Глава девятнадцатая. Конни

      Серый свет сочился сквозь грязное окно, размазывая по комнате пятна. Разные пятна. Может, от дождя, может, от земли, которую нередко кидали в эти стекла с улицы. Конни только-только проснулся и несколько секунд не мог понять, где находится. Потом в нос ударил сладкий, приторный запах духов, едких благовоний и чего-то знакомого. Приподняв голову и окинув глазами комнату, он вспомнил: да, он вчера просто уснул вот так, не раздеваясь полностью, только сняв мундир, да скинул обувь, на коленях Розы. Он повернулся — она спала, всё так же сидя в неудобной позе, прислонившись спиной к стене, а он всё так же лежал на её коленях. Роза уснула либо сразу после него, либо всё так же гладила его по голове пол ночи. Её рука спокойно лежала на простыне неподалёку.       Конни замер. Боялся пошевелиться, чтобы не разбудить. Смотрел на неё, на её бледное лицо с остатками косметики, размазанной под глазами, на синяки на плечах, которые не скрывало сползшее откровенное платье, на то, как она ровно, спокойно дышала, будто впервые за долгое время высыпалась. Ссадины и синяки Конни старался игнорировать, ведь по непонятной ему причине кровь в его жилах закипала.       Он осторожно, миллиметр за миллиметром, приподнял голову, высвобождаясь из её рук. Она вздохнула во сне, что-то пробормотала, но не проснулась. Конни сел на край кровати, опустил ноги на пол, а после, почти сразу, бесшумно встал. Взял мундир со спинки стула, накинул сверху, обулся, поправил воротник и уже хотел так же тихо, как и собирался, уйти, не будя, ничего больше не говоря.       — Уходишь? — вдруг послышалось за спиной, и он замер. Она не спала.       Роза сидела на кровати, кутаясь в одеяло. Рыжие волосы растрепались, закрывали половину лица, но Конни всё равно видел её опухшие, красные, но уже не пустые глаза. Она так на него смотрела, будто хотела услышать, что он вернётся. Конни впервые в этой комнате почувствовал какой-то долг. Из-за того, что видел её раны? Или из-за того, что открыл ей свои?       — Да, — коротко кивнул Конни. — Пора. — И снова замер. Рука уже сжимала ручку, уже можно открывать и идти, но ноги будто отказали, он не мог заставить себя ступить дальше.       Роза тоже молчала. Она не просила остаться, не спрашивала, придёт ли ещё. Просто смотрела, и её взгляд заставлял Конни сомневаться ещё больше. Тяжело выдохнув, переборов самого себя и все свои сомнения, он развернулся и сделал шаг обратно в комнату, остановился в двух метрах от кровати. Стоял, засунув руки в карманы, и даже понятия не имея, как спросить.       — У тебя... — начал он и запнулся. Сглотнул. — У тебя есть свой дом? Ну, не здесь. Настоящий.       Роза усмехнулась и отвернулась к окну, будто искала там ответ.       — Есть, — сказала она наконец. — Был. В смысле... — Роза замолчала, стыдливо опустила голову и пальцами теребила край одеяла, сжимала ткань, разжимала. Пыталась успокоиться. Конни хорошо знакомо это чувство. — Ну, есть. Дом. Только...       Конни ждал, терпеливо ждал. Тишина давила, заполняла комнату, лезла в уши, в лёгкие, в голову, но он ждал. Времени не было, Армин, наверное, уже объявил о сборе на плацу, но Конни всё равно стоял. Роза смотрела в окно на серое утро, на грязные лужи, на редких прохожих, которые кутались в воротники и бежали по своим делам.       — Только там никто не живёт, — закончила она. — Давно.       Конни кивнул. Понял. Дом, который есть только в теории, на бумагах, в памяти о прошлом. Может, даже мечтах, которым не суждено сбыться. Как у него самого — когда-то была деревня, был дом, была мать. Теперь мать есть, а дома нет.       Он шагнул ближе. Остановился у кровати. Роза наконец повернулась, устало, насторожённо посмотрела на него снизу вверх и ждала.       — Слушай, — Конни говорил тихо, но твёрдо. — Если что. Если станет совсем... тяжело. База разведки в лесу под Сигансиной. Спросишь Конни Спрингера. Любой патруль покажет дорогу.       Роза замерла. Смотрела на него так, будто совсем не понимала, о чём он сказал.       — Зачем? — она была в замешательстве. Потом тряхнула головой, чуть прищурилась. — Почему?       Конни молчал. Не знал, что ответить. Правду? Какую правду? Что он не может смотреть, как её ломают? Что она — единственное место, где он может просто лежать и молчать, и это не вызывает желания сдохнуть? Что после ночи на её коленях он впервые за три года проснулся без кошмара? Он не успел ответить. Потому что Роза вдруг дёрнулась, вскочила с кровати, одеяло упало на пол. Она стояла перед ним в том самом платье, в котором она встречала клиентов, он сползло, обнажая одну грудь, но он не смотрел, приковал взгляд к ее глазам, трясущимся губам, стояла босая, с синяками и побоями на теле.       — Ты чего? — голос сорвался на визг, на хрип, на вой. — Чего ты хочешь?! Чего ночуешь здесь?! Чего про дом спрашиваешь?! Чего в спасители играешь?! Конни отшатнулся, но не ушёл. Стоял и слушал. Она ударила его в грудь, он не отреагировал, принял и это. — Увидел побитую, отдроченную шлюху и жалко стало?! — она била теперь себя кулаком в грудь, туда, где под тонкой кожей билось сердце. — Думаешь, я не знаю, кто ты?! Капитан Спрингер, герой, остановивший Гул Земли и предатель, из-за которого умер Йегер?! Приходишь трахаться, когда на базе не спится, а как увидел синяки — сразу рыцарь на белом коне?! — Она задыхалась. Слова вылетали вместе с дыханием, вместе со слезами. — Не верю! — крикнула она снова. — Не поверю, что тебе не всё равно, что я шлюха! Что я с кем попало трахаюсь! Что меня каждый вечер имеют все, у кого нашлось пара монет! Не поверю!       Конни тяжело выдохнул и развернулся к двери. Он прошёл медленно и положил ладонь на ручку, еле заметно сжав её. Но всё же взгляд на Розу поднял, смотрел на неё долго, обводя взглядом слёзы, обильно скатывающиеся с щёк, на губы, которые дрожали от злости, и будто сквозь эти глаза видел всю боль внутри неё.       — Не всё равно, — согласился Конни, решив не лгать. Роза замерла. Дышала тяжело, прерывисто, начала постепенно успокаиваться, когда он заговорил. — Да, мне не всё равно, что ты шлюха, — повторил Конни и сделал паузу. Такую длинную, что тишина снова заполнила комнату, вытеснив крик. — Но и не всё равно, что ты человек. Живой человек, — добавил он и отвёл взгляд, посмотрел на кровать. На смятые простыни, на которых они часто трахались и изредка просто спали. На подушку, на которой она сидела всю ночь, чтобы ему было удобно лежать. На одеяло, валяющееся на полу. Вдруг вспомнил свои слёзы, их разговор до того, как он уснул... в груди что-то щемануло. Было ли это ошибкой? — Отсюда до базы день пешком, — Конни снова начал говорить, кивая куда-то в сторону окна, за которым просыпались трущобы. — Если захочешь уйти... ну, из этого всего. Просто иди. Я помогу.       Роза молчала. Стояла, обхватив себя руками, дрожала то ли от холода, то ли от всего сразу, но слушала и запоминала.       — И ещё, — Конни сглотнул. — Когда я приезжаю в эти места... я либо у матери, в лечебнице в Тросте, либо здесь. — Он посмотрел ей в глаза. — Если меня не будет здесь — сначала проверь лечебницу. Потом пешком или на лошади, если найдёшь, до Сигансины. Я приду.       Роза всхлипнула, теперь она плакала не от истерики. Коротко, сдавленно мычала что-то, и Конни не мог разобрать: это слова или попытка остановить его? Она уткнулась лицом в ладони и тряслась.       — А если... — голос её прозвучал глухо, сквозь пальцы, так, что Конни пришлось прислушиваться, — если я не уйду? Если останусь здесь? Если буду... как раньше?       — Тогда... — Конни усмехнулся, ожидая такого вопроса, — как клиент я буду рад. Ты хорошая, Роза. Правда.       — Хорошая шлюха? — она резко подняла глаза.       — Нет, — покачал он головой. — Но не проси у меня большего. Я… — Конни хотел продолжить фразу про то, что нет у него чувств, на которые, возможно, надеялась Роза, про то, что хочет лишь спасти ещё одну человеческую жизнь, хочет помочь, потому что видел, потому что ненароком сам стал частью этого грязного надругательства. — Я приду, да. — Кивнул он напоследок и резко открыл дверь.       Конни вышел в коридор, пропахший благовониями, которые пытались перебить кислый запах пива, табака, спермы и немытых мужиков, захаживавших сюда просаживать все полученные деньги. Прошёл мимо комнат, из-за дверей которых доносился храп, кашель, чей-то пьяный смех, чаще стон — где-то наигранный, где-то от боли, — и вышел в общую комнату у входа, где за стойкой сидела та самая баба — грузная, с крашеными волосами и вечной сигаретой в зубах. Увидела его, окинула взглядом с головы до ног.       — О, явился, — сказала она. — Всю ночь там проторчал, платить собираешься? — Она хмыкнула, выпустила дым в потолок.       Конни молча подошёл к стойке. Достал из кармана горсть монет — не считая, сколько там, на глаз, примерно за ночь или даже две, не больше, и положил на грязное дерево. Монеты звякнули, покатились, остановились у локтя бабы. Та уставилась на них. Потом на Конни. Открыла рот, чтобы сказать что-то — то ли удивиться, то ли пошутить, то ли обсчитать и сказать, что мало.       Конни уже вышел. Дверь хлопнулась, оборвав её слова. На улице его встретил холод и сырость. Он вдохнул полной грудью, но ощущения насыщения кислородом так и не ощутил, воздух трущоб пропитался гарью и гнилью, но после комнаты Розы казался почти чистым. Зашагал к лечебнице матери, не оглядываясь.       Шагая по разбитым дорогам, Конни раз за разом возвращался к тому разговору. Ноги сами несли его прочь от борделя, прочь от этого района, прочь от всего, что случилось этой ночью. В кармане брякали оставшиеся монеты. Мысли путались, цеплялись друг за друга, как пьяные в очереди за бутылкой.       