самой глубины, из тех мест, где он хоронил всё, что мешало командовать, принимать решения, жертвовать людьми.       Он думал о тех, кто здесь лежал. О солдатах Гарнизона, которые тоже поднялись сражаться с титанами, когда пришло время. Как Лобов. Бывший из гарнизона. Мерзкий, конечно, тип, но когда стены пали и от гарнизона не осталось никакой пользы, он не побоялся прийти в разведку. Он пал в бою. О разведчиках, которые гибли за стенами, чтобы другие могли жить внутри. О детях, которых хоронили здесь, потому что война не щадила никого. О тех живых, которые приходили сюда каждый день, потому что нигде больше не могли найти утешения. И о том, что кто-то пришёл сюда ночью, чтобы совершить подлый, мерзкий, ужасный поступок.       Армин жалел, что замял то дело, то, что Форстер ему принёс, как только Армин стал командующим. Тогда они осквернили один памятник здесь и два за чертой города. Сегодня уничтожили всё кладбище. Это его ошибка. Это цена его бездействия. Тогда он решил, что есть дела важнее. Тогда он решил, что стоит закрыть глаза, думая, что ответит иначе. Тогда… тогда… он ошибся.       — Армин, — тихо позвал его Жан. — Нам надо что-то делать.       Армин не ответил, только коротко беззвучно усмехнулся. Да, Жан прав. Надо что-то делать. Смотря на камень, где раньше были его друзья, Армин вспомнил об Эрене. Он сейчас бы громил весь город, залез бы под каждый камень, чтобы найти тех подлецов, которые сделали это. Эрен не стал бы ждать удобного случая отомстить. Он бы… Арлерт прикусил губу, когда глаза дошли до места, где были имена разведчиков. Сейчас их не было, но он слишком часто перечитывал их, когда сюда приходил, чтобы с точностью знать, где какое было написано.       — Что делать? — переспросил Армин наконец. Голос прозвучал ровно, на удивление спокойно, будто внутри и не горело пламя ярости, горечи, скорби и неистового желания взорвать всю округу, так же как когда-то он сделал в порту Гетто. — Будем убирать.       — Что? — Конни повернулся к нему. — Армин, тут… тут же всё…       — Убирать, — повторил Армин. — Собирать осколки. Складывать в кучу. Похоронить то, что осталось от могил. Восстановить памятники. Просить помощи жителей, чтобы они помогли распознать, кто где лежит. — Он перевёл взгляд на Леви. — Организуй людей. Человек десять. Пусть привезут мешки, лопаты, перчатки. Надо всё восстановить. Заказать новые могильные камни — эти не подлежат восстановлению.       — Ты уверен? — спросил Леви, смотря на командующего в упор.       — Да, — ответил Армин. — Других вариантов я не вижу. Мы не можем оставить это так. Если народ увидит… — он кивнул в сторону города, который только просыпался за деревьями, — …если они увидят, что могилы их близких разбиты и залиты кровью, а мы ничего не сделали — нам конец. И, — он сделал паузу, — если мы ничего не исправим, то считайте, участвовали в этом осквернении.       — А если мы уберём, — тихо сказал Райнер, — они скажут, что мы заметаем следы. Что мы прячем правду.       — Пусть говорят, — отрезал Армин. — Лучше пусть говорят, чем убивают друг друга.       — Я начну с центра, там больше всего погрома, — тут же отозвался Жан, задирая рукава.       — Я тоже, — сказал Конни, идя следом за Жаном.       Райнер просто молча кивнул и начал с первого же памятника, что разбитый почти в крошку лежал у его ног. Армин кивнул, одобряя их решение и согласие, но сам отвернулся. Воздуха не хватало. Он глубоко дышал, но не мог насытиться. Схватился за свою рубашку, что выглядывала из-за расстёгнутого пальто, сжал её в кулаке и пытался просто успокоиться.       — Ты злой, — сказал негромко Леви, подъехав к нему ближе, чтобы слышал только Армин.       — Да.       — Это хорошо. Злость помогает.       — Не всегда.       — Всегда, — Леви чуть наклонил голову. — Если не дать ей выплеснуться наружу. Если держать внутри. Как сейчас.       Армин посмотрел на него. Всё то же каменное лицо, всё тот же недовольный взгляд, всё та же уверенность, которая придавала им сил, когда они все были ещё сопляками. Но теперь они не сопляки, они отвечают за решения, за свои же решения. Оставить всё на самотёк с прошлым осквернением трёх памятников было его решением. И сегодня это отозвалось уничтожением кладбища.       — Я не дам, — ответил Армин. — Не сейчас.       — Знаю. — Леви откинулся на спинку кресла. — Поэтому ты и командующий.       Жан и Конни собирали осколки, складывали в кучи, сортировали — что можно ещё прочесть, что уже нет. Райнер нашёл уцелевший венок, поставил его в центре как временный памятник. Леви сидел в кресле и смотрел. Не мешал. Просто был рядом. Иногда командовал, иногда подмечал то, что другие не видели.       Армин убирал центральный памятник. То, что от него осталось. Опустился на корточки и отдирал кровь своими рукавами, потому что никаких тряпок и инструментов у них просто не было. Их привезли двумя часами позже. Всё необходимое для того, чтобы убрать завалы и расчистить могилы. Новобранцы, что привезли инструменты, тоже работали. Люди стали замечать это к полудню, и слухи побежали по городу с сумасшедшей скоростью. Говорили разное. И то, что легионеры заметают следы своих преступлений, то, что хотят выслужиться, и даже то, что это показательная акция — сами разрушили и сами убирают. Но… близкие тех, кто лежал на этом кладбище, понимали. Всё понимали и говорили о том, что являлось правдой.       — Простите, — от работы отвлёк женский голос. Армин поднял голову и увидел женщину, уже с седой головой, в какой-то цветастой шали. Она стояла у входа на кладбище, держа в руках корзинку, а после неуверенно ступила к ним. — Вот, — с неровным из-за старости дыханием говорила она. — Перекусите, я вам тут принесла. Свежее.       — Лучше накормите внуков, бабуль, — чуть с сожалением говорил Конни. Звучало грубовато, неприлично отказываться, когда дают искренне, но Армин понимал в его словах заботу: сейчас еды и так не хватало у людей.       — Так, — на её глазах выступили слёзы, — тут они. И дети мои, и внуки.       Армин встал и подошёл ближе. Губы женщины кривились вниз, извивались тонкой полоской от попытки сдержать слёзы. Она махнула рукой, утёрла уголки глаз, возле которых виднелись чёткие морщины, и полезла в корзину.       — Вот, — она достала пирожки и сунула сначала Жану, что стоял ближе всех. Потом остальным. Как дошло до Армина, рука его дрогнула, но он взял. Тепло грело руки. Правда свежие. Она испекла их утром или совсем недавно. — И молоко. Сегодня подоила, хорошее молоко. — Она достала бутыль, быстро обтёрла его от конденсата своей же шалью и протянула Армину. Он молча взял. В другой руке теперь холодило, но так приятно, так… по-человечески уютно от домашнего молока. — И вот тем, совсем юным, тоже передайте. — Она кивнула на новобранцев, что складывали мусор в мешки.       — Спасибо, — тихо сказал Армин.       — Вы кушайте-кушайте, — кивала она. — Это вам спасибо. — Она снова начала плакать. — Что убираете это, что помните наших детей. — Она поставила корзинку на землю и утирала слёзы. — Видела я ночью. Видела, хотела к сыну на могилу прийти, так плохо было, сердце прихватило, думала: разок навещу ещё и можно умирать. Остановилась вон там, — она указала на место за густо растущими деревьями неподалёку от входа. — Видела я, как колотили они всё, как смеялись, слышала.       — Вы видели их лица?       — Нет, — махнула она. — Я старая, слепая, но помню, что среди них одна девочка была. Голос грубый, но женский, точно женский. — Она шалью вытерла ещё раз лицо и медленно прошла чуть вперёд. — Вот тут мой сын лежит, а рядом его жена. Пожалуйста, можно тоже их…       — Мы всё уберём, — тут же кивнул Райнер. — Не переживайте.       — Вы кушайте, остынет же.       Есть совсем не хотелось. В животе завязался ком отвращения к тем, кто это сделал, к тем, кто поднял руку на мёртвых. Но надо было принять выстраданную заботу этой женщины, которая так же, как они все, потеряла своих близких. Сначала откусил Армин. Пирожки с картошкой. Начинка приятно обожгла язык. Потом следом начали есть и остальные. Женщина улыбнулась и благодарно кивнула, а потом отвернулась к могиле сына и его жены. Она смотрела на то, что осталось, и плакала. Картошка свежая, вкусная до одури, но не приносила никакого ни облегчения, ни чувства насыщения. В голову сразу пришёл образ Саши. Первый день кадетки. Армин повернулся к Жану и Конни и по одним их лицам понял, что и они думали о ней. Её могила тоже находилась здесь, пока отец не подал прошение о перезахоронении в лесу их деревни. Это было к лучшему.       — Молоком запивайте. Очень вкусно, — говорила женщина. — У меня сын так любил пирожки с картошкой молоком запивать, так любил. — Она улыбнулась и пару раз кивнула.       Как только Армин дожевал последний кусок пирожка, он открыл бутылку и запил. Холодное молоко освещало, придавало бодрости и той самой трезвости, которой не хватало ярости, пылающей в груди. Потом передал бутыль остальным, все пили по очереди, а потом удовлетворённая женщина, которая явно в каждом из них видела своего павшего сына, медленно взяла пустую корзинку и пошла домой. Она больше ничего не говорила, слёзы хлынули так, что, поджав губы, она больше не могла их разомкнуть, не издав жалостного писка.       — Уроды, — тихо шипел Жан.       — Одна девушка, — вдруг сказал Леви и посмотрел на Армина. Он ничего не говорил, но Арлерт с точностью понял его намёк — Хитч. Другие не поняли, но они, смотря друг другу в глаза, уже понимали, что произошло этой ночью. Она прошла. Она внедрена. И это цена, которую заплатили и они, и жители города, и сама Дрейс.       Они вернулись на базу к полудню. Грязные, мокрые, вымотанные. Леви уехал сразу — Райнер отвёз его в лазарет, где Вайс должен был осмотреть ногу. Жан и Конни молча разошлись по своим делам. Новобранцы разбирали телеги с инструментами, а те, кто оставались в штабе, напали на них с расспросами, но никто из них не отвечал. Армин поднялся в кабинет.       Комната встретила его привычной тишиной. Стол, заваленный бумагами с кучей работы. Когда ночью пришло донесение патруля, они сорвались. Армин так и не дописал приказ, а ещё отчёт по совету. Ещё прошение комиссии, что расследует теракт. Уйма бумажной работы, которую он впервые кинул и просто уехал из штаба со своими. Глаза скользнули по его креслу, по узкому окну с видом на плац, где маршировали новобранцы. Всё как всегда. Только внутри — не как всегда.       Армин сел за стол. Положил руки перед собой на то самое прошение, которое он собирался отправить сегодня утром, которое должно было стать его следующим ходом и которое сейчас, казалось, не имело никакого смысла. Он смотрел на стопки бумаг, но больше не видел их.       — Что я делаю? — спросил он себя. — Убираю могилы, пока они смеются? Расследую, пока они готовят новый удар? Жду, пока они не убьют ещё сто восемьдесят семь человек или уничтожат память о павших?       Он запустил руки в свои волосы, оттянув их назад. Рубашка воняла, рукава пропитались кровью и грязью, но он не спешил менять одежду. В шкафу напротив его стола есть сменная одежда, есть всё, что необходимо. Держал там на случай срочных советов, не раз выручало, но сейчас он не торопился. По щеке скатилась одна слеза, которую он проигнорировал. Капля упала на его собственную подпись на столе. Чернила расплылись тёмной лужей.       Грохот за дверью заставил его поднять голову, после дверь открылась. В кабинет, громыхая колёсами, въехал Леви. В руках он держал небольшой мятый и грязный конверт, который явно проделал долгую дорогу до этого кабинета.       — От Хитч, — сказал Леви коротко, протягивая конверт. — Только что пришло по каналу.       Армин взял, пару секунд подержал в руке, потом резко встал и прошёл вглубь кабинета, встав к Леви спиной. Медленно вскрыл. Достал сложенный вчетверо листок. Почерк Хитч. Торопливый, даже нервный, но разборчивый. Она писала немного, только самое главное:

