Глава двадцатая. Устами пацана

      Плац разведкорпуса заливался ярким дневным солнцем, совсем отличающийся от той серости утром. Ветер трепал полы мундиров, заставлял щуриться, но никто не отводил взгляда. Строй замер. Армин стоял напротив каждого и смотрел. Думал о том, что делает, думал о том, какие будут последствия, сколько будет жертв. Кто-то из них умрёт. Возможно, его друзья, на косяки которых он раз за разом старался закрыть глаза. Долг друга кричал покрывать их, а долг командующего — сделать всё возможное, чтобы не допустить ошибок. Армин разрывался из стороны в сторону, а вечерами, когда удавалось хоть немного поспать, физически ощущал, как всё утекает из его рук.       Контроль. Как контролировать сразу всех? Форстер. Хитч. Радикалы. Культ. Совет. И свои дебилы, которые раз за разом пропадают. Армин знал, где прячется каждый: бордель, лазарет, кабак, старая пыльная библиотека. А мыслей, как вытащить их оттуда, не видел. Мог только приказать. Снова поднял взгляд на ровный строй, Армин постарался откинуть все лишние мысли. Только дело. Решение принято. Как когда-то Эрвин отправлял всех на смерть, так сегодня придётся поступить и ему. Он и так слишком долго оттягивал это решение.       Справа — свои. Впереди капитаны Жан и Конни. Чуть позади — прапорщик Райнер. Чуть дальше — новобранцы. Лица напряжённые почти у всех, кто-то бледный, кто-то, наоборот, раскраснелся от волнения. Элис стояла в третьем ряду, чуть опираясь на здоровую ногу, но держалась ровно.       Слева — двадцать человек в серой форме Сил Личной Королевской Охраны. Подтянутые, вышколенные, с абсолютно пустыми лицами. Лицами людей, которые беспрекословно выполнят любой приказ. Каменные статуи в человеческий рост. Впереди — лейтенант Олли Фальк, сухой, жилистый, с такими же безразличными глазами под стать своим солдатам и человек, который видел слишком много, чтобы удивляться чему-либо.       Между двумя строями — пустота. Будто трещина, разделяющая два мира. Армин стоял перед ними в простом мундире, без наград, с бумагой в руке, на которую не смотрел. Он ждал. Секунды тянулись, как резина. Сзади послышались шаги. Армин обернулся. Вайс подходил неторопливо, но с каким-то виноватым выражением лица, которое Армин научился читать за последние недели. Врач остановился в двух шагах.       — Звали, командующий? — спросил Вайс.       Армин кивнул. Чуть повернул голову, краем глаза всё ещё контролируя строй.       — Где майор Аккерман?       Вайс замялся. Переступил с ноги на ногу. Отвёл взгляд куда-то в сторону — на плац, на небо, куда угодно, только не на Армина.       — Ну... он... э... — Вайс кашлянул в кулак.       — Вайс. — Голос Армина стал тише, но в нём появилась та стальная нотка, от которой у новобранцев поджимались животы. — Я подозреваю, что происходит что-то, что мне не понравится. Говори сейчас.       — Майор... — Вайс вздохнул. Посмотрел наконец Армину в глаза. — Он попросил сделать операцию. Срочную. Я предупреждал о рисках. Он согласился на всё.       — Какую операцию? — спросил он. Армин замер. Внутри что-то оборвалось и ухнуло вниз.       — Чистку с осколком. Я говорил ему, что лучше подождать, что можно сделать планово, но он... — Вайс развёл руками. — Вы же знаете майора.       Армин закрыл глаза на секунду. Всего на секунду. Зубы налетели друг на друга, но он сдержался, не показал ни одним дрогнувшим нервом на своём лице волнения.       — Он жив?       — Жив, — быстро ответил Вайс. — Операция прошла... ну, в целом успешно. Но он без сознания. Я дал сильные обезболивающие, он не придёт в себя до вечера.       Армин коротко кивнул. Принял информацию. Всё. Дальше к делу, не отвлекаться. Потом перевёл взгляд на строй — туда, где в третьем ряду стояла бледная Элис Лангер, вцепившись побелевшими пальцами в ремень винтовки.       — Элис Лангер может вернуться на службу? — спросил он, не оборачиваясь к Вайсу.       Вайс тоже посмотрел на неё. Прищурился, оценивая.       — Жизни ничего не угрожает, — сказал он. — Восстанавливается быстро. Удивительно быстро, если честно. Но физические нагрузки — никакие. Вообще. Только лёгкая работа: бумаги там, связь, наблюдение. В строй — нельзя.       — Понял.       Армин шагнул вперёд. Встал ровно посередине, между двумя строями. Посмотрел сначала на своих — на Жана, Конни, Райнера, на новобранцев, которые смотрели на него с надеждой и страхом. Потом повернулся к СЛК.       — Сегодня, — начал Армин, и голос его разнёсся по плацу, не срываясь на крик, но заполняя собой всё пространство, — мы начинаем серию операций по зачистке баз радикалов. Тех, кто взорвал лагерь «Зета-7». Тех, кто осквернил военное кладбище. Тех, кто убивает наших людей и спит спокойно.       Он сделал паузу. Обвёл взглядом строй.       — В операции участвуют все капитаны Разведкорпуса. Прапорщик Райнер Браун. Часть новобранцев — те, кто прошёл подготовку и готов рисковать. — Он перевёл дыхание. — А также двадцать человек Сил Личной Королевской Охраны под командованием лейтенанта Олли Фалька.       Армин развернулся и подошёл к строю СЛК. Вплотную. Остановился в двух шагах от Фалька. Никто не отдал честь. Никто даже не шелохнулся. Стояли истуканами — красивыми, но мёртвыми.       — Я знаю, что вы думаете.       Тишина.       — Вы думаете: нас перебросили под командование мальчишки. Штатского, который никогда не служил в нормальных войсках. Который предал Элдию. Который остановил Эрена Йегера. Который водит дружбу с марлийцами и сам не знает, чего хочет. Никто не моргнул.       — Я не буду ничего вам доказывать, — продолжал Армин. — Словами — не буду. Вы имеете право не уважать меня. Имеете право не доверять мне. Имеете право не отдавать мне честь. — Он сделал шаг к Фальку. Ещё один. Теперь они стояли почти вплотную. Армин смотрел прямо в глаза лейтенанту, не отводя взгляда. — Не соблюдайте формальности протокола. Не реагируйте на моё присутствие. Не называйте меня «господин командующий». Можете даже плевать мне вслед, когда я буду проходить мимо.       Он помолчал. Ветер свистел в ушах, трепал полы мундира, но никто не шевелился. — Но приказы мои, — голос Армина стал тише, но твёрже, — вы обязаны выполнять беспрекословно. Не потому что я этого хочу. Не потому что я этого заслуживаю. А потому что от этого зависят жизни. Ваши жизни. Жизни моих людей. Жизни тех, кто остался в городе и ждёт, что мы их защитим.       Он отступил на шаг. Теперь он говорил не только Фальку, а всем им — двадцати каменным статуям в серой королевской форме.       — Я не буду заставлять вас делать то, что вас обесчестит. Не буду посылать на убой, чтобы проверить лояльность. Не буду требовать от вас того, чего не требую от своих. — Он кивнул в сторону строя разведчиков. — Эти люди — мои друзья. Мои товарищи. Многие из них погибли бы за меня. И я погиб бы за любого из них. Но когда я отдаю приказ — я требую от них того же, что буду требовать от вас: полной отдачи, без скидок. Потому только так мы выживем.       Пауза. Никто по-прежнему не шелохнулся, но Армин и не ждал ничего.       — Королева Хистория приказала вам явиться под моё командование, — продолжал Армин. — Я не знаю, говорила ли она вам что-то ещё. Не знаю, какие у вас инструкции. Но я даю вам слово. Моё слово, Армина Арлерта, командующего Разведкорпуса. — Он снова посмотрел в глаза Фальку. — Я не подставлю вас. Не брошу. Не использую как пушечное мясо. Вы для меня — не временное пополнение. Вы — часть операции. Часть войска. Часть тех, кто будет делать дело. Если вы согласны на это — мы сработаемся. Если нет — выполняйте приказы и молчите. Выбор за вами.       Он замолчал. Отступил ещё на шаг. Встал ровно, по стойке смирно.       — Вам всё понятно?       Тишина. Секунда. Две. Три.       Фальк смотрел на Армина. В его глазах не было тепла — только холодная, оценивающая пристальность. Он изучал Армина так, как изучают новобранца перед первым боем. Потом, без военного салюта, без «господина командующего», без единого лишнего движения, Фальк коротко кивнул.       — Так точно, — сказал он.       И двадцать глоток позади него выдохнули единым эхом:       — Так точно!       Вайс, всё ещё стоявший в стороне, перевёл дыхание. Провёл рукой по лицу, смахивая чуть выступивший пот. Армин быстро глянул, как строй СЛК замер по стойке смирно, формально, без души, но приказ приняли. Двадцать пар глаз смотрели сквозь него, будто он был пустым местом. Ну и пусть. Ему не нужна была их любовь. Только выполнение приказов. Армин кивнул в ответ, после развернулся и пошёл обратно — к своему строю, к своим людям, к той стороне плаца, где его ждали Жан, Конни, Райнер и новобранцы, которые смотрели на него уже совсем другими глазами. Шаг. Ещё шаг. В голове — не мысли о предстоящей операции, не планы, не тактика. В голове было другое.

Леви.

      Он даже не поставил его в известность. Просто взял и лёг под нож. Без согласования. Без обсуждения. Без права вето. Просто — «я так решил, идите вы все нахер».       Армин чувствовал, как внутри закипает злость. Горячая, нерациональная, способная толкнуть на ошибку. Как он мог? Как он посмел рисковать собой вот так, в одиночку, когда он нужен здесь, когда комиссия на носу, когда без него — как без рук? Что, если бы Вайс ошибся? Что, если бы сердце не выдержало? Что, если бы Армин сейчас стоял здесь и отдавал приказы, а Леви в это время — холодный, на столе, с остекленевшими глазами?       Он сжал кулаки. Костяшки побелели.       А следом за злостью пришёл страх. Тот самый, детский, от которого сжимается всё внутри. Леви был единственным, кто остался из старой гвардии. Из тех, кто помнил. Кто мог сказать: «А вот Эрвин делал так». Кто мог просто сидеть в кресле, молчать и одним своим присутствием делать мир чуть более устойчивым.

Если Леви умрёт...

