Разлом

      Катя чувствовала себя сломленной. И своё падение переживала, как простуду — на ногах.       Уже на следующий день, будто ничего не случилось, она вышла на работу — к Юлианне. Ношу «Зималетто» повесила на Колю. Он всё рвался к бóльшему количеству обязанностей — сейчас настал идеальный момент. Ни видеть, ни слышать Воропаева она не хотела.       Она раз за разом прокручивала в голове его слова. Не по своей воле — просто мозг не отпускал. Обиднее всего было понимать, что отчасти он прав. Или нет, он прав во всём.       Катя так старательно в последние месяцы приводила себя в порядок и внутри, и снаружи, но никогда не думала о том, как это выглядит со стороны — как попытка «влиться» и «понравиться». Становилось стыдно, что она даже на мгновение поставила себя рядом с этими людьми — с теми, кто никогда её не примет только потому, что она другая.       Слова Александра так врезались в сознание, что даже заботливая и улыбчивая Юлианна начинала раздражать. Становилось не по себе. — Ты чего, Катюш? — Виноградова подошла к застывшей у окна девушке. — Ничего, — сухо ответила та. — Просто задумалась. — Всё в порядке? — Работаем, — коротко сказала Катя и вернулась за стол.       Юлианна поняла, что с ней что-то происходит, но лезть не стала.       Дни шли, а решимость вернуться в «Зималетто» так и не появлялась. Но совсем без участия Пушкаревой там не могли обойтись — уж слишком многое она взвалила на себя. Телефон постоянно разрывался от звонков Зорькина, который при всём желании не мог так быстро вникнуть в разнообразный пул её обязанностей.       Телефон снова зазвонил. — Да, Коль, — ответила она. — Катерина Валерьевна, — хорохорился Зорькин, явно кто-то его слушал, — день добрый! Уточните, пожалуйста, когда вы договаривались с «ИнТекс» на первые поставки? — Через неделю всё будет у нас. То есть у «Зималетто», — поправила она себя.       Николай передал ответ Воропаеву. — Отлично, — послышался его голос. — И передайте своей подружке, что её отсутствие не освобождает её от ответственности.       Ладонь сама сжалась в кулак, в висках забарабанило. Захотелось бросить трубку, но она сдержалась. — Спасибо, всего доброго, — подытожил Зорькин. — Пока, Коль, — ровно сказала Катя и отключила звонок.       Чувства прожигали изнутри, рвались на волю. Хотелось поделиться с кем-то, кто сможет понять. Но кто? К тому же Катя испытывала невероятный стыд. Такое сложно говорить даже самым близким. Поэтому на вопросы Андрея о её делах она отвечала усталой улыбкой и не вдавалась в подробности.       К тому же в последнее время Жданов будто менялся. Он работал с интересом, таскал домой папки с документами, просил помощи с расчётами. Это было в радость: она видела, как светится её любимый человек, как увлечён новым проектом. Не хотелось ничего рушить — только поддерживать. — Я горжусь тобой, — тихо шептала она, наблюдая, как он работает.              Наступил день еженедельного совета. Как Пушкарёва ни пыталась уговорить друга пойти вместо неё — не смогла. Зорькин возмущался, что в такой обстановке работать невозможно, сравнивая сотрудников со стаей голодных волков. Катя мысленно согласилась — но это означало лишь одно: идти придётся самой.       Собрав себя по кусочкам, она вошла в зал. Её мутило от мысли, что там будет Воропаев. Не смотреть на него — единственный выход. Ещё одного взгляда она не выдержит.       Но его ещё не было.       Она села подальше, напротив Киры, которая увлечённо шепталась с Клочковой. Что здесь делает Вика? Видимо, привело что-то действительно из ряда вон: риск столкнуться с Александром, который при малейшем удобном случае срывал на ней злость, был слишком велик.       Катя уткнулась в чистый лист блокнота. — Да быть не может! Ты уверена? — шептала Кира. — Говорю тебе, у лифтов. Минут десять назад, — торопилась Вика. — Да не может быть… — Не верь. Но это точно она! Может, до сих пор там целуются. Эта Анна Сергеевна… я таких знаю. Своего не упустит. Да ты на Жданова посмотри — светится ходит.       В висках стукнуло.       «Бред. Спокойно». — Добрый день, господа, — прозвучал голос Воропаева.       Вика мгновенно исчезла.       