Две базы в сторону Троста. Координаты примерные.

Людей немного, но оружия много. Готовятся к чему-то.

Вуд тебя провоцирует, пока не сорвёшься. Осторожнее.

      Дальше шли цифры, ориентиры, описания зданий. Сухо, без лишнего. У неё не было времени на сантименты, да они и никому не нужны. Единственное, чего не было в её отчётах, но чего хотел знать Армин — как она сама. Держится ли, хотя знал, что да. Может, он хотел утешить свою душу, что она справляется, а может, найти повод отыскать её базу, которую она никогда не называла в отчётах, и вытащить её оттуда. Исправить то, что отправил её на смерть.       Армин перечитал дважды. Потом отложил листок, посмотрел на Леви.       — Ты прочитал?       — Нет, — Леви усмехнулся. — Я просто принёс.       — Было бы дело, если бы там было что-то важное, — Армин чуть наклонил голову. — Ты бы прочитал.       — Может быть, — Леви пожал плечами. — Но не прочитал. Так что там?       — Две базы. В сторону Троста. Она пишет, что они готовятся. И пишет, что им приказано провоцировать меня. Пока я не сорвусь.       — Значит, они хотят, чтобы ты начал совершать ошибки, — кивнул Леви. — Чтобы ты взорвался.       — Да.       — И что ты будешь делать?       Армин поднял на него глаза. В них было что-то такое, от чего Леви на секунду замер.       — Я отвечу, — сказал Армин. — Не так, как они ждут. Но отвечу.       Армин повернулся, подошёл к окну, посмотрел на плац. Новобранцы маршировали ровно, старательно, не зная, что где-то там, в сторону Троста, готовятся люди, которые хотят их смерти. А после резко развернулся к шкафу, параллельно расстёгивая пуговицы своей рубашки. Он стянул её с себя почти рефлекторно. Достал новую рубашку.       — Сначала помыться стоит. Вонь всё равно не перебьёт, — добавил Леви, наблюдая за ним.       Армин не ответил. Не было времени на душ с баней. Решение принято. Натянув на себя свежую ткань, что хоть немного, но перебивала его запах после могил и грязи, Армин схватился за мундир, накидывая его сверху. Всё по форме, всё как надо.       — Леви, — сказал Армин, не оборачиваясь. — Передай Хитч через каналы. Мне нужно больше. Не две базы — все. Все адреса, все штабы, все явки, которые она знает. Мне нужно понимать, где они сидят, сколько их, чем вооружены, кто командует. Всё.       — Сделаю. — Леви кивнул. — Но что ты задумал?       Армин повернулся. Подошёл к столу, взял листок, сложил, убрал во внутренний карман мундира и замер всего на минуту. То, что он решил, рискованно. Слишком рискованно. Но он больше не будет бюрократом, который пытается спасти утопающий корабль, сидя в кабинете. Форстер тогда, в первый день, в самый первый день, когда он без приглашения явился в этот кабинет, когда решил посмотреть на юнца, что занял кресло главнокомандующего, дал совет. Тогда Армин не придал ему значения, но теперь не видел ничего лучшего, как последовать словам своего врага.