      Армин оборвал мысль. Резко, как обрывают бинт на ране. Не сейчас. Не здесь. Об этом нельзя думать. Об этом нельзя думать никогда, потому что если начать — развалишься. Превратишься в дрожащую тряпку, которую солдаты понесут с поля боя, а не ту, которая поведёт их в бой.       Он остановился ровно посередине плаца. На границе между двумя мирами. Справа — свои, слева — чужие, которые станут своими или не станут, или просто сделают дело и уйдут. В любом случае, сейчас это неважно.       Важно было то, что Леви жив. Что операция прошла. Что он очнётся вечером. Что Армин скажет ему потом всё, что думает, — наедине, без свидетелей, матом, по-человечески, как имеют право говорить друг другу те, кто прошёл через одно и то же дерьмо.       Потом. Сначала дело.       Армин выдохнул. Медленно, беззвучно, чтобы никто не заметил. Разжал кулаки. Поднял голову и шагнул к своему строю.       — А теперь — к вам, — сказал он. Голос сразу стал другим — теплее, усталее, человечнее. Без металла, без ледяных ноток. Просто усталый командующий, который разговаривает с теми, кому доверяет. По строю пробежал лёгкий шелест — новобранцы выдохнули, кто-то даже позволил себе чуть расслабить плечи. — Вы знаете, что будет, — продолжал Армин, прохаживаясь вдоль строя. — Базы. Зачистка. Радикалы, которые думают, что они неуязвимы. — Он остановился напротив Конни. Посмотрел на его разбитые костяшки. Ничего не сказал. Перевёл взгляд на Жана — тот стоял, сжав челюсти, готовый сорваться с места хоть сейчас. На Райнера — тот смотрел куда-то вдаль, в сторону лагеря, из которого пропали его Габби и Фалько, где, возможно, погибла вся его семья, но Армин знал: он здесь, он собран, он сделает. Сделает, потому что иначе совсем развалится и уж точно не найдёт ответов.       — Операция сложная, — продолжал Армин. — Информация по базам есть, координаты есть, план есть. Вопрос только в одном — в нас. — Он обвёл взглядом строй. Остановился на молодых, зелёных, испуганных новобранцах, стоящих здесь, а не дома под одеялом. — Я не буду врать: кто-то из вас может не вернуться. Нет. Кто-то из вас не вернётся. Это война. Так бывает. Но если мы сделаем всё правильно — шансов выжить больше, чем у тех, кто сидит в подвалах и ждёт, когда мы ошибёмся. — Он помолчал. — Мы не ошибёмся. Он снова прошёлся вдоль строя.       — Мы работаем как единый корпус. Не как сброд, не как одиночки, не как герои, которым нужно всё самим. — Он посмотрел на Жана. — Капитаны прикрывают новобранцев. Новобранцы слушают капитанов. СЛК работают на флангах. Если кто-то решит, что он круче всех и полезет вперёд — я лично сниму с операции и отправлю чистить сортиры до конца жизни. — В голосе появилась усмешка. — Ясно?              По строю пробежал сдержанный смешок. Напряжение чуть отпустило. Армин остановился. Ещё раз окинул всех взглядом — своих, родных, тех, с кем ему предстояло идти в этот ад.       — Всё. Приказ по отрядам. — Голос снова стал жёстче, но без прежнего холода. — Отряды два и три — участвуют в операции. Расходитесь, ждите приказаний в казармах. Остальные, кроме Элис Лангер, — он перевёл взгляд на Верда, который стоял во втором ряду, — под командованием Верда занимаются кладбищем. Закончить восстановление к вечеру. Элис — остаёшься на базе, помогаешь Вайсу с бумагами и ранеными. В строй пока нельзя. Элис дёрнулась было возразить, но встретилась взглядом с Армином и осеклась. Кивнула. — А теперь, — Армин повернулся к группе офицеров, — лейтенант Фальк, Жан, Конни, Райнер — через десять минут в моём кабинете. Карты, план, распределение. Опоздавших не жду.       Он развернулся и пошёл к штабу. Сзади послышался топот расходящихся строев, негромкие голоса, лязг оружия. Начиналось. Он не дождался салюта, как должно было быть по протоколу, ему не нужно было это вытянутое уважение. Он точно знал, кто его уважает, а кто лишь делает вид, кто просто находится здесь по принуждению, но пока всё шло по его плану, ему большего и не нужно было.       В голове, где-то на самом дне, всё ещё сидела мысль о Леви. Но теперь она была не парализующим страхом, а просто фоном — постоянным, как гул генератора, как боль в старом ранении. Он жив. Он очнётся. Он с ним поговорит. Потом.       Армин толкнул дверь штаба и шагнул внутрь. В просторном кабинете вдруг стало меньше воздуха. Карты уже разложили на столе, придавлены по углам кружками, пепельницей, тяжёлым пресс-папье в виде снаряда.       Олли Фальк стоял у окна, сложив руки на груди. Он не сел за стол — демонстративно остался в стороне, наблюдая. Армин не стал настаивать. Жан и Конни стояли возле стола. Райнер стоял у двери, прислонившись плечом к косяку, — уже привычка его в качестве телохранителя: контролировать вход и выход.       — Я рад, что вы так быстро пришли. — Он подошёл к столу с картой. — Итак, две базы, — начал он без предисловий. — Первая, основная, — здесь. — Он ткнул карандашом в точку на востоке, километрах в пятнадцати от города. — Заброшенная каменоломня. Сверху — пара ветхих строений, под землёй — развитая система штолен. По данным Хитч, там основное скопление людей и оружия. И главное — там заминирован весь фундамент. Конни присвистнул сквозь зубы.       — То есть мы заходим — и взлетаем?       — Если зайдём неправильно — да, — спокойно ответил Армин. — У них там система: основной вход, два запасных и, предположительно, аварийный лаз на случай обвала. Входы, скорее всего, тоже под контролем. Любое неосторожное движение — и они подрывают всё к чертовой матери.       Райнер шагнул ближе, всматриваясь в карту.       — Мины на входе или по всему периметру?       — По периметру, — Армин провёл карандашом линию. — Вот здесь, здесь и здесь. То есть в радиусе ста метров от основного входа — сплошное минное поле. Внутри, в штольнях, тоже есть сюрпризы, но основная угроза — снаружи. Они не дураки, понимают, что мы придём.       — Сапёры нужны, — подал голос Олли впервые.       — У меня нет сапёров, — Армин поднял на него глаза. — На эту базу есть только вы, я и десять человек СЛК. — Он выдержал паузу. — И есть Райнер, который в Марли сталкивался с минными полями не раз.       Все посмотрели на Райнера. Тот кивнул, не меняясь в лице.       — Было дело. Но это не значит, что я умею разминировать любой заряд с закрытыми глазами.       — От тебя и не требуется разминировать всё, — сказал Армин. — Твоя задача — определить тип мин, понять, как они активируются, и найти проход, который оставили для себя сами радикалы. Потому что он есть. Они же как-то выходят и заходят.       Райнер склонился над картой, изучая пометки.       — Если это каменоломня... там должны быть старые вентиляционные шахты. Ещё со времён разработок.       — Есть, — Армин достал отдельную схему — более старую, выцветшую, с пометками на полях. — Вот. Система вентиляции. Узкая, но пролезть можно. Вопрос — не заминирована ли она.       — Туда минировать смысла нет, — вмешался Олли. Он наконец отошёл от окна, приблизился к столу. — Вентиляция нужна им самим, чтобы дышать, пока они сидят под землёй. Если там рванёт — завалит всё, включая их самих. Не будут они минировать входы и выходы, которыми пользуются.       Армин посмотрел на него с интересом.       — Согласен. Значит, вентиляция — наш шанс.       — Но маленький, — Олли ткнул пальцем в схему. — Диаметр шахты — полметра, не больше. Пролезет только худой и без оружия.       — Значит, заходить будем с двух сторон, — подхватил Армин. Карандаш снова забегал по карте. — Основная группа — через вентиляцию. Задача — проникнуть внутрь, заблокировать систему подрыва, обезвредить тех, кто сидит на детонаторе. Вторая группа — снаружи, ждать сигнала. Как только внутренние дают «чисто» — внешние заходят через главный вход, зачищают остатки.       — Кто идёт через вентиляцию? — спросил Жан.       — Я, — сказал Армин. — И пара новобранцев. Олли поведёт своих.       Конни дёрнулся.       — Ты, командующий, в такую дыру? А если там завал?       — Если там завал, — Армин посмотрел на него спокойно, — то без разницы, кто там. Главное, чтобы внешняя группа успела сделать свою работу, пока внутренняя отвлекает внимание. — Он перевёл взгляд на Олли. — Ваши люди готовы к такому? Олли помолчал. Потом коротко кивнул.       — Мои люди готовы ко всему. Не впервой.       — Отлично. — Армин повернулся ко второй карте. — Теперь вторая база. Здесь, в старом пакгаузе у железной дороги. Там склад оружия и, по данным, человек двадцать — двадцать пять. Вооружение только огнестрельное, мин нет. Но есть вышки с наблюдателями и пулемётные гнёзда на крыше.       Жан подался вперёд.       — Сколько нас?       — Ты, Конни, десять СЛК и семь наших. — Армин посмотрел на него в упор. — Этого достаточно, если работать грамотно. Вы заходите с трёх сторон. Олли оставит со своей группой сержанта — тот поведёт людей. Твоя задача — взять склад тихо, без шума, пока мы не начали основную операцию на каменоломне. Если на складе поднимут тревогу раньше времени — радикалы на первой базе успеют нажать кнопку.       Конни нахмурился.       — То есть мы должны быть тише мышей, пока вы там под землёй ковыряетесь?       — Именно, — подтвердил Армин. — Как только мы даём сигнал — вы можете работать открыто. Но до сигнала — тишина. Полная.       — А если не получится тихо? — спросил Жан. Жан и Конни переглянулись.       — Тогда мы все взлетим на воздух, — ровно ответил Армин. — Поэтому постарайтесь, чтобы получилось.       — Главарей брать живыми, — вдруг начал Олли. — Это подтверждено?       — Это приказ, — жёстко сказал Армин. — Живыми. Во что бы то ни стало. Нам нужны языки. Имена. Связи. Доказательства того, что это не просто кучка бешеных фанатиков.       — Если они будут сопротивляться?       — Вяжите, вырубайте, стреляйте по ногам, делайте что угодно, но чтобы дышали и могли говорить. — Армин обвёл взглядом всех. — Это важно. Если мы возьмём главарей мёртвыми       — Форстер скажет, что мы их подставили, убили свидетелей, заметаем следы. Понимаете?       — Понимаем, — буркнул Конни.       — Ещё вопросы?       Вопросов не было. Картина сложилась воедино, и теперь каждому предстояло её ещё обдумать, чтобы всё улеглось в голове. Каждый отвечает за чёткую задачу, от каждого зависит результат миссий, и у каждого не было права тащить личные счёты, проблемы и горести на поле боя.       — Тогда действуем по плану. Выдвигаемся за три часа до рассвета. Идите, заканчивайте приготовления, — приказал Армин. — СЛК уже готовы, наши собираются. Жан, Конни — проследите, чтобы новобранцы не обосрались от страха раньше времени.       — Сделаем, — кивнул Жан.       Все задвигались, засобирались. Райнер первым вышел за дверь, за ним — Олли, даже не кивнув на прощание. Конни хлопнул Жана по плечу и тоже вышел.       Жан задержался.       Он стоял у двери, уже взявшись за ручку, и смотрел на Армина. Тот стоял у стола, склонившись над картой, — собирал бумаги, сворачивал схемы, готовился к выходу. Чувствуя взгляд, поднял голову. Встретились глазами.       Армин смотрел долго. Оценивающе. Как смотрят на того, с кем предстоит идти в бой и от кого зависит слишком многое. Армин задавался немым вопросом и знал, что Жан его считывал хорошо. Тот самый, который он решил не задавать вслух, потому что словами его не выразишь.       Ты готов? Голова на месте? Выдержишь? Не сорвёшься, когда увидишь их? Не бросишься вперёд, подставляя всех? Справишься без меня, без Леви, без подстраховки?       Жан выдержал этот взгляд. Не отвёл глаз. Чуть заметно сжал челюсти — там, где под кожей ходили желваки. Выдохнул. И кивнул. Готов. Микаса будет мирно спать, мама, возможно, в это время уже встанет и будет хлопотать на кухне, пока он будет пролезать в штаб монстров, осквернивших память его друзей.       Армин кивнул в ответ. Чуть расслабил плечи — на миллиметр, незаметно со стороны, но Жан увидел. Увидел и понял: всё правильно. Он в строю. У него есть голова на плечах. И он сделает.       Жан вышел, прикрыв за собой дверь, а Арлерт так и остался один. Постоял ещё минуту, глядя на карту, на схемы, на этот разложенный кусок будущего, которое должно было случиться через несколько часов. Потом собрал бумаги в планшет, застегнул мундир, поправил ремень с кобурой.       Подошёл к окну. Посмотрел на плац — там уже строились люди, серые мундиры СЛК мешались с серо-зелёной формой разведки, кто-то таскал ящики с патронами, кто-то проверял оружие, кто-то просто стоял и смотрел на небо. Он понимал этих бездельников-новобранцев. Хорошо помнил ту самую передышку перед бурей, когда все понимали, что скоро накроет, и хотелось просто вздохнуть свежего вечернего воздуха.       Тяжело вздохнув, Армин почти вылетел из кабинета. Дверь с грохотом ударилась о стену, едва не слетев с петель. Он бежал в лазарет. Сейчас. Он этот вопрос не станет откладывать на потом. Хотел зайти после миссии, хотел унять свой гнев. Но нет. Даст ему выход. Ибо это возмутительная оплошность майора. Арлерт влетел в крыло лазарета. Две медсестры, попавшиеся на пути, шарахнулись в стороны, прижимая к груди подносы с бинтами.       — Где Вайс? — бросил Армин на ходу.       — В... в ординаторской, господин командующий, — пролепетала одна, указывая дрожащей рукой в конец коридора.       Армин не стал благодарить. Просто пошёл — быстрым, злым шагом, от которого половицы жалобно скрипели. Ординаторская — маленькая комнатушка, заваленная бумагами, склянками, инструментами. Вайс сидел за столом, что-то писал в журнале. Поднял голову на звук распахнувшейся двери — и, видимо, по лицу Армина всё понял сразу.       — А теперь, — Армин шагнул внутрь, остановился в двух шагах от стола, — про Леви. Какого черта меня не поставили в известность? — Вайс открыл рот, но Армин не дал ему сказать. — Ты понимаешь, что он — майор Разведкорпуса? Что он — член комиссии? Что без него вся эта структура — и комиссия, и совет, и половина операций — просто разваливается? Что он, в конце концов, мой друг и я имею право знать, если ему режут ногу без наркоза?! Вайс выдохнул. Положил ручку, отодвинул журнал. Посмотрел Армину прямо в глаза — устало, но без страха.       — Я понимаю ваше возмущение, командующий. Но у меня не было выбора.       — Это какого же хрена у тебя не было выбора? — рявкнул Армин. — Ты мог прийти ко мне. Мог сказать. Мог подождать день, два, пока я вернусь с совета.       — Если бы я ждал день, — ровно ответил Вайс, — майор Аккерман мог потерять ногу. Или жизнь. Воспаление пошло вглубь, осколок резал сухожилия с каждым часом. Ещё сутки — и ходить он бы больше не смог никогда. Даже на костылях. Даже просто двигать ею. Армин замер. Смотрел на Вайса, и злость в его глазах медленно сменялась чем-то другим — может быть, пониманием. Может быть, страхом.       — Насколько всё было плохо? — спросил он тише.       — Плохо, — честно сказал Вайс. — Я не преувеличиваю, командующий. Если бы я не сделал операцию, к вечеру мы бы уже боролись за его жизнь, а не за ногу. Ампутация была бы лучшим исходом.       