Катя подняла глаза — ровно в тот момент, когда Александр посмотрел на неё. Внутри всё провалилось ледяной волной. Будто снова запахло дымом его сигарет.       Она резко отвернулась.       Всё прошло как всегда спокойно. Она держалась. На Воропаева не смотрела. Внимание само тянулось к Андрею.       Он опоздал, но это ничего не значило.       Вёл себя спокойно, уверенно, даже расслабленно — и это тоже ничего не значило.       После собрания он, как часто бывало, поцеловал её, пока никто не видел, и позвал к себе на вечер. Никаких изменений. Или только казалось?       В тот вечер Андрей много говорил, смеялся — был похож на себя давнего, до проблем, до инструкции. Катя кивала, но не слышала ни слова. — А у тебя с ней серьёзно? С Анной? — вопрос вырвался сам.       Тишина разрезала воздух.       Он замер. Даже не моргнул — только взгляд беспокойно скользил по её лицу.       Потом тяжело выдохнул, глядя мимо. — Она… просто оказалась рядом, — хрипло сказал он.       Катя округлила глаза. — Да ты, блять, шутишь, — тихо произнесла и нервно рассмеялась.       Мгновение — и тишина снова обрушилась.       Жданов что-то объяснял, но Катя уже не слышала. Быстро собрала вещи и вылетела за порог. Бежала, словно спасаясь от дикого зверя. Замёрзшими пальцами вызвала такси, оглядываясь на дверь — только бы не догнал. Не теперь.       Дома её встретила тишина. Пушкарева положила связку ключей на столик в прихожей — звук эхом разнесся по квартире. Не включая свет, она прошла в гостиную. Села на диван, в голове крутилась только одна мысль:       «Тут нам было бы хорошо».       Это был её сюрприз. Сегодня она хотела сказать Андрею, что съехала от родителей и сняла квартиру — ту, где они могли бы жить вдвоём: засыпать, просыпаться, ругаться, покупать мебель, готовить на кухне.       Катя медленно провела рукой по шву дивана. Пальцы дрогнули.       «Как можно было так ошибиться?»       Ответа не было. Только звон в висках и пустота внутри. Она оглядела комнату: слишком тихо, слишком пусто, слишком одиноко. — Добро пожаловать домой, — прошептала она.       Утро добрым не было. Катя заснула прямо на диване, в одежде. Тело ломило, голова гудела от слёз. Она пошла на кухню и сварила кофе.       С первыми лучами солнца вернулись воспоминания.       Жданов. Сначала стало смешно — над собой, над наивностью, с которой она так легко простила его тогда, в день совета, над тем, как искренне поверила. Потом стало противно — как давно он с ней? С переезда на производство?       «Она просто оказалась рядом».       И всё слилось в одно — злость.       Разве она сама не была рядом? Разве она не делала всё, чтобы исправить его ошибки? Вдруг стало обидно за родителей. Её новая квартира — новая свобода — далась с боем. С самым громким скандалом в стенах их дома. Отец до сих пор с ней не разговаривает — и всё ради кого?       Катя поставила пустую чашку на подоконник и оглядела полупустую кухню.       Телефон звякнул. Зорькин спрашивал, пойдёт она сегодня в «Зималетто», или снова пошлёт его. — Гребаное «Зималетто», — выдохнула она и задумалась.       Почему бы не прийти самой? Сколько можно бояться Воропаева? Кто он вообще? Разве он не заложник обстоятельств? Тех, в которых Катя давно стала хозяйкой?       Да, Александр знает про неё и Жданова. Да, догадался, что Андрей бросил Киру из-за неё. Да, он читает людей, выискивает слабости.       Значит, остаётся одно — лишить себя слабостей. Пусть захлебнётся собственным ядом.       Вдруг Кате стало кристально ясно: эти люди путали её доброту с отсутствием характера.       Пушкарёва взяла телефон и написала:       «Не надо, я сама».       Душ. Одежда. Макияж. Такси. И это грёбаное «Зималетто».       Катя уверенно направилась к президентскому кабинету. Доказывать было нечего.       Она проигнорировала секретаря и вошла без стука.       Александр поднял на неё удивлённый взгляд. — Добрый день, Александр Юрьич, — она широко улыбнулась. — Добрый, — кивнул он. — У меня встреча через пару… — Я ненадолго, — резко перебила Катя. — Просто хотела предупредить: ещё одно слово в мой адрес — любое, не по работе — и «Зималетто» рухнет быстрее, чем вы успеете моргнуть.       В кабинете повисла звенящая тишина.