Она не уйдёт. Конечно, не уйдёт. Куда ей идти? На базу? К нему? Смешно. Она же шлюха, а он капитан Разведкорпуса. Что она там будет делать? Полы мыть? Или так и будет лежать с ним в казарме и гладить его по голове? Он тряхнул головой, отгоняя эту нелепую картинку. Глупость. Всё глупость. Надо было просто уйти, как всегда, заплатить и забыть. А он влез. Казалось не только в ее жизнь, но и в душу.       Впереди показалась пивная — та самая, мимо которой он проходил каждый раз. Сейчас, спозаранку, она уже работала — для тех, кому некуда идти и незачем просыпаться. Из приоткрытой двери валил сизый табачный дым, пахло дешёвым пойлом и жареным луком. А еще доносился противный смех. Конни узнал его сразу. Гулкий, раскатистый, с хрипотцой, довольный собой. Тот самый мужик. С пивным животом, волосатой грудиной, сальными глазами и ручищами, которые оставили синяки на теле Розы.       Конни остановился. Ноги будто вросли в землю. Сердце пропустило удар — и забилось где-то в горле, часто, тяжело, горячо. Не лезь. Проходи мимо. Ты же капитан. Ты не имеешь права. Ты только что вышел от неё. Ты не можешь вернуться и влезть в драку из-за шлюхи. Это неправильно. Это не по уставу. Это...       В груди что-то ёкнуло. А потом — взорвалось.       Он не понял, как сдвинулся с места. Ноги понесли сами, перемалывая грязь, перепрыгивая лужи, не чувствуя тяжести тела. Дверь пивной распахнулась от удара плечом. Внутри оказалось на удивление темно. За столиком в углу сидели трое. Тот самый — в центре, развалившись на стуле, с кружкой в руке, с довольной рожей. Конни подлетел раньше, чем мужик успел повернуться. Схватил за грудки, рванул вверх, опрокидывая стул. Кружка полетела на пол, пиво расплескалось по грязным доскам.       — Ты! — выдохнул Конни. Голос сел, сорвался на хрип. — Ты, скотина! — И ударил. Кулак вошёл в морду с хрустом — то ли нос сломался, то ли скула, то ли просто костяшки затрещали от удара. Мужик взвыл, дёрнулся, попытался вырваться, но Конни держал мёртвой хваткой. Второй удар — в челюсть, с разворота, со всей силы. Третий — в живот, туда, где под слоем жира прятались внутренности. Мужик согнулся, выхаркивая воздух и завтрак.       — Ты охренел?! — заорал кто-то сзади.       Конни не оборачивался и продолжал бить. Снова и снова. В лицо, в голову, в корпус — куда придётся. Кулаки работали сами, без команды, без мысли, без остановки. Кровь брызгала, хлюпала, разлеталась каплями по стенам, по столам, по лицу самого Конни.       — Ах ты сука!       На него навалились сзади. Чьи-то руки обхватили шею, пытаясь душить. Чьи-то ноги били по коленям, пытаясь свалить. Конни дёрнулся, сбросил одного, развернулся, врезал локтем второму в ухо. Тот отлетел, снёс столик, заорал матом.       Третий, тот самый, с разбитой мордой, пытался встать, опираясь на стену. Конни не дал. Подлетел, схватил за сальные, редкие, противные волосы и с размаху ударил лицом об стол. Ещё раз. Ещё. Дерево треснуло. Мужик захрипел, закашлялся кровью.       — За что?! — прохрипел он, когда Конни на секунду остановился перевести дыхание. — За что, падла?! Ты кто вообще?! Конни тяжело дышал, стоя над ним. Кровь капала с разбитых костяшек на грязный пол, смешиваясь с лужами пива и чьей-то блевотиной. В груди всё ещё кипело, сердце колотилось где-то в ушах, застилая слух.       — Розу знаешь? — выдохнул Конни.       Мужик замер, заплывающие от ударов глаза вдруг округлились от шока, а потом он заржал. Сквозь кровь, сквозь разбитые губы, сквозь боль — заржал.       — Розу?! — переспросил он, захлёбываясь смехом. — Шлюху эту?! Ты из-за шлюхи?! — Он сплюнул кровь на пол. — Да ты, мужик, совсем дебил! Она же шлюха! Её любой имеет! Сегодня я, завтра ты, послезавтра вон тот бомж! Какое тебе дело до грязной вонючей шлюхи?       Конни ударил снова. Кулак вошёл в этот смеющийся рот, разбивая губы в кровавое месиво, вышибая ещё один зуб. Мужик захлебнулся, закашлялся, всхлипнул, возможно, даже заплакал или это пот смешивался с кровью, Конни уже не различал.       — Ладно-ладно! — заверещал он, закрывая лицо руками. — Ладно, понял, не буду! Не приду больше! Клянусь! Не надо!       Конни стоял над ним, тяжело дыша. Руки тряслись. Кровь капала с пальцев и он уже не был уверен в том, что на этих руках только кровь этого мужика, или его собственная от разбитых костяшек. В пивной повисла тишина. Посетители вжались в стены, боясь дышать. Хозяин за стойкой сжимал в руках дубинку, но подходить не решался.       — Запомни, — сказал Конни. Голос звучал ровно, но в нём чувствовалось что-то такое, от чего мужик вжался в стену ещё сильнее. — Ещё раз узнаю, что ты к ней сунулся — найду. Где угодно найду. Понял?       Мужик закивал, размазывая по лицу кровь и сопли.       