Армин сжал челюсти. Молчал долго, очень долго. Потом кивнул.       — Где он? — спросил Армин тише.       — В палате. Третья дверь налево. Только...       — Что?       — Он без сознания. Сильные обезболивающие. До вечера не очнётся.       Армин кивнул. Развернулся и вышел, даже не взглянув на Вайса. Тот, помедлив секунду, поднялся и пошёл следом.       Палата Леви была маленькой, но больше и не требовалось на одного человека. Пахло лекарствами, хлоркой и ещё чем-то — чем пахнут больничные палаты, где люди лежат подолгу, между жизнью и смертью.       Леви лежал на узкой койке, заправленной казённым бельём. Глаза закрыты, лицо бледное, острое — осунулся ещё сильнее, чем утром. В левой руке — капельница, трубка тянулась к стеклянной бутыли на штативе. Правая нога замотана бинтами от середины бедра до щиколотки, толстыми, белыми, кое-где проступали бурые пятна.       Одеяло накрывало только часть тела. Ноги от колен и ниже вообще открыты — видно, что Вайс не стал его укутывать, чтобы не тревожить рану. Армин остановился в ногах кровати и долго смотрел. Леви дышал ровно, глубоко и спокойно, но это совсем не говорило о том, что он скоро очнётся и будет как огурчик. Или хотя бы как прежде.       В груди отпустило ещё чуть-чуть. Армин обошёл койку, подошёл к окну. Маленькое, узкое, с видом на стену соседнего здания. Ни неба, ни солнца — только серая кладка и ржавые водосточные трубы. Леви даже в палате умудрился выбрать самое унылое место.       Сзади послышались шаги. Вайс вошёл, встал у двери, сложив руки на груди.       — Сколько он будет в таком состоянии? — спросил Армин, не оборачиваясь.       — До вечера. Я дал сильные препараты, чтобы он проспал самую острую фазу. Когда       очнётся — боль будет, но терпимая. Если будет соблюдать режим, через три дня сможет встать на костыли.       Армин кивнул.       — А этот парень, Ларс... он сделает трость под его руку. Леви сможет держать её тремя пальцами и ходить нормально. — Вайс хмыкнул. — Я ходил к нему, немного посмотрел, поспрашивал, что делает этот мальчишка. — В голосе появились уважительные нотки. — Талант. Если он и правда доделает эту трость, майор будет гораздо мобильнее, чем с обычной. А если в будущем...       — Что — в будущем? — Армин резко обернулся.       Вайс помедлил, но ответил:       — Если в будущем мы решимся на полноценную операцию. Сломать ногу заново, убрать все осколки до единого, поставить кость правильно, дать ей срастись — теоретически он сможет ходить без трости вообще. Вернуться к нормальной жизни. Не к боям, конечно, — Вайс поднял руку, предупреждая вопрос, — но ходить, жить, не мучиться. Это возможно.       — А риск?       — Высокий, — честно сказал Вайс. — Возраст, старые раны, нагрузка на сердце. И главное — полгода строгого режима. Никаких вставаний, никаких нагрузок, никаких... — он кивнул в сторону Леви, — ...подвигов. Сможет ли майор выдержать полгода в кровати, пока всё срастается?       — Не сможет, — усмехнулся Армин.       — Вот и я о том же. — Вайс вздохнул. — Пока оставим как есть. Трость, костыли, обезболивающие. А там — посмотрим.       Армин перевёл взгляд обратно на Леви. Помолчал.       — Обезболивающие, — сказал он вдруг. — Какие именно?       Вайс подошёл ближе, остановился рядом.       — На основе опиатов. Снимают боль полностью, но дают нагрузку на все системы организма: печень, почки, сердце. При длительном применении — привыкание. Зависимость. Ломка, если резко отменить. — Он говорил ровно, без эмоций, как на лекции. — Я буду снижать дозу постепенно, как только острая фаза пройдёт. Если майор будет соблюдать режим — риски минимальны. Если нет — возможны осложнения. Вплоть до отказа органов.       — То есть он может просто не проснуться однажды?       — Может. — Вайс не стал смягчать. — Но я сделаю всё, чтобы этого не случилось.       — В следующий раз, — сказал Армин тихо, пытаясь справиться с росшим внутри волнением, но жёстко, — если кто-то из моих людей, особенно майор Аккерман, собирается лечь под нож — я узнаю об этом первым. До того, как вы возьмёте в руки скальпель. Это понятно?       — Понятно, командующий. Впредь — только через вас, — кивнул Вайс.       — Хорошо. — Армин выдохнул и провёл рукой по лицу. Он повернулся к окну, постоял ещё минуту, глядя на серую стену. Потом снова обернулся. — У меня к тебе ещё одно дело. Не связанное с Леви. В Трост съездить надо. В дом Кирштайнов.       — К Микасе? — уточнил Вайс.       — Да. Проверь её состояние. Посмотри, как идёт восстановление. Мать Жана — женщина сильная, но она не врач. Нужен профессиональный взгляд.       — Сделаю. Когда ехать?       — Прямо сейчас. Лошадь дадут на конюшне.       — Я мигом, командующий.       Он вышел. Армин остался один в палате. Подошёл к койке, сел на стул, который стоял у изголовья. Посмотрел на Леви — на его бледное лицо, на запавшие глаза, на руки, лежащие поверх одеяла.       — Ты идиот, — сказал он тихо. — Старый, больной, упрямый идиот.       Леви не ответил. Продолжал всё так же мирно спать.