Эти «Освободители»… они как тараканы.

Раздавишь одного — из щелей выползут десятки.

Иногда лучше дать им вылезти на свет, чтобы увидеть всю колонию.

      — Я уйду ненадолго, — сказал Армин и тут же развернулся к выходу. — Присмотри тут.       — Куда ты? — резко спросил Леви, но ответа так и не получил.       Леви смотрел на закрывшуюся дверь. Потом тихо, почти про себя, сказал:       — Только не наделай глупостей, мальчишка.       Армин оседлал лошадь сам. Не стал звать конюха, не стал ждать, пока приведут экипаж. Вскочил в седло и погнал прочь с базы, не оглядываясь. Ветер хлестал в лицо, выжимал слёзы из глаз, но он не чувствовал. Мысли метались, как обезумевшие птицы, но одна была слишком ясной, чтобы её игнорировать:

Довольно. Хватит.

Хватит ждать.

Хватит играть по их правилам.

      Дорога до поместья Хистории заняла меньше часа. Он гнал лошадь так, будто за ним гнались, будто каждая секунда могла стоить жизни. Может, так оно и было, и Армин на этот раз отказывался ждать или говорить в совете, доказывать свою правоту. Ровно точно так, как они когда-то рванули останавливать Грохот, забив на команды, на старших по званию, даже на инстинкт самосохранения, просто веря в то, что это правильно, он будет поступать и сейчас. Может, это безрассудство, может, он идёт на поводу у эмоций — об этом он узнает тогда, когда столкнётся с последствиями, но решение уже принято.       Поместье встретило его тишиной и настороженностью, так же как было, когда он приходил сюда в прошлый раз. К Энни. Особняк стоял в глубине парка, окружённый высокими деревьями, — неброский, но дорогой, с крепкими стенами и решётками на некоторых окнах. У ворот — двое в форме Сил Личной Королевской Охраны.       Армин осадил лошадь, спрыгнул на землю. Подошёл к воротам.       — Командующий Разведкорпуса Армин Арлерт, — сказал он чётко, по-военному. — Мне нужно видеть Её Величество.       Солдаты переглянулись. Один, постарше, шагнул вперёд.       — Господин командующий, Её Величество не принимает без предупреждения. У нас приказ…       — У меня тоже приказ, — перебил Армин.       Солдат открыл рот, чтобы возразить, но Армин шагнул ближе. Вплотную. Теперь они стояли лицом к лицу, разделённые только решёткой ворот.       — Слушай сюда, — сказал Армин тихо, но так, что у солдата, кажется, волосы зашевелились на затылке. — Мне плевать на твои приказы. Мне плевать на твои инструкции. Мне плевать на всё, кроме одного: мне нужно увидеть Королеву прямо сейчас. Если ты меня не пустишь, я перелезу через эти ёбаные ворота. Если ты или твой товарищ попытаются меня остановить — я вас вырублю и пройду дальше. А потом, когда всё закончится, я приду к командору Вайперу и скажу, что это я виноват. Но если из-за твоей дурацкой бюрократии умрут люди — я приду лично к тебе. Понял?       Солдат резко побледнел, замер как истукан, нервно сглотнул, но медленно кивнул, вероятно прокручивая каждое слово Армина в голове.       — Пр-ропустите, — сказал он напарнику, не оборачиваясь.       Ворота пришли в неторопливое движение, и как только между ними появилось достаточное расстояние, Армин тут же вошёл. Он почти летел по дороге, сжимая кулаки до онемения. Он должен видеть Хисторию немедленно, пока она не уехала обратно в Митрас. У дверей поместья его остановил дворецкий и проводил на второй этаж. СЛК работают быстро — уже вся стража и, возможно, даже Вайпер, которого не было сейчас в поместье, знали о визите командующего Арлерта к Королеве.       Она ждала его в малой гостиной. Стояла у окна, спиной к двери, в простом тёмном платье, без короны, без украшений. Услышав шаги, обернулась.       — Армин, — сказала она тихо после того, как дверь за ним закрылась. — Я тебя не ждала, но, признаться, догадывалась, что рано или поздно ты придёшь вот так.       — Простите, Ваше Величество, — он остановился у порога. — У меня был тяжёлый день.       — Знаю. — Хистория кивнула на кресло у камина. — Садись. Рассказывай.       Армин не сел. Остался стоять. Не было времени на это, он пришёл с конкретной целью, с конкретным решением. И если Хистория его не одобрит, он будет действовать лично своими силами.       — Я пришёл просить, Ваше Величество.       — О чём? — Хистория чуть наклонила голову. По глазам Армин видел её интерес, видел, что она готова выслушать всё, но холодность рационализма, которая появилась за время её правления, никуда не исчезла.       — О солдатах СЛК. Мне нужны люди.       Тишина повисла в комнате. Камин потрескивал, но звук казался далёким, чужим. Всё казалось чужим. Хистория прошла ближе и положила руки на спинку стоящего впереди кресла, сжала их в замочек и чуть прикусила губу. Такой он видел её только наедине, только когда она могла позволить себе быть чуть более расслабленной, чуть более естественной.       — Зачем? — спросила она наконец, хотя, скорее всего, и так догадывалась.       — Я знаю, где находятся две базы радикалов. Тех, кто устроил это на кладбище. Тех, кто взорвал лагерь. Тех, кто провоцирует нас каждый день. — Армин говорил быстро, жёстко, но не срываясь. — Я хочу взять их. Сегодня. Сейчас. Пока они не ушли, не спрятались, не ударили снова.       Хистория молчала. Смотрела на него долго, изучающе, будто пыталась понять — врёт он или нет.       — Мои новобранцы слишком зелёные. Они неопытные, они трусливые, — он осекся, вспомнив об Элис, — большинство из них. Мне нужна либо рота таких, либо человек десять, но опытных, которые не оплошают. Так как у меня нет права распоряжения войсками, я пришёл к вам для прошения СЛК, которые не входят ни в одно подразделение, подчиняются лично вам, не требуя отчёта совету, но и достаточно опытны, чтобы справиться с любой задачей.       — Ты понимаешь, что делаешь, Армин? — спросила она наконец. — Если ты ошибёшься… если информация окажется ложной… если ты возьмёшь не тех людей… тебя уничтожат. Форстер сожрёт тебя с потрохами. Имеющие уши узнают о самоуправстве за считанные минуты. И я не смогу тебя защитить. — Она ненадолго замолчала. Ты и так все еще жив, только потому что Вальден оценил тебя как командующего. То, как ты вытягиваешь город из грязи, хотя отведенный вам срок давно закончился.       — Я знаю.       — Ты можешь проиграть.       — Могу.       — Ты можешь умереть в конце в концов!       — Могу.       — И после ты не пожалеешь? Когда они начнут тебя судить, когда газеты назовут тебя убийцей, когда все снова начнут кричать о том, что легион разведчиков — предатели, которые вершат самосуд и не подчиняются законам? Когда Форстер скажет, что правильно кричал об истекшем сроке, что вам дали, а мы глупцы, которые они держали в узде и все будут считать, что он прав!       — Ваше Величество, — сказал тихо Армин и сделал один шаг вперед, не позволяя себе больше обращаться к ней как к товарищу, как к другу, как было и остаётся всегда, но сегодня ситуация требовала расчёта. — Я устал. Я устал расследовать, пока они убивают. Я устал ждать, пока они оскверняют могилы. Я устал бояться, что мой следующий шаг будет ошибкой. — Он помолчал. — Если я ошибусь — пусть меня судят. Пусть расстреляют. Я сам приду на казнь и встану к стенке. Но сначала я сделаю то, что должен. Потому что если я не сделаю этого сейчас — они убьют ещё больше людей. Много людей. И это будет на моей совести. Навсегда.       Хистория смотрела на него долго, и в её глазах что-то дрогнуло — может быть, воспоминание о другой ночи, о другом разговоре, о другом мальчишке, который тоже хотел всё сделать правильно.       — Ты изменился, Армин, — сказала она тихо.       — Война меняет, Ваше Величество.       — Это не война. Это уже последствия войны.       — Нет, — Армин покачал головой. — Война не кончается, пока есть те, кто хочет воевать. И сейчас они хотят. Я просто отвечаю.       Хистория подошла к столу, взяла лист бумаги, перо. Быстро написала несколько строк. Поставила подпись. Приложила печать. Протянула ему.       — Двадцать человек. Лучшие. Командир — лейтенант Олли Фальк. Я прикажу, чтобы его оповестили и подготовили отряд. Они прибудут в твоё распоряжение на базу разведки завтра утром.       Армин взял бумагу. Посмотрел на подпись. На печать. На ровные, чёткие буквы. Людей в два раза больше, чем он просил. Либо попытка оказать помощь сверх его просьбы после инцидента на кладбище, о котором Хистория наверняка уже знала, либо попытка защитить. Армин не знал, будет ли она отдавать им дополнительные приказы, но знал точно — СЛК элита, и они справятся.       — Спасибо, Ваше Величество.       — Не за что, — Хистория отвернулась к окну. — Иди. И возвращайся живым.       Армин поклонился. Коротко, по-военному. Развернулся и пошёл к двери.       — Армин, — окликнула она, когда он уже взялся за ручку. Он остановился. — Если они спросят, кто дал приказ… скажи, что это был я. Что я заставила тебя. Исключительно моя инициатива.       — Ваше Величество, я не могу… — Армин резко обернулся.       — Можешь, — перебила Хистория. — И сделаешь. Потому что если этот приказ пойдёт от тебя — тебя убьют. А ты мне нужен живой. — Она помолчала. — И ещё потому, что я королева. И если кого-то и судить за самоуправство, то пусть судят меня. Я выдержу. Армин смотрел на неё. На эту женщину, которую когда-то знал как Хисторию, дочь пастуха, а теперь — королеву, готовую взять на себя удар.       — Вы… вы не обязаны, — сказал он тихо.       — Обязана, — ответила Хистория. — Я королева этих людей. И если я не могу защитить их от тех, кто оскверняет могилы их отцов, — какая я королева?       Армин кивнул и вышел. Хистория тоже готова сражаться. Сейчас она показала это очевидно, но он всё равно не станет скрываться за её спиной, и если припрёт совет — он возьмёт всю вину на себя за эти действия, за то, что решил вскрывать базы радикалов как ульи пчёл, что готовы броситься на город всеми силами. Убей одного — и они вылезут на свет. Увидеть всю колонию. Пусть лезут. Пусть лезут в его руки, чтобы он смог встретить их своими силами.