Конни резко развернулся. Прошёл мимо двух других, которые всё ещё корчились на полу, поскуливая и матерясь. Вышел на улицу. Он хотел уйти как можно быстрее, боясь, что не сможет сдержаться еще раз. И отчего-то именно сейчас он вспомнил драки в сто четвертом. Эрен и Жан часто наводили суету, часто шумели и дрались, хотя оба хотели, чтобы их разняли. Тогда Конни смеялся. Сейчас он сожалел даже о том, что избил эту грязную мерзкую тварь за дело. Солнце поднялось выше, но свет его казался чужим, ненастоящим. Все вокруг теперь казалось искусственным, как и само его тело. Конни вдруг подумалось, что он не принадлежит сам себе. А что у него осталось? Ради чего живет? Раньше он хотел признания, потом дрался за друзей. За людей. А сейчас? За что он дрался, за что продолжает сражаться? Как будто весь мир остался там, в прошлом, а сейчас они все просто копошатся на руинах прошлого пытаясь делать вид, что все еще живут, что все еще могут жить.       В стороне послышалось ржание и Конни очнулся, глянул в сторону звука. В голову ударил противный писк он резкого поворота головы, но все равно узнал лошадь, привязанную к столбу, которую же и оставил тут, когда приехал. Она жевала траву и вдруг глянула на Конни. Смотрела на него большими тёмными глазами, и в них не было ни осуждения, ни понимания, ничего, только слепая верность и преданность. Эта лошадь уже старая, еще крепкая, но старая, ее почти не брали на выезды, просто отпускали пастись в поле, но отчего-то Конни она нравилась. Да, не годилась для заданий, не годилась для погони или долгих дорог, но в Трост приезжал только на ней. Конни отвязал поводья. Вскочил в седло и тронулся с места. Пора возвращаться.       Несмотря на предчувствие гнева командующего, Конни ехал не спеша, давая лошади самой выбирать дорогу. Руки лежали на поводьях, и каждый толчок отдавался болью в разбитых костяшках. Он посмотрел на распухшие пальцы, кожа на которых содралась до мяса, в трещинах уже запеклась на воздухе кровь, но Конни радовался, упивался этой болью. Хорошая боль. Чистая. Понятная. Не та, что внутри, от которой не спрятаться и не залечить. Которую не берет ничего, не унимает. Эта пройдёт. Затянется, заживёт, забудется. В ушах всё ещё стоял смех того мужика. Шлюха. Её любой имеет. Какое ему дело до нее? Было дело. Было. Конни чувствовал это нутром, всем своим существом. Дело было. Только вот как объяснить? Как сказать словами то, что сам до конца не понимал? Он вспомнил, как она сидела на кровати, укутанная в одеяло. Как смотрела в окно, когда он уходил. Как не попросила остаться. Как ничего не попросила.

Если захочешь уйти — просто иди.

      Слова звучали в голове дурацкой мантрой. Он сказал их, а теперь ехал на базу, даже не заехав к матери, которая его не узнаёт, и думал о женщине, которую, наверное, больше никогда не увидит. Или увидит. Или не увидит. Он сам не знал. Обещал вернуться, но был ли в этом смысл? Боль в костяшках пульсировала в такт сердцу. Конни сжал поводья сильнее, чувствуя, как кожа лопается снова, как кровь сочится, пачкая кожу. Хорошо. Пусть болит. Пусть помнит.       Лошадь шла, унося его прочь от трущоб, от пивной, от борделя. Впереди уже виднелись крыши Троста и если присмотреться можно было бы даже заметить лечебницу, но заезжать ли по пути к матери Конни не знал. Сомневался. Сможет ли вынести еще одну порцию боли. Дорога петляла между покосившимися заборами, обходила лужи, ныряла в тень редких деревьев. Трущобы редели, уступая место более-менее жилым районам — дома здесь ещё держались, кое-где даже виднелись целые стёкла в окнах, а не фанера.       И тут Конни увидел нечто, выбивающееся из общего мрака. Мальчишка сидел прямо на земле, у обочины, привалившись спиной к забору. Лет десять, не больше. Тощий, бледный, в рубашке, которая была велика размера на три — явно с чужого плеча. Коленки торчали из дырявых штанов, обуви не было. В руках он сжимал жестяной кувшин. Конни осадил лошадь, спешился и медленно подошел.       Мальчишка поднял голову и тут же приободрился, будто увидел новую надежду в своей жизни.       — Воды, господин, не желаете воды? Хорошая вода! Всего за монету.       — Ты водой торгуешь? — Конни бросил взгляд на небольшую чашечку с монетами и рядом тонких, почти пробитых стаканов лежащих за мальчиков у забора.       — Да, сэр. Хорошая вода, утром сам из колодца набрал, чистая. Желаете?       — Давай своей воды, — улыбнулся Конни и достал из кармана монету.       — Да, господин, сейчас. — Пацан резко взял стакан, налил в него воды и протянул Конни, взамен тут же взяв монету и бросив её в ту самую почти пустую чашечку.       — Родители где? — спросил Конни, отпив прохладной воды — правда, чистой.       Пауза. Мальчишка отвернулся, посмотрел куда-то в сторону, на грязную стену дома напротив.       — Отца нет, — сказал он буднично, как о погоде. — Мать болеет, поэтому я торгую водой, на лекарства деньги нужны, сэр.       Конни кивнул. В этом городе «отца нет» значило всё что угодно — от «ушёл» до «убили», от "сожрали титаны" до "замочило падением стен" и спрашивать подробности было бессмысленно, все равно исход один. Просто очередная сломанная жизнь, которых здесь тысячи.       — Сам пить хочешь? Или всё на продажу?       Мальчишка поднял голову, в глазах мелькнуло что-то знакомое: то ли недоверие, то ли надежда. Когда-то Конни и сам так смотрел, таким же взглядом, который однажды поймал в отражении зеркала. Только он так смотрел на своих врагов. Людей, которых знал хорошо, а после пришлось убивать.       — А есть? Есть хочешь? — добавил Конни, всё ещё ожидая ответа от пацана, который замолчал и просто смотрел себе под ноги.       — Спасибо, сэр, но я сам… — он запнулся и не знал, очевидно, что говорить.       — Где ты живёшь? — снова спросил Конни, хоть и видел, что пацан не сильно шел на контакт. Совсем уже забитый. Скорее всего местные торгаши погнали его с рынка, где народа очевидно в разы больше окраины у развалин. Мальчишка мотнул головой куда-то вглубь квартала. Конни проследил за его кивков на ряд таких же убогих домишек, покосившихся от уже прогнившего фундамента и отсыревшей почвы. — Проводишь?       — Зачем? — уже более решительно ответил пацан, чуть сжав кулаки. — Я мать в обиду не дам, так и знайте!       — Я не собираюсь причинять ей вред, — Конни с недопонимаем прищурил брови. — Я наоборот помочь хочу.       — Я же сказал… — чуть тише, менее враждебно, но также твердо, — я сам могу позаботиться о себе и о своей матери. Если не хотите больше воды, уходите.       — Хватит, — вздохнул Конни. — Похвально, что ты сам вас с матерью тянешь, но так вы всё равно сдохнете. Хочешь быть сильным — понимаю. Но иногда быть сильным значит позволить людям помочь тебе. Не доверяешь — тоже понимаю. Могу представиться. Я капитан разведкорпуса Конни Спрингер. Могу для твоего спокойствия показать документы.       Мальчик молча опустил голову к земле. Видно, думал. Видно, не привык он получать помощь.       — Ну так что, веришь?       Пацан кивнул и сделал шаг в сторону. Только тогда Конни заметил, что мальчуган хромает — левая нога чуть волочится, но он старался не подавать виду. Они пошли к его дому, но пацан не отпускал ни чашечку с деньгами, ни с кувшин с водой — единственное, чем он мог еще заработать гроши на пропитание да какие-никакие травы, чтобы оттянуть кончину матери. Мальчишка шел впереди, а Конни наблюдая за ним следом, тянув кобылу за поводья за собой.       Домишко оказался ещё хуже, чем Конни представлял. Дверь держалась на одной петле, окно забито фанерой, крыша в дырах, а как они подошли ближе заметил, что с другой стороны одной стены вообще не было. Этот дом не грел, а служил, скорее, навесом от дождя, да каким-никаким прикрытием. Стояли какие-то ящики вместе мебели. Чуть дальше, в самом теплом углу возле потухшего костра на мешках лежала женщина, которая стоило увидеть незнакомца попыталась вскочить, резко тяжело задышала, пыталась откашляться, паника ударила по ее конечностям, отчего те свело судорогой.       — Тихо-тихо, — Конни шагнул к ней как к испуганному зверю, в моменте эта женщина напомнила ему Микасу. Они нашли по приезду на Парадиз в похожем состоянии. Придержав ее за плечи, Конни уложил обратно на самодельную кровать. — Я пришел с миром, хочу помочь. Все хорошо. Я из разведкорпуса.       Женщина смотрела на него с ужасом. «Разведкорпус» в этих местах звучало как приговор — слишком много слухов, слишком много пропаганды, ненависти и обвинений, но Конни не скрывал своего подразделения. Да, ему было бы проще соврать, но эти крылья на его форме — честь, от которой он не откажется, иначе не сможет смотреть в глаза всех павших.       — Ваш сын, — Конни кивнул на мальчишку, который застыл на пороге, — он молодец.       Женщина перевела взгляд на сына и тяжело сглотнула.       — Наклонитесь, пожалуйста, — наконец сказала она совсем тихо, почти шепотом. Конни наклонился к ее губам. — Мне жить осталось... недолго. Заберите его. Спасите моего сына отсюда. — Она резко прокашлялась в его Конни, отчего у него на доли секунды заглушило слух, но потом она продолжила. — Он хороший мастер, поможет вам.       Женщина обмякла и, казалось, что умерла, но незаметно от мальца проверив пульс, Конни понял, что она лишь выдохлась. Растратила и без того свой минимум сил и уснула.       — Мастер? — Конни огляделся.       — Что? — пацан подошел ближе. — Что она вам сказала?       Взгляд упал на угол комнаты, где стояли различные инструменты и приспособления, которых Конни никогда раньше не видел, даже подобных. Заметил огромную двуручную пилу, но не такую, какие лежали на их складе. Обычная лучковая пила, но... странная. К ручке была примотана верёвка, образующая петлю, а с другой стороны торчал деревянный брусок, прикрученный проволокой.       Конни подошёл, взял в руки и присмотрелся. Глаза полезли на лоб.       — Это ты сделал? — спросил он, оборачиваясь к мальчишке.       Тот кивнул, не подходя ближе.       — Покажи, как она работает.       Мальчишка подошёл. Взял пилу, просунул руку в петлю, второй рукой ухватился за брусок. И начал пилить воображаемое бревно, ровными, точными движениями. Пила ходила идеально, без перекосов. Один. Сам. Конни смотрел и не верил.       — Ты сам придумал?       — Ага. — Мальчишка пожал плечами, будто это было само собой разумеющееся. — Одному неудобно пилить, надо вдвоём. А я один. Ну и приделал. Никто же не поможет дров напилить, а как греться когда холодно.       Конни перевёл взгляд на пилу, на мальчишку, на пилу снова. В голове что-то щёлкнуло.       — Слушай, — сказал он, присаживаясь на корточки перед парнем. — А хочешь, я твою маму устрою в лечебницу? — Мальчишка замер. Глаза расширились. — Там будет уход, кормить будут, да и всяко теплее и безопаснее, чем здесь. — Конни говорил быстро, будто боялся, что его прервут. — У меня там мама лежит. Тоже... — Он запнулся. — Тоже не в себе. Но за ней ухаживают. Хорошо ухаживают.       — У нас денег нет, — тихо сказал мальчишка. — А в той лечебнице только пострадавших после гула земли принимают, я узнавал уже.       — Я договорюсь, — кивнул Конни.       — А что взамен? Чего вы хотите? Пилу?       — Хочу, чтобы ты пошел со мной в развдеку. Хочешь работать с нами?       — Что? — пацан явно удивился. — Но я не кадет. Я туда даже не поступал и вряд ли меня туда возьмут, набор же…       — Нет, — Конни чуть посмеялся. — Я предлагаю тебе не службу. У нас в хозчасти людей вообще нет. Нам там твой талант пригодился бы.       — А... — он закивал. — А... мама?       — Я же сказал, устроим в лечебницу. Будешь получать зарплату и сможешь сам её содержать и навещать. Что скажешь?       — Я готов попробовать! — тут же воодушевился пацан. — А меня возьмут к вам?       — У нас командующий — сама доброта, — расплылся в улыбке Конни.

***

      В лечебницу они приехали к полудню. Конни вёз женщину на лошади, держал её в седле, а мальчишка шёл рядом, не отставал, хотя хромал и устал — видно было по глазам, но молчал, терпел. Приёмный покой встретил их явно не с большим желанием и трепетом. Пожилая медсестра в застиранном халате окинула женщину взглядом и сразу покачала головой.       — Капитан, у нас мест нет. Очередь на три месяца.       — Она умрёт за три месяца, — твердо ответил Конни.       — Мало того, что мест нет, она не попадает под нашу… специализацию. — Медсестра пожала плечами, все равно разводя руками. — К нам везут пострадавших после Гула, бывших титанов, если таких находили, но не просто больных из глуши.       — Я заплачу, — отозвался Конни. — Вам же нужны деньги, я их дам.       — Дело не в деньгах. Лежать негде. — продолжала повторять женщина.       Конни стоял, сжимая кулаки. Надо было что-то делать. Костяшки снова заболели, напоминая об утренней драке. Бесполезно. Опять бесполезно. Как всегда.       И тут его осенило.       — В палате моей матери, — сказал он. — Она же одна лежит.              — Ну... да. — Медсестра замерла. Посмотрела на него с сомнением. — Одна. Но там негде поставить ещё одну кровать. Плюс неизвестно, чем болеет эта женщина. Вы рискнёте здоровьем матери?       — Придумаем что-нибудь, — кивнул Конни. — Положите эту женщину туда. Я договорюсь с главврачом.       — Ладно. Несите. — Медсестра смотрела долго. Потом вздохнула, то ли от того, что не хотела спорить, то ли просто не хотела ввязываться в это. Так многие жили после Гула — без желания ввязываться во что-либо.       Конни, придерживая женщину за талию, подхватил её на руки и понёс следом за медсестрой вместе с плетущимся за ним пацаном. Шли недолго, Конни хорошо знал всю эту дорогу. Ещё один поворот — и там будет деревянная дверь, крепко закрывающаяся до плотного стыка, не пропускающего даже луча солнца. Там и правда мало места. Эта женщина и правда могла чем-то болеть, но… Конни рискнул. Рискнул, решив спасти эту жизнь.       Кошмары. Последнее время его всё чаще и чаще мучали кошмары, он вспоминал, как своими руками застрелил товарищей просто потому, что они оказались по разные стороны, просто потому, что верили в разное, хотя все клялись посвятить свои сердца человечеству, а пали до того… что их руки в крови людей. Можно ли считать, что он убивал своих ещё со времён кадетки? Титаны… Конни тряхнул головой, не желая снова и снова вспоминать прошлое. Снова и снова возвращаться к одним и тем же навязчивым мыслям, не дающим ему покоя.       — Санитары сейчас принесут раскладушку, это всё, что мы можем предложить.       — Пойдёт, — кивнул Конни.       Палата и правда маленькая, но чистая. Намного чище того дома, из которого он забрал пацана и эту женщину. Возле окна, на койке, сидела мать. Она даже не повернулась, когда они зашли. Смотрела в одну точку, как всегда. Не обернулась на звук открывшейся двери.       