***

      Райнер вышел из кабинета Армина и, не оглядываясь, зашагал по коридору. Шаги гулко отдавались в тишине — штаб уже опустел, все разбежались готовиться к операции. Хорошо.       Не надо ни с кем разговаривать. Не надо делать лицо.       Он толкнул тяжёлую, обитую железом дверь хозчасти и вошел. Здесь всегда было тихо. Здесь он прятался, когда становилось совсем невмоготу. Внутри пахло деревом, стружкой и машинным маслом. Ларс стоял у верстака, полностью погружённый в работу. Перед ним лежали какие-то чертежи — карандашные наброски на обрывках бумаги, расчётливые линии, пометки на полях. Рядом — несколько заготовок, деревянных брусков разной толщины, пара уже начатых рукоятей.       Пацан даже не обернулся на скрип двери. Только что-то бормотал себе под нос, водя карандашом по бумаге. Райнер прошёл в свой угол. Самый тёмный, самый дальний, где даже днём царил полумрак. Здесь стоял старый, продавленный стул и маленький столик, заваленный какими-то ящиками. Его личное пространство. Угол, где можно было просто посидеть в тишине.       Он сел, прислонился спиной к холодной стене. Несколько секунд просто смотрел, как Ларс работает, причём настолько уверенно, будто делал это всю жизнь. Десять лет. Пацан. А уже понимает в дереве больше, чем Райнер понимал в войне в свои десять.       Габби. Фалько.       Они были там. В лагере «Зета-7». В эпицентре. Когда рвануло — когда сто восемьдесят семь человек погибли за секунду — они были где-то там. Может, в складе, куда пришлась основная волна. Может, в медпункте. Может, просто проходили мимо. Райнер не знал. Никто не знал. Их искали — три дня уже искали — и не нашли. Ни тел, ни следов, ни слухов. Просто исчезли.       А вдруг они живы? Вдруг лежат где-то раненые, без помощи, без еды, без воды? Вдруг их завалило обломками и они ждут, когда кто-то придёт? Райнер сжал кулаки так, что ногти впились в ладони. Он не мог уйти. Не мог бросить всё и рвануть туда, перекопать каждый метр, найти их, вытащить, спасти. Потому что если он уйдёт — это будет дезертирство. Армина посадят. Или расстреляют. За то, что не уследил. За то, что доверился марлийцу. За то, что вообще дал ему шанс.       Форстер только этого и ждал...       А мать? Тётя? Дядя? Может, живы. Может, нет. Пик. Раненая. С обожжённым лицом. Она, скорее всего, ещё не пришла в себя и понятия не имеет об отце.       Райнер провёл рукой по лицу. Ладонь была мокрой — он даже не заметил, когда вспотел. А он должен сидеть здесь. Ждать приказов. Идти на какую-то операцию. Он ненавидел себя. Ненавидел эту комнату. Ненавидел этого пацана, который спокойно строгал свои рукояти, будто мир не рухнул. Ненавидел Армина.       Армин.       Райнер вдруг поймал себя на мысли, что последние дни командующий ходит как заведённый. Отдаёт приказы, проводит советы, говорит речи — и всё это будто на автомате.       Армин молчит. Молчит про Габи и Фалько. Молчит про Пик. Молчит про то, что Леви сейчас валяется без сознания после дурацкой операции. Молчит про Микасу, которую увезли в Трост, потому что даже там не безопасно. Молчит про всё.       И Райнер не знал, что хуже — когда Армин говорил эти свои ледяные речи или когда молчал, глядя сквозь него. Он тоже сломлен. Просто не показывает. Не имеет права. Райнер вдруг вспомнил, как Армин смотрел на Леви в карете после Совета. Как смотрел на Элис в лазарете. Как смотрел на Жана перед выходом. В этом взгляде было что-то... похоронное.       Будто он прощался. Будто готовится к тому, что может не вернуться.       Или к тому, что придётся кого-то потерять.       Райнер сжал челюсти. В груди колотилось, в висках стучало. Хотелось заорать. Хотелось пробить стену кулаком. Хотелось сорваться с места и бежать — в лагерь, в Марли, куда угодно, лишь бы не сидеть здесь, не ждать, не делать вид. Но он сидел. Потому что если он сорвётся — подставит Армина. Если подставит Армина — проиграют все. Если проиграют все — Габи и Фалько, даже если они живы, погибнут. Мать погибнет. Тётя и дядя погибнут. Если ещё не погибли. Пик погибнет.       Он должен держаться. Должен быть по-настоящему бронированным. Должен.       Рука сама потянулась к ящику стола. Пальцы нащупали знакомую холодную поверхность. Фляга. Тяжёлая, металлическая, старая — ещё с марлийских времён. Райнер открутил крышку. Поднёс к губам. Сделал глоток. Обжигающее тепло разлилось по горлу, по груди, по животу. Самогон. Крепкий, мутный, пахнущий хлебом и сивухой. То, что гонят в трущобах из чего попало и продают за копейки. Он сделал ещё глоток. Потом ещё. Мысли стали вязкими, медленными, как патока. Хорошо. Пусть будут вязкими. Лишь бы не острыми. Лишь бы не резали.