Я иду. Держитесь. Я найду каждого. И тогда посмотрим, кто сорвётся.

      Армин уже вышел за дверь, уже сделал несколько шагов по коридору, когда ноги сами остановились. Он замер. Смотрел вперёд, на тусклый свет ламп в конце коридора, и думал: я здесь. Я в двух шагах. Если не сейчас — то когда? Развернулся. Пошёл обратно.       Крыло, где держали Энни, было самым дальним, самым тихим, самым забытым. Хистория распорядилась, чтобы ей дали комнату с окном, с нормальной мебелью, с книгами, но охрана всё равно была — двое у входа, ещё двое внизу. Формальность. Энни не собиралась бежать. Ей просто некуда было бежать.       Один из охранников при его приближении вытянулся.       — Господин командующий?       — Я ненадолго, — сказал Армин. — Откройте.       Охранник помедлил, но спорить не стал. Ключ щёлкнул в замке, дверь открылась, и Армин вошёл.       Комната заливалась светом полуденного солнца. Настоящим, ярким, почти летним — редкий гость в этой промозглой зимней Сигансине. Лучи падали из большого окна, освещая каждую пылинку в воздухе, каждый корешок книг на полке, каждую складку на простынях. И Энни.       Она сидела на подоконнике, поджав ноги, прислонившись спиной к косяку. Волосы — светлые, почти белые — горели на солнце, переливались золотом, будто сама комната пыталась согреть её, удержать в этом луче. Но лицо… лицо оставалось в тени. Бледное, заострившееся, с тёмными кругами под глазами. Красивое той красотой, от которой хочется отвернуться, потому что слишком много боли, слишком много одиночества, слишком много всего, что нельзя исправить словами.       Энни посмотрела на него. Долго, даже не моргая.       — Ты пропал, — сказала она тихо. Голос звучал ровно, без упрёка, но Армин уловил в нём нотки расстройства и обеспокоенности. Она переживала. — Тебя очень долго не было.       Армин не ответил. Он не стал заходить вглубь комнаты — остановился у двери, в тени, где солнце не могло достать. Прислонился спиной к косяку, медленно сполз вниз и сел на пол. Холодный пол. Каменный. Как всё в этом доме, кроме этой комнаты. Энни смотрела на него. Он чувствовал этот взгляд даже в полумраке.       — Когда я была в кристалле, — сказала она вдруг, — ты приходил чаще. Гораздо чаще. Потому что думал, что я не слышу?       Армин молчал, потому что это была правда. Он приходил. Почти каждый день в первые недели, потом реже, но всё равно приходил. Садился вот так же — на пол, у двери, в тени, или прямо перед ней, возле факелов, которые освещали и его, и Энни, и ту ракушку, которую он любил ей показывать, любил носить её с собой — и говорил. Обо всём. О войне. О предательстве Эрена. О Микасе, которая была на перепутье решения множество раз. Об их операциях. О Ханджи, что горела в завалах нескончаемых сражений то на полях, то в кабинетах. О Леви, который тащил на себе всех. О своей вине, своей боли, своей бессильной злости. Хитч тоже слушала, она много раз подшучивала над ним, но всё равно разрешала приходить. Понимала. Видела.       Армин думал, что Энни не слышит. Что кристалл — глухая стена, отделяющая её от мира. Что можно быть честным, потому что никто никогда не узнает. А она слышала. Всё. Каждое слово.       — Ты говорил много глупостей, — продолжала Энни всё так же ровно. — Жаловался, что не справляешься. Что боишься. Что хочешь всё бросить и убежать куда-нибудь, где нет войны. — Она помолчала. — Ты плакал один раз. Я запомнила.       Армин закрыл глаза. В груди — там, где только что клокотала ярость, где кипела злость на радикалов, на Форстера, на весь этот сгнивший мир — вдруг стало тихо. Не спокойно, нет. Просто тихо. Будто внутри открылась дверь, и оттуда потянуло холодом, который отрезвляет.       — Мне сложно сюда приходить, — сказал Армин наконец. Голос сел, охрип. — Сложно смотреть на тебя. Зная… — Он не договорил.       Зная, что отправил Хитч. Зная, что она там, среди монстров, среди убийц. Зная, что она — единственная подруга Энни, единственный человек, который мог бы сидеть сейчас рядом с ней на этом подоконнике, а вместо этого — в грязи, в крови, в аду, на грани того, чтобы быть уничтоженной ровно так же, как уничтожили кладбище, запах которого всё ещё чувствовался на его руках.       Энни встала. Медленно, плавно, подошла к нему и села рядом — на тот же холодный пол, в ту же тень, у той же двери.       — Здесь холодно, — сказал Армин. — Сквозит. И темно. Тебе лучше вернуться на солнце.       Энни покачала головой. Чуть заметно, одними глазами.       — Я буду ря… — начала она и осеклась.       Не договорила, но Армин понял.

