Переворот

      В кабинете было тихо. Александр стоял у окна и курил вторую сигарету подряд. Дым стелился по стеклу, размывая отражение.       Только что закончилась встреча — и он не мог вспомнить ни одной её детали.       Пепел соскользнул на пол. Воропаев выдохнул и заметил, что правая рука дрожит.       Сжал пальцы — не помогло. Сжал сильнее, до боли в костяшках. — Да что за… — прошипел он и вдавил сигарету в переполненную пепельницу.       Дрожь не проходила.       Перед глазами снова всплыл её взгляд — спокойный, твердый.       «… рухнет быстрее, чем вы успеете моргнуть», — отозвалось внутри.       Он резко шагнул к столу, схватил стакан воды и выпил до дна. Не помогло.       Подошёл к стеллажу, плеснул себе виски, залпом осушил и громко выдохнул. Легче не стало — злость только усилилась.       Кто она вообще такая, чтобы так с ним разговаривать? Кто дал ей право вести себя так уверенно? Кто дал ей право… не бояться?       Перегнул — не перегнул. Какая разница? Это жизнь: если упал — вставай. И она встала.       Мысль душила.       Он сел в кресло и уставился в монитор — пытаясь переключиться. Пальцы застучали по клавиатуре, но дрожь никуда не делась. Словно чем сильнее он пытался избавиться от неё, тем отчетливее она становилась.       Выругавшись, он посмотрел туда, где она стояла час назад.       Провёл ладонью по лицу, пытаясь собрать мысли. Он всегда контролировал всё вокруг. Никто ещё ни разу не осмеливался сопротивляться — до сегодняшнего дня.       Она не дрогнула. Не испугалась.       Её слова — ничто, их можно было раздавить. Он много раз делал это. Но то, как она их произнесла… Уже давно никто не смотрел на него так прямо. Не снизу вверх. И это пугало.       Контроль — его единственная стратегия — рассыпался. Он ненавидел чувство, поднимавшееся изнутри: опасное, липкое. Слабость.       Он резко встал, оттолкнув кресло — оно ударилось о стену. Дрожь в руках наконец отступила, смытая вспышкой ярости. Но вместо облегчения поднялась пустота. И страх. Не за компанию. Не за власть. За себя.       Он прошёлся по кабинету, будто искал место, где можно дышать.       В окне отражался незнакомый человек — напряжённые плечи, резкие движения, взгляд, который не задерживался ни на чём.       Он снова сел, положил руки на клавиатуру — будто хотел вернуть способность мыслить. Пальцы подвели. Мелкая вибрация под кожей — унизительно реальная.       Память ударила резко, будто кто-то дёрнул за нерв.       Ему было восемь, когда отец впервые сказал:       «Сломают — значит, сам виноват».       Вывод был прост: первым ломать безопаснее. Научился не показывать себя.       Он сжал зубы, чувствуя, как поднимается старая холодная волна.       Она просто вывела его из себя. Это пройдёт. Но уже давно никто не задевал его так сильно.       Да, она имела право это сказать. Да, могла. Он заслужил. Но почему тогда не отпускает?       Он давно наблюдал за ней. С иронией смотрел на её попытки «вписаться», стать «одной из». Его бесило, как легко она предавала себя ради одобрения. Имело ли это значение? Конечно, нет. Но всякий раз, видя её, что-то на уровне инстинкта заставляло останавливаться. Потом этот Жданов, Юлианна — Пушкарёва всегда была под чьим-то контролем. Чьим-то, но только не его.       Злость кипела.       Он прикрыл глаза ладонью, слушая собственное дыхание — резкое, неровное, чужое. Ничего не проходило: ни злость, ни страх, ни пустота. Хотелось выйти из кожи, сбросить её как панцирь.       Он посмотрел на часы — до благотворительного вечера оставалось меньше двух часов. Толпа. Шум. Зал лицемерия.       Ему нужна была броня.       Он взял пиджак, словно надевая щит, и вышел.       В коридоре «Зималетто» гудели голоса — смех, хлопанье дверей, запах духов и кофе. Люди говорили что-то мимоходом, но Александр не слышал. Всё вокруг вибрировало, а внутри была тишина — вязкая, давящая.       В машине он поймал своё отражение в зеркале заднего вида: резкие скулы, жесткая линия губ, взгляд, обещающий бурю.       «Соберись», — приказал себе.       Но сердце ударяло слишком громко.       Шум большого зала ударил сразу — сцена, свет, хруст бокалов, шелест тканей, фальшивые улыбки. Торжественный спектакль.       Он шёл сквозь толпу: кивки, рукопожатия, автоматические фразы. Раньше это спасало. Сегодня — нет.       И вдруг взгляд зацепился за знакомую фигуру. Бокал в её руке. Расправленные плечи. Высоко поднятая голова. Она смеялась — и этот смех ударил сильнее, чем её слова.       Он остановился — слишком резко, будто предал себя. Вдруг захотелось развернуться и уйти. Но он сдержался, размял шею и шагнул навстречу. — Добрый вечер, Катерина, — голос звенел спокойствием. — Добрый, — она улыбнулась вежливо, но напряглась. — Стоит говорить, что не ожидал вас увидеть? — Стоит ли мне говорить, что я не ожидала встретить вас здесь? — она перехватила бокал и посмотрела прямо.       Александр легко улыбнулся: — Туше, — и отпил виски. — Господи, вот ты где! — к ним подскочила взволнованная Юлианна, не замечая Александра. — Ты уже поговорила с журналистами? Всё хорошо?       Катя на секунду растерялась, посмотрела на Воропаева и ответила: — Всё в порядке. Не переживай. — Отлично, Катерина!… О-у, — только теперь Юлианна заметила его. — Привет. Какими судьбами? — Решил проникнуться благими делами, — сухо бросил он и оглядел зал. — Славно! — сказала пиарщица и растворилась в толпе.              Молчание повисло между ними. Никто не уходил. — Трудитесь вместе с Виноградовой? — спросил Александр. — Если это имеет значение, — она чуть повернулась, будто собиралась уйти, но осталась. — А где же ваш сопровождающий? — он растянул губы в самодовольной улыбке.       На мгновение ему показалось, что в её глазах мелькнуло сомнение. Только показалось. — Вы уверены, что этот вопрос относится к работе? — холодно спросила она.       Он сглотнул. — Видите ли, некоторое время назад вы так любезно указали мне на ошибку — и я её исправила, — с усмешкой сказала она. — Сопровождающего больше нет.       Она прошла мимо, слегка задев его плечом.       Он смотрел ей вслед.       Если это была слабость — он уже погиб.