Конни стоял с сильно ослабевшей женщиной на руках и смотрел на мать, которая, казалось, и вовсе не желала реагировать на этот мир, будто она слишком долго смотрела на него глазами чистого титана и устала от всего, в том числе от солнечного света, но только к нему она тянула голову и иногда, когда хватало сил, руку. Мать Ларса уже почти не соображала — жар, бред, тяжёлое дыхание. Медсестра засуетилась и выбежала из кабинета. Почти сразу вернулась, поставила капельницу прямо на руках Конни, начала измерять температуру, покачала головой, но ничего не сказала. После в комнату вошли ещё два санитара с раскладушкой, её тут же поставили возле стены, следом за ними вошёл и сам врач с какой-то материей в руках, сложенной в несколько раз.       — Натяните это во избежание заражения, — приказал он санитарам и только потом посмотрел на Конни. — Мне иногда кажется, что вы пытаетесь исправить то, что не подлежит исправлению, капитан.       — Я просто пытаюсь спасти людей, — кивнул он в ответ.       — Да, мы оба делаем свою работу, — выдохнул врач. — Кладите её на койку.       Конни прошёл ближе, аккуратно опустил её на несвежие простыни, которые нашли, скорее всего, слишком быстро и даже не глянули, с какой кровати их стянули парой минут ранее, а после отошёл в сторону, ближе к матери, и посмотрел на неё. Санитары и врач скрылись за плотной белой тканью, что натянули по потолку за небольшие крючки, которые он раньше не замечал. Ларс ходил туда-сюда, не в силах справиться с тревогой. Конни хорошо понимал это чувство, когда-то и он сам был таким.       — Мам, — Конни подошёл ближе и осторожно тронул её плечо. — Я пришёл.       Она медленно повернула голову. Посмотрела на него пустыми глазами — и вдруг взгляд её остановился. Не на нём. За ним. За его спиной.       Пацан стоял у двери, мял в руках свою дурацкую шапку, не зная, куда деться. Мать смотрела на него. И вдруг лицо её изменилось — пустота ушла, сменилась чем-то другим. Тёплым. Живым.       — Конни, — сказала она.       Конни замер. Сердце пропустило удар.       — Конни, — повторила мать и протянула руки к мальчишке. — Иди сюда, сынок. Иди.       Мальчишка застыл, глядя то на неё, то на Конни. Мать пропустила несколько слез и просила мальчика подойти, отчаянно зовя своего сына. Ребёнка? Мать… помнила сына ребёнком? Конни перевел взгляд на пацана и вдруг понял, что пара схожих черт у них… всё же есть.       — Можешь… — сглотнул Конни. — Подойти к ней? Обнять?       — А… — он резко дёрнулся и закивал. — Да, хорошо.       Мальчик подошёл. Мать Конни обхватила его, прижала к себе, зарылась лицом в его волосы, зашептала что-то — неразборчивое, ласковое, своё. То, что шепчут маленьким детям, когда укладывают спать.       Конни стоял и смотрел. Понимал. Она не его узнала. Она узнала того Конни, каким он был лет десять назад, не меньше. Маленького, скорее всего, ещё до того, как он ушёл в кадетку. Того, кого помнила. Того, кто остался в её памяти навсегда и потому... потому не узнавала его сейчас, уже взрослым.       Он не обижался. Не мог. Только чувствовал, как в груди разливается что-то тёплое и горькое одновременно.       — Мам, я здесь. Да.       — Сынок, — продолжала говорить мать, не обращая внимания на него. Она гладила чужого ребенка, прижимала к себе, плакала и впервые за долгие дни, недели, месяцы Конни увидел её живой, настоящей, будто он на мгновение вернулся домой. В Рагако.       Когда мать мальчугана официально оформили в лечебнице, а Конни отдал последние деньги за неё, они оба вышли на улицу и вернулись к привязанной к стойлу лошади. Теперь медлить точно нельзя было, срочно следовало выдвигаться на базу, иначе самому Конни понадобится лечебница. Вспомнив разъяренного Армина на Жана, когда тот накосячил у Конни по спине пробежали мурашки.       — Я вам верну все деньги, — говорил пацан.       — Как сможешь, — кивнул Конни. — Ну что, надо ехать, а то командующий нам головы снесёт. Точнее, мне.       — Вы говорили, что он добрейшей души человек.       — Да, но… — Конни немного замялся. — Сложно объяснить. — Он запрыгнул в седло и протянул руку пацану. — Война заставляет немного забыть про доброту и… принципы.       — А меня точно примут на работу?       — Я думаю, да, — кивнул Конни и пустил лошадь в галоп.       Пацан хватался за спину Конни, а тот время от времени бросал взгляд на его ладони. Всё в мозолях и шрамах. Пацан реально работал с самых маленьких лет. Все в разведке думали, что как только победят титанов, люди будут свободны, люди будут жить в достатке, будут разводить на территориях острова скот, питаться мясом, вспахивать земли, а по итогу все эти земли оказались выжженными под стопами колоссов. Оказалось, что война не заканчивается уходом их из мира, оказалось, что голод и страх намного страшнее тех, кого можно убить, просто перерезав затылок. Просто… как просто… оказывается, было воевать с, как они думали, бессознательными монстрами.       