Я буду рядом.

      Три слова, которые она не смогла произнести вслух. Три слова, которые сказала тишина между ними, и стало теплее. Там, где только что горел яростный огонь ненависти и тьма, вдруг что-то дрогнуло, задышало так ровно и мирно, дало надежду.       — Я буду приходить чаще, — сказал Армин.       Энни кивнула, принимая слова Армина за обещание. За то самое обещание, которое она будет держать в сердце, то единственное, что будет её якорем в этой бездне. Армин поднял глаза на столик недалеко от подоконника и заметил лист бумаги, а рядом конверт. Она всё ещё перечитывает письмо отца. Она всё ещё спасается теми словами, которые он оставил ей напоследок. И вдруг подумал о том, что оставит Армин, если вся череда его решений приведёт его к смерти? Кто станет командующим после, если он погибнет? Леви? Армин прикрыл глаза. Он ненавидит это больше всего на свете. Резко тряхнув головой, он отбросил все навязчивые мысли, решив не думать о лишнем. Решение принято.       — Мне пора, — сказал Армин, но не встал. Слова прозвучали, а тело не двигалось, будто не хотело уходить из этого угла, с этого холодного пола, из этой тишины рядом с человеком, смерть которого он не хотел бы увидеть раньше своей собственной.       — Какое задание? — спросила Энни.       Армин повернул голову и посмотрел ей в глаза. В те же глаза, которые узнал даже в облике титана женской особи. Вблизи, в тени, она была ещё бледнее, ещё острее черты лица — она плохо питалась, хотя, он был уверен, кормили её хорошо, но она же вблизи была ещё красивее той больной красотой, от которой щемило сердце.       — Опасное, — ответил он честно.       — Очень?       — Очень.       Она кивнула, будто ждала этого ответа. Помолчала секунду. Потом положила ладонь ему на руку, лежащую на его колене. Руки ледяные, но от этого короткого прикосновения вдруг стало так приятно. Армин чуть приподнял большой палец, положив его поверх её пальцев, и коротко, еле заметно провёл по ним.       — Ты справишься, — сказала Энни. — Ты всегда справлялся.       Армин смотрел на её руку. На свои пальцы, которых она касалась. На эту странную, невозможную близость, которая возникла между ними — не из слов, не из обещаний, а из тишины, из долгих ночей у кристалла, из признаний, которые она слышала, а он не знал. Из долгих дней в Марли, из всех сражений, что им пришлось пройти вместе.       Он хотел обнять её. Сильно, до хруста, до боли, до того, чтобы почувствовать, что она — живая, настоящая, рядом. Что не всё в этом мире — война и смерть. Что есть что-то ещё. Но не стал. Остался сидеть, чувствуя её ладонь на своей руке, и молчал. Потому что боялся. Боялся сломать эту дистанцию, которую они оба так осторожно соблюдали. Боялся, что если обнимет — не сможет отпустить. Боялся, что если не обнимет — никогда себе не простит, но всё равно не стал.       Энни убрала руку первой. Встала и отошла обратно к окну. Снова села на подоконник, снова подставила лицо солнцу, обхватила себя коленями и вдруг замерла, как тот же кристалл. Может, она и ждала того, что Армин её обнимет, может, ждала чего большего, чего-то более решительного, более смелого с его стороны, но… он не мог. Только не сейчас.       — Иди, — сказала она. — Я буду ждать.       Армин поднялся, колени хрустнули от усталости — слишком долго сидел на холодном полу. Поправил мундир. Посмотрел на неё. Её волосы всё так же горели золотом. Лицо оставалось в тени. Но в глазах… в глазах было что-то, чего он не видел раньше. Тепло.       — Я вернусь, — сказал Армин. — Обещаю, вернусь.       Он открыл дверь и вышел, резко, чтобы не поддаваться искушению остаться. Дверь закрылась, отрезала его от солнца, от тепла, от неё, и он знал, что в следующий раз, когда он вернётся сюда, от него не будет вонять гнилью могил и грязью, он не будет застревать на холодном пороге, неосознанно заставляя её опуститься на его уровень. Он сделает всё, что нужно, лишь бы показать… нет, может, доказать ей, что они оба ещё живы. Армин стоял в коридоре, прижавшись лбом к холодной стене ещё пару минут, не обращая внимания на солдат СЛК, и чувствовал, как внутри него снова закипает злость. Но теперь — рядом с ней, на один короткий миг — он вспомнил, каково это: быть живым, а не просто командующим.