Габби. Фалько. Мать. Пик.

      Картинки мелькали перед глазами — лица, голоса, моменты. Вот Габи кричит «Замкомандира Браун!» и бежит к нему сломя голову. Вот Фалько мнётся у двери, не решаясь заговорить о чём-то важном. Вот Пик смеётся — своей фирменной, граничащей со вселенской усталостью смехом — закапывая его в песок. Вот мать плачет, когда он уходил в последний раз.       — ...а если сделать рукоять чуть уже, то три пальца ложатся идеально, я проверял...       Райнер вздрогнул. Голос Ларса выдернул его из омута. Он быстро, почти рефлекторно, убрал флягу в ящик и задвинул его ногой. Сердце колотилось где-то в горле. Ларс стоял рядом. Смотрел на него своими огромными серыми глазами. В руках — недоделанная рукоять для трости, макет.       — А почему вы тут сидите в темноте? — спросил Ларс.       — Отдыхаю, — буркнул Райнер.       Ларс кивнул, принимая ответ. Помолчал, разглядывая рукоять, потом поднял глаза на Райнера.       — А вы правда были бронированным титаном?       Райнер опешил. Смотрел на пацана, не веря своим ушам.       — Чего?       — Ну, бронированный титан, — Ларс пожал плечами. — Я слышал, как солдаты говорили. Вы, капитан Спрингер, капитан Кирштайн... вы все были титанами или воевали с ними. А вы — именно бронированный. Это же круто, наверное?       Райнер молчал. Слова застряли в горле, царапая, мешая дышать.       — С чего ты взял, что это круто? — спросил он наконец. Голос сел, охрип.       — Ну, — Ларс задумался, подбирая слова, — сила. Мощь. Никто не мог вас остановить. Вы могли крушить стены, ломать всё вокруг. И выглядели... — он запнулся, подыскивая слово, — внушительно. Броня же. Красиво.       Райнер смотрел на него и видел другое.       Он видел стену Марии, которая рушится под его ударами. Видел людей, которые разбегаются в панике, давят друг друга, гибнут под камнями. Видел солдат, которые пытались его остановить — и умирали, раздавленные, разорённые, сплющенные в лепёшку. Он слышал крики. Детские. Женские. Стариковские. Крики тех, кого он убивал, просто проходя мимо. Сколько их было? Он не считал. Никогда не считал. Потому что если начать считать — сойдёшь с ума.       — Ты ничего не понимаешь, — сказал Райнер. Голос дрогнул, сорвался. Он подался вперёд, вцепившись руками в колени. — Ты был мелким пиздюком, когда титаны исчезли. Ты их никогда не видел. Не знаешь этого страха. Не знаешь, что значит смотреть, как стена падает, и понимать, что это ты её сломал. Что люди гибнут — и это ты их убил. Тысячи. Десятки тысяч. — Он дышал тяжело, прерывисто. — Не смей говорить, что это круто. Ты не знаешь.       Он замолчал. В груди колотилось, в глазах темнело. Самогон ударил в голову, смешиваясь с яростью, с болью, с бессилием. Ларс стоял и слушал. Не отшатнулся, не испугался. Просто стоял, смотрел своими спокойными глазами.       Потом медленно подошёл к верстаку. Взял нож для резьбы по дереву. Повертел в руках. Посмотрел на Райнера.       — А какая разница? — спросил он.       Райнер замер.       — Солдаты тоже убивают, — продолжал Ларс. — Много убивают. Вы же сами сегодня собираетесь на базы — убивать радикалов. А они люди. На вид такие же, как вы. А бронированный титан — он хотя бы выглядит по-другому. Внушительно. — Он пожал плечами. — А люди убивают друг друга каждый день, и никто ничего не говорит. Людей почему-то не ненавидят всех поголовно. А титанов ненавидят, хотя они, может, и не хотели убивать.       Райнер смотрел на него. На этого десятилетнего пацана, который только что сказал то, над чем он сам думал годами, но не мог сформулировать. Титанов ненавидят, хотя они, может, и не хотели убивать. Имир. Гальярд. Марсель. Они не хотели. Их просто сделали такими. Марсель погиб первым. Раздавленный челюстями чистого титана, который даже не понимал, что делает. Гальярд... Имир...       А он, Райнер Браун, бронированный титан, сидит сейчас в тёмном углу хозчасти, пьёт самогон и пытается забыть, сколько людей убил в облике, который этот пацан называет «красивым».       — Ты... — начал Райнер и замолчал. Слова кончились. Не осталось ничего, кроме тишины и этого взгляда — спокойного, детского, но такого взрослого.       Ларс положил нож на верстак. Повернулся к своей рукояти, взял её, покрутил в руках, проверяя на вес.       — Я доделаю завтра к вечеру, — сказал он буднично. — Майору понравится. Она удобная.       Райнер сидел неподвижно. Смотрел в одну точку перед собой — туда, где в полумраке угадывались очертания ящиков и инструментов. Ларс уже снова работал. Стружка летела из-под резца, падала на пол, пахло свежим деревом, а он продолжал сидеть в своём углу и молчать. Молчать и смотреть на этого не по годам мудрого пацана. Его устами...?