На базе его встретил привычный гул. Солдаты сновали по плацу, кто-то таскал ящики, кто-то чистил оружие. Новобранцы и несколько из СЛК тащили из склада вооружение и складывали в повозки. Армин не шутил когда говорил про зачистку. Все это всплеск эмоций, Арлерт реально решил ударить и, вероятно так, что после встанет только один. Армин стоял у крыльца штаба с бумагами в руках и о чём-то спорил с Жаном, а рядом стоял как на расстреле Вайс. Конни так и думал: сегодня прибыли СЛК. Он бросил взгляд на солдат, стоящих в серых формах.       — Пошли, — кивнул Конни пацану и уверенно направился к Армину. Мальчишка плёлся сзади, озираясь по сторонам с круглыми глазами.       — Армин, — позвал Конни.       — Явился, — тут же, подняв взгляд на Конни, проговорил Армин. — Где ты был?       — Я был у матери и… — Конни немного запнулся, увидев разъярённый взгляд Арлерта. — Нашёл пацана, я думаю, он нам будет полезен. Звать… — Конни снова запнулся, вдруг осознав, что за все время так и не спросил его имени, после от вида Жана, который чуть помотал головой в стороны, будто говорил: «не стоило».       — Ларс, — подсказал мальчишка, не понимая паузу между старыми друзьями легиона.       — Ларс, — кивнул Конни. — Талантливый. Рукастый. Можно его к нам? На хозчасть или куда. Не солдатом, конечно, мелкий ещё. Но поможет точно.       Армин окинул парня взглядом и чуть смягчился. Тот вытянулся, пытаясь казаться старше.       — Помогать — это хорошо, — сказал Армин. — Но у нас не богадельня, Конни. Каждый должен своё дело делать, а не шастать по борделям, просаживая оклад.       — Я не хожу по борделям, господин главнокомандующий, — тут же отчитался Ларс, стараясь держать спину ровно.       — Хоть что-то, — усмехнулся Армин, не отводя взгляда от Конни. Спрингер уже понимал, что камень был не в сторону пацана. Армин знал, всё знал, и в который раз Конни подмечал для себя, что несмотря на нехватку людей, у Арлерта всё равно было достаточно докладчиков. — Чем он будет полезен? — после паузы снова спросил Армин.       — Он такие вещи придумывает. Пилу двуручную на одного приспособил, и ещё… — Конни открыл рот, но больше не знал, что ответить.       — Чем он будет полезен для корпуса? — уточнил свой вопрос Армин.       — Я знаю чем, — вдруг влез Вайс, чем спас Конни, который уже не знал, что сказать.       Все повернулись к нему. Врач стоял, сложив руки на груди, и смотрел на мальчишку с неожиданным интересом.       — Майору Аккерману нужна трость, — сказал Вайс. — Особая. Рука у него повреждена, пальцев нет — только большой, мизинец и безымянный. Обычную трость он держать не может — скользит, вываливается. Нужна такая, чтобы можно было ухватить тремя пальцами и чтобы рукоять лежала точно в ладони, не давила. — Он посмотрел на Ларса в упор. — Сделаешь?       Ларс замер. Перевёл взгляд на Конни. Тот кивнул.       — Покажи, что можешь, — сказал Вайс.       Ларс огляделся. Увидел верстак у стены, заваленный инструментами и каким-то хламом. Подошёл, осмотрел заготовки — деревянные бруски разной толщины. Взял один, покрутил в руках, примерился к своей ладони. Потом — к воображаемой руке с тремя пальцами.       — У меня есть пара идей, — кивнул Ларс. — Сегодня-завтра сделаю. Или нужно раньше?       — Нет, раньше точно не нужна будет, — Вайс хотел сказать что-то ещё, но быстро оступился, заметив вопросительный взгляд Арлерта.       Со стороны плаца донёсся сигнал горна — общий сбор. Конни посмотрел в сторону звука: солдаты строились, офицеры сбегались к штабу. Получается, он и не опоздал. Или сбор перенесли? Армин… мог. Или это случайность? Сейчас Конни знал только то, что командующий явно не в настроении.       — Потом, — сказал Армин. — Сделаешь такую трость, — он посмотрел на Ларса, — я подумаю о твоём включении в корпус. Инструменты найдёшь в хозчасти, там же можешь и работать. — А ты, — Армин уже посмотрел на Конни, — быстро на плац.       Армин с Вайсом ушли первыми, а Жан остановился всего на несколько мгновений. Глянул сначала на Конни, будто давно его не видел, потом на пацана, который держал в руках деревяшку с не по-детски серьёзным лицом, и, улыбаясь, шагнул к лестнице на плац. Конни тоже улыбнулся. Им с Жаном не нужно было обмениваться речами, чтобы понимать друг друга, они думали об одном. Этот пацан слишком походил на них самих, когда время было другим. В его глазах читался такой же огонек, как был и у них, у Эрена, и у остальных ребят их корпуса, глаза которых отныне закрыты навечно.       Конни дернулся с места и встал в строй, рядом с Райнером, которому он приветственно махнул рукой и поднял голову на Армина, уже стоящего напротив всех с бумагами в руках. Оставалось сосредоточиться на предстоящих вылазках в штабы радикалов, но собратья с мыслями оказалось слишком сложно. Конни думал о Розе. О матери. О Ларсе. О том, как всё странно переплелось в этом мире — боль и надежда, грязь и чистота, жестокость и милосердие.