***

      Боль разбирала колено, стоило Леви встать на ноги. Он был у себя в комнате, как попытался встать и сделать несколько шагов. Встать вышло, а вот пройтись — нет.       — Ёбаное тело, — выругался Леви, рухнув на койку, и забрался чуть дальше, к холодному бетону. — Что я могу в таком состоянии?       Он тяжело дышал. Чувство беспомощности, когда на него рассчитывали товарищи, гноилось в груди и не давало дышать. Он — сильнейшее оружие человечества, который посрать ходит с трудом? Он оглядел комнату взглядом. Койка, тумбочка, вешалка для формы, одно узкое окно с видом на стену соседнего здания. Ничего лишнего. За годы службы он привык к минимуму — лишнее только мешает, когда нужно быстро собраться и уйти. Или когда не знаешь, вернёшься ли вообще.       Сейчас он сидел на койке, прислонившись спиной к стене, и смотрел на свою ногу. Правая, чуть выше колена, распухла так, что штанина натянулась. Старое ранение, полученное в битве Неба и Земли, решило напомнить о себе. Воспаление, температура, боль, от которой темнело в глазах, если сделать резкое движение. Он не делал. Уже нет. Пытался, получил своё и сидит. А скоро сбор комиссии, ему нельзя появляться вот так. Беспомощным слабаком, которого каждая собака называет инвалидом.       В дверь постучали.       — Открыто, — сказал Леви. Он давно этого ждал. Наконец-то.       Вошел Вайс. В руках он держал деревянный ящик с инструментами и склянками, через плечо — ремень с флягой и какими-то мешочками. С порога окинул взглядом комнату, задержался на Леви, на его ноге, на тумбочке, где стояла наполовину пустая кружка с остывшим чаем.       — Не спите, — сказал Вайс.       — Спать буду в могиле, — ответил Леви.       Вайс поставил ящик на пол, придвинул табуретку к койке, сел. Достал из кармана маленький фонарик — в комнате было темно, лампу не зажигали.       — Осмотрю, — коротко бросил он. — Закатайте штанину.       Леви закатал. Вайс присвистнул сквозь зубы, посветил на опухоль, осторожно нажал пальцами. Леви даже не дрогнул, но на виске выступила капля пота.       — Плохо, — сказал Вайс после паузы. Он убрал фонарик и откинулся на спинку стула. — Воспаление глубокое. Неправильно сросшаяся сломанная кость, плюс нагрузка, плюс вы на ногах, когда должны были лежать. Если ничего не делать — через месяц ногу отрежут.       Леви смотрел на него в упор. В полумраке его глаза казались чёрными дырами.       — Я не спрашивал, что будет, если ничего не делать, — сказал он тихо. — Я хочу знать, что нужно сделать, чтобы я мог ходить.       Вайс помолчал. Достал из ящика несколько склянок, поставил на тумбочку.       — Вариант первый. Хирургическое вмешательство. Я вскрою, уберу гной, почищу кость, зашью. После этого — две недели строгого постельного режима, потом месяц на костылях, потом ещё полгода реабилитации. Если повезёт — сможете ходить без трости. Если нет — останетесь на костылях навсегда.       — Слишком долго, — Леви кивнул.       — Вариант второй. — Вайс помедлил. — Есть способ быстрее. Но жёстче.       — Говори.       — Я могу сделать частичную чистку прямо сейчас, без наркоза. Сильные обезболивающие отключают сознание, а мне нужно, чтобы вы были в ясном уме и говорили, что чувствуете. Тогда я смогу понять, задел ли нерв. Это будет… — он подобрал слово, — …неприятно.       — Я догадался, — сухо сказал Леви. — Чем это поможет?       — Я не закончил, — говорил Вайс. — Частичная чистка снимет только критический уровень воспаления, но не уберёт его полностью. Вам нужно ломать ногу заново, чтобы всё поставить на места. В прошлый раз, когда у вас обострились последствия, на снимках я увидел, что осколок колена и вовсе остался внутри. Он режет вам сухожилия, отчего вы и не можете стоять и чувствуете эту боль…       — Короче, — зашипел Леви.       — После чистки вы сможете функционировать на сильных обезболивающих, но… они дают серьёзные осложнения в работе органов всего организма. Вы изрядно сократите себе жизнь.       — В таком случае когда я встану на ноги? — продолжал спрашивать Леви.       — Если переживёте операцию — через три дня сможете ходить на костылях под действием обезболивающих, конечно. Через неделю — без костылей, но с тростью. Также, конечно, без препаратов. Без трости уже вряд ли. Вы будете ходить для этого, как я говорил, и настоятельно советую: первый вариант только подходит.       — А если не повезёт?       — Если не повезёт, сердце откажет, и вам уже будет всё равно на то, ходите вы или нет. — Вайс посмотрел ему прямо в глаза и замолчал. — Я должен вам это сказать, майор. Даже если всё получится и вы будете ходить, вы больше никогда не будете тем Леви Аккерманом, который мог прыгнуть выше головы. Вы уверены, что вам это нужно? Я лично не уверен в своих силах. Операция сложная, я могу навредить больше.       В комнате повисла тишина. Где-то за стеной слышались шаги — патруль менялся, солдаты шли ужинать. Обычная жизнь, которая продолжалась, пока здесь решали, сколько боли можно вытерпеть и сколько Леви должен будет заплатить за один маленький шанс встать на ноги.       Леви смотрел в окно. Вернее, в то, что было видно из окна — кусок стены соседнего здания и узкую полоску неба над ней. Там, далеко, за крышами, за домами, за всем городом, всё ещё виднелось слабое зарево. Там, где был лагерь «Зета-7», до сих пор что-то тлело. Четвёртый день.       — Видишь дым над лагерем? — спросил Леви, не оборачиваясь.       Вайс проследил за его взглядом.       — Вижу.       — Там сто восемьдесят семь человек пали. Я должен был их защитить. Не защитил. — Он перевёл взгляд на Вайса. — Теперь здесь решаю, сколько боли готов вытерпеть, чтобы защитить остальных. Ты спрашиваешь, согласен ли я на последствия? Я согласен на любые.       Вайс молчал долго, а потом кивнул, соглашаясь на почти безнадёжный случай.       — Хорошо, — сказал он. — Раздевайтесь ниже пояса. Ложитесь на спину. Будет грязно, но вы же согласились на любые последствия, майор.       Леви стащил с себя штаны, оставшись только в трусах, лёг на койку лицом к потолку и выпрямил руки вдоль тела. Вайс раскрыл ящик и начал доставать инструменты.       — Кричать будете? — спросил Вайс деловито.       — Нет, — коротко ответил Леви и закрыл глаза, предвкушая боль, которую обязан был вытерпеть.       — Зря. Иногда помогает.       Первый разрез вошёл в тело без предупреждения. Леви не крикнул. Только сжал зубы так, что на скулах вздулись желваки, и вцепился пальцами в простыни. Вайс работал быстро, сосредоточенно, иногда бормоча что-то себе под нос. Леви слышал отдельные слова — «кость чистая», «гной пошёл», «сейчас будет больно» — но смысл ускользал. Осталась только боль, ровная, как гул генератора, и окно перед глазами, и зарево вдали. Леви даже с закрытыми веками перед глазами видел только огонь. Взрыв лагеря, в котором никогда не был. Дым не уходил. Витал всё так же ровно, как напоминание.       Сто восемьдесят семь, — думал Леви в промежутках между волнами боли.       Вайс что-то говорил о рисках, об инфекции, о том, что после такой операции могла подняться температура. Леви слушал вполуха. Он уже принял решение. Всё остальное было деталями. Кровь стекала по его коже, и он отчётливо её чувствовал, знал почти в точности, как она покрывала его волосы и скатывалась на белую кровать. Очередная волна боли пришла вместе с прикосновением холодного лезвия скальпеля.       На этот раз сдержать боль было сложнее, и Леви поднял руку, укусив себя между большим пальцем и кистью, так же как кусал себя конченый Эрен для превращения в титана. И чего он сейчас вспомнил про этого пиздюка, который вогнал их в такие проблемы. Спаситель хренов. Леви злился. Злился больше, чем на кого-либо, даже больше, чем на чёртову обезьяну, отрубить голову которой принесло ему больше удовлетворения, чем что-либо. Но даже несмотря на эту злость и ярость, отчего-то он был ему благодарен. Новый поток боли — и Леви укусил себя ещё сильнее. По руке скатывались капли, и майор знал точно, что это далеко не слюни.       — …и если начнётся лихорадка, сразу зовите, не терпите, — продолжал Вайс, накладывая швы. — Я серьёзно, майор. Если свалитесь с температурой в первые сутки, вся операция насмарку.       — Не свалюсь, — сквозь зубы ответил Леви и чуть выдохнул.       Основной этап он пережил. Операция длилась минуты, но Леви казалось, что он успел вспомнить всё, что пережил вместе со своими ребятами. С Фарланом и Изабель. С Ханджи и Эрвином. Даже с вонючим пиздюком Эреном и его дружками, один из которых теперь его начальник. Мальчишки.       — Вы такой же упрямый, как все ваши, — усмехнулся Вайс. — Я уже неделю тут работаю и до сих пор не пойму — вы живучие потому что сильные, или потому что просто не умеете дохнуть?       — Дохли мы как мухи, — отрезал он. — Сейчас нас мало, вот и стали, — Леви прервался, чуть скривился, вспомнив прошлое, и договорил: — бронированными. Последний шов. Когда Леви открыл глаза, ему ударил свет, мгновенно ослепив его. Он и не заметил, когда Вайс включил лампу прямо над ним. Вайс отложил инструменты, протёр руки тряпкой, которая мгновенно стала красной. Достал из ящика бинты, начал бинтовать ногу — туго, слой за слоем, будто только они будут опорой для его колена.       — Три дня не вставать, — сказал Вайс. — Потом костыль. Ходить будете, но медленно. Потом уже трость, но сражаться — не в этой жизни. Вайс закончил, убрал инструменты, закрыл ящик и выпрямился.       — Обезболивающие? — спросил Леви, напоминая Вайсу о второй части его восстановления. — Нужны сильные, чтобы колено даже не смело пикнуть.       — Я зайду утром, принесу, — сказал он. — Если что-то пойдёт не так — кричите. Хотя вы, как я понял, не кричите. Тогда просто… ну, не знаю. Постучите в стену. Соседи услышат.       Леви не ответил. Он смотрел в окно. Зарево на горизонте стало чуть ярче — или просто глаза всё ещё ныли от светового удара. Вайс уже вырубил свой навязчивый холодный фонарь, но перед Леви всё ещё летали мошки. Световая усталость. Или просто возраст.       — Майор, — Вайс задержался у двери. — Я должен спросить. Не как врач, а как… просто человек. — Леви немного повернул к нему голову. — Оно того стоит? Вы могли бы уйти на покой. Вас бы поняли. У вас инвалидность, вам сорок с чем-то, вы достаточно сделали. Зачем вам это?       — Я знал людей, — начал говорить Леви через боль, которая пульсацией отдавала ему в ноге и поднималась выше. — Которые могли уйти. Которые имели право. Которым все говорили: «Ты достаточно сделал, остановись». — Он сделал паузу, чтобы сглотнуть подступившую слюну. — Эрвин Смит мог остановиться после того, как мы приготовились к операции на Марию. Сказать: «Я выполнил обещание, дальше сами». Не остановился. Пошёл до конца. Знал, что умрёт. Пошёл. — Леви перевёл дыхание. Боль в ноге усиливалась, но он научился не обращать на неё внимания. — Ханджи Зоэ могла не лезть в этот чёртов замес. Сказать: «Я командую, моё дело — приказывать». Нет. Полезла сама. Сгорела заживо. Знала, что сгорит.       Леви замолчал, Вайс тоже молчал. В чемодане врача что-то звякнуло, когда он чуть напряг руку, и Леви повернулся. В полумраке и со слабым источником приглушённого света за окном он видел собственное отражение в очках врача. В трусах, с перевязанной ногой, с кровью на руке, груди, ногах и кровати, но с надеждой, что уже через три дня он встанет. Не только на ноги, но и в строй. Перестанет быть беспомощным инвалидом.       — Мои люди, — продолжил он. — Все, кто погиб в этой мясорубке. Никто из них не ушёл на покой. Никто не сказал: «Я своё отслужил». Они дрались, пока могли. Пока не пали. Потому что знали: если они остановятся — проиграют те, кто остался. Я либо умру в бою, либо уйду на покой, когда войны на этом острове не будет, когда не будет у Элдии внешней угрозы.       Вайс слушал. Не перебивал. Только смотрел на этого человека, который лежал на койке с распоротой ногой, с капельками пота на висках, с побелевшими от боли костяшками — и говорил о долге так, будто это было единственное, что держало его в живых.       — Вы понимаете, — тихо сказал Вайс, — что этот огонь… о котором вы говорите, он не погаснет при вашей жизни. Цикл ненависти не разорвать. Не на этом веку. Может быть, никогда.       — Значит, умру в бою, — коротко ответил Леви и прикрыл глаза. — Не самая худшая смерть для солдата.       — Тогда поправляйтесь, майор, — сказал он. — У вас впереди последний бой.       Вайс вышел почти сразу. Дверь закрылась. Леви остался один. Боль в ноге пульсировала в такт сердцу, ровно, мерно, как метроном. Он смотрел в окно на далёкое зарево и думал о том, что через три дня встанет. Через неделю возьмёт трость. Через месяц, если повезёт, сможет драться. А через год, если Форстер не успокоится, этот огонь будет гореть по всему городу. Леви закрыл глаза.

Эрвин. Ханджи. Все вы. Подождите. Я ещё не закончил.

***

      Единственное, что отличало трущобы района Троста от тех, что были в Сигансине, — весёлые до чертиков опьяневшие бомжи вместо тех, кто режут себе вены да обсуждают очередные выходки радикалов. Бедняки не спали. Даже в этот холодный, промозглый вечер, когда ветер выл в щелях между досками, а небо давило тяжёлой серой ватой, здесь теплилась жизнь. Где-то ругались, где-то смеялись, где-то плакал ребёнок — тонко, надрывно, будто знал, что ничего хорошего его не ждёт в этом мире, на этом острове и в стране, погрязшей в ненависти друг к другу и ко всему разом.       Конни шёл по знакомой улице, не глядя по сторонам. Он знал здесь каждый камень, каждую выбоину, каждую дверь, за которой могло ждать что угодно — от ножа до кружки тёплого пойла. Три месяца он приходил сюда. Три месяца платил женщине, которая никогда ни о чём его не спрашивала, за право на час-другой забыть, кто он такой. Обычно он приходил сюда сразу после визита к матери, но сегодня, после того как он разобрал кладбище, после того, как по новой хоронил трупы, а после пытался отмыться сам в кипятке на базе разведки, он понимал, что не сможет прийти к матери, даже к ничего не понимающей матери.       Сегодня он пришёл снова. Дверь скрипнула, как всегда. Всё та же женщина, что брала у него монеты, всё тот же коридор и поворот налево. В комнату Розы. Он зашёл, тут же машинально расстегнул верхние пуговицы рубашки и положил деньги на стойку.       — Роза сейчас занята. Могу предложить подождать, либо…       — Я подожду, — коротко ответил он.       — Как хочешь, — цокнула баба, забрала деньги и кивнула на продавленный дырявый диван напротив.       Конни прошёл и уселся на твёрдое сиденье. Перед глазами всё ещё стояли те надгробные камни. Он думал о том, останки кого именно перебирал, когда ему пришлось перезахоранивать их. Какие-то памятники установили так криво, что их пришлось выкапывать, чтобы достать полностью, а на их места установить новые. Они сделали далеко не всё — завтра придётся возвращаться туда и заканчивать работу. Снова копошиться в могилах. Некоторые они перекапывали по новой. Кто-то слишком халатно относился к захоронению и буквально не удосужился даже вырыть яму поглубже. Иногда создавалось ощущение, что присыпали землёй, а памятник установили прямо на голову. Конни сжал кулаки и прикрыл глаза. За стенкой доносились стоны и крики. Не Розы — он хорошо уже знал её голос, — но всё равно нет-нет да думал о том, что за козёл её сейчас трахал.       Её. Кто-то трахал. Пока он сидит здесь и ждёт. Конни выдохнул. Это её работа, почему он сейчас сидит и думает об этом? Вместе с отвращением к радикалам в груди вспыхнула… ревность? Ударив себя ладонью по лбу, Конни чуть усмехнулся, даже не подумав о том, что за ним всё это время наблюдала та женщина на своеобразной кассе борделя. Он ревнует шлюху к её другим клиентам. Ему самому стало смешно от этой мысли. Тряхнув головой, счёл, что это усталость и нежелание ждать, не более.       Дверь в комнату Розы открылась. Оттуда вышел пьяный жирный мужик, его кофта свисала на нём тряпкой, а из дыр виднелся волосатый живот. Он коротко бросил на Конни взгляд и вышел. Харкнул у входа в бордель, громко, смачно, и пошёл дальше, захлопнув дверь.       — Она свободна, — как ни в чём не бывало проговорила баба, даже не глянув на того мужика.       Конни встал и прошёл по коридору, быстро постучал в уже знакомую дверь, но ничего не было слышно. Ни голоса, ни разрешения войти, ничего из того, что было раньше. Он аккуратно открыл дверь и вошёл. Саму Розу он не увидел, когда обвёл глазами знакомую комнату, но услышал всхлипы. Против всех правил он прошёл дальше. Сразу за шкафом, ширмой и кучей подвесных тканей находилось подобие уборной с бочкой воды, какими-то банками, травами, бадьёй. Роза стояла у бочки, упираясь руками в её края, и рыдала. Она даже не заметила того, как пришёл Конни и застыл, всё ещё придерживая одну из красных прозрачных тканей на своём пути. Стояла вся дрожащая от боли, страха или усталости — он так и не понял. Стояла голая, чего и следовало ожидать. Вся попа в синяках и тонких царапинах, на боках и бёдрах следы жирных пальцев, на груди и руках глубокие укусы. Картина в голове сложилась сама собой. Конни тяжело выдохнул, чем тут же выдал себя.       — Что ты… — резко повернулась Роза, поняв, что она тут не одна. — Сюда не…       — Прости, — рефлекторно ответил Конни и опустил ткань. Между ними повисла тряпка, но они всё равно видели друг друга сквозь неё.       — Я выйду через пять минут, — строго ответила она, снова смотря в своё отражение.       Конни развернулся и ушёл к кровати. Он подошёл к окну, смотрел на улицы, залитые дерьмом и мусором. Думал о том мужике. Видел перед собой синяки и ссадины на теле Розы. А внутри всё закипало. Будто под толщей льда проснулся огонь, который постепенно, слой за слоем, начал топить его. Он взял её грубо, слишком грубо даже для шлюхи. И она плакала там слишком беспомощно и униженно, слишком даже для шлюхи.       Роза вышла и правда через пять минут. Конни повернулся и окинул её взглядом. Лёгкое бежевое платье с глубоким вырезом, открытыми плечами и спиной, а на лице ни следа от её рыданий. Раны остались, синяки тоже, но на лице — всё та же томительная улыбка, которая была в день их первой встречи. Она прошла к Конни и начала расстёгивать его мундир. Конни позволил ей его снять, оставаясь в рубашке, но как только Роза принялась снимать её, он остановил. Взял её руку и просто не дал продолжить. Она подняла на него вопросительный взгляд медных глаз. Теперь, когда они подошли ближе, он видел, как она сдерживала слёзы, что застыли у неё в уголках глаз.       — Я не хочу, — тихо ответил он.       — Тогда что? — спросила она шёпотом, будто боялась говорить вовсе.       Конни опустил руку, всё ещё держа её, и прошёл к кровати. Медленно сел на край, потянув её следом. Конни молчал, ссутулившись, уставившись в пол между своих расставленных ног. Руки повисли плетьми, но одна всё так же крепко держала Розу.       — У меня мать была титаном, — вдруг сказал Конни, не поднимая головы. Ему отчего-то захотелось рассказать. То ли от того, что он видел слабость и унижение Розы, что теперь хотел вернуть ей долг, чтобы она увидела его таким же разбитым, таким же слабым и униженным в этой жизни.       Роза не шелохнулась. Только чуть наклонила голову.       — Когда стены пали, когда всё закончилось, она… она превратилась обратно. Я думал, она умерла. Думал, её убили, хотя надеялся, что всё же… если в этом мире есть хоть какая-то справедливость, она выжила. А она просто… — Он замолчал, не зная, какое слово здесь подойдёт лучше. Явно не те, которые приходили ему в голову первыми же вариантами.       — Она…? — чуть тише спросила Роза.       — Она жива, — продолжал Конни. — Сидит у окна и смотрит в одну точку. Не говорит. Не ест почти. Не узнаёт меня. Иногда… иногда она смотрит на мои руки и начинает плакать. Я не знаю, почему. Может, помнит что-то. А может, нет. — Он сглотнул. — Я прихожу к ней каждые выходные, иногда чаще. Сижу рядом. Говорю что-то. Она молчит. И я молчу. И так час, два, три. А потом ухожу.       Тишина повисла в комнате. Где-то внизу загремела посуда, засмеялась женщина, хлопнула дверь. На улице кто-то крикнул. Залаяла собака, послышалось ржание и топот лошадей.       — Я не знаю, зачем тебе это рассказываю, — сказал Конни.       — Ложись, — сказала она.       Конни поднял голову, посмотрел на неё непонимающе.       — Ложись, — повторила она. — На кровать. Не раздевайся. Просто ложись.       Он послушался. Лёг на спину, глядя в потолок, где желтело пятно от протечки. Роза села рядом, на край кровати, и вдруг — просто, будто так и надо — взяла его голову и положила себе на колени. Конни замер. Он не знал, что делать. Обычно всё было по-другому. Обычно они…       — Тихо, — сказала Роза. — Лежи.       И провела рукой по его волосам.       Это было странно. Непривычно. Почти невыносимо — потому что напоминало детство, когда мама вот так же гладила его по голове, если он заболевал или просто уставал. Тогда, до всего. До стен. До титанов. До войны. До того, как мама стала смотреть в стену и не узнавать. Конни закрыл глаза. Роза молчала. Просто гладила его по голове — медленно, ритмично, как гладят детей или раненых животных. Её пальцы пахли табаком и чем-то сладким — может, дешёвыми духами, может, мылом. Конни не думал об этом. Он просто лежал и чувствовал тепло.       Слёзы пришли неожиданно. Просто потекли из-под закрытых век, без всхлипов, без спазмов, без ничего. Тихо, солёно, безнадёжно. Он даже не пытался их скрыть — всё равно Роза видела всякое. Она ничего не сказала. Только гладила дальше.       — Тяжело тебе, — сказала она наконец. Конни не ответил. Не мог. — Тяжело всем, — продолжала Роза. — Я тут каждый день вижу таких. Кто приходит не за этим, — она усмехнулась, — а просто чтобы кто-то был рядом. Чтобы не одному. Чтобы забыть. Ты не первый, кто плачет у меня на коленях. И не последний.       — Я не плачу, — выдохнул Конни.       — Конечно, нет, — согласилась Роза. — Это дождь с потолка капает.       Он всхлипнул — коротко, сдавленно. И вдруг рассмеялся. Сквозь слёзы, сквозь боль, сквозь всё. Просто потому, что она сказала это так обыденно, так по-человечески, так… правильно.       — Ты странная, — сказал он.       — Я нормальная, — ответила Роза. — Это мир вокруг странный. А я просто живу, как умею. — Она помолчала, продолжая гладить. — Знаешь, что я поняла за эти годы? — спросила она. — Людям нужны не деньги. Не секс даже. Людям нужно, чтобы кто-то был рядом. Просто был. Молчал, когда надо молчать. Гладил, когда надо гладить. Не задавал вопросов. Не лез в душу. Просто был. И всё.       Конни молчал. Дышал ровнее, чем минуту назад.       — Ты можешь приходить ко мне просто так, — сказала Роза. — Платить не надо. Будешь лежать, я буду гладить. Иногда можно разговаривать. Иногда молчать. Мне не жалко.       — Зачем тебе это? — спросил Конни, не открывая глаз. — Многих ты так зовёшь?       — Нет, — призналась она. — Только тебе. Может, потому что ты не смотришь на меня как на… — она замолчала и вдруг перестала гладить, — ну, ты понял. Ты смотришь как на человека. Я это ценю.       Конни хотел сказать, что она и есть человек, что все они люди, что это смешно — благодарить за то, что должно быть по умолчанию. Но не сказал. Потому что в этом мире ничего не было по умолчанию. Даже человеческое отношение приходилось заслуживать.       — Можно я тут посплю? — спросил он.       — Спи, — разрешила Роза.       Конни прикрыл глаза. Он услышал, как она тихо всхлипнула, явно сдерживая свои слёзы, и продолжила гладить его по голове. Неожиданно для себя самого, на её коленях, в пропахшей сладкими духами комнате, под шорох ветра за окном и далёкие крики из трущоб, он смог расслабиться. Заснул как ребёнок, который набегался и устал. Без снов, без кошмаров, без ничего.

***

      Роза сидела неподвижно, глядя в окно. За окном, вдалеке, всё так же горел огонь над пепелищем лагеря — тусклый, ровный, не гаснущий. Она смотрела на него и думала о том, что этот парень, спящий у неё на коленях, наверное, видел слишком много смертей. Что у него нет никого, кроме матери, которая его не узнаёт, и друзей, которым он не хочет быть обузой. Что он приходит сюда, потому что здесь может просто быть — не героем, не солдатом, не капитаном, а просто усталым мальчишкой, которому нужно, чтобы кто-то погладил по голове. Потому что все они, в конце концов, были просто мальчишками. Она провела рукой по его волосам ещё раз. Он вздохнул во сне, прижался щекой к её колену и затих.       — Спи, — шепнула Роза